Прикоснуться к себе — значит признать, что Лирен Аверрис победила. Что она завладела его руками, телом, сердцем, волей. Всем его существом.

Если Ашриэль и был самодуром, то только в вопросе ее удовольствия, скрупулезно фиксировал, сколько, чего, куда, зачем, но неизбежно срывался, стоило Лирен чуть-чуть надавить, натянуть поводок — двигался резче, ломаясь, рыча от бессилия, ну что мужчина, разве не прелесть.

Эва сжала пальцы на краю столешницы. Где-то глубоко внутри она уже знала: дело было не в девчонках, записках или глупых рассказах. Дело было в ней. В том, что она смотрит на него иначе, чем раньше. В том, что его голос теперь заставляет сердце биться чаще. В том, что она ревнует не как подруга — а как кто-то, кто не имеет на это права. И если Ливий когда-нибудь приведёт в их компанию другую — не гипотетическую, а настоящую, — она не выдержит.

Стыд душил её годами, пока не превратился в чудовищное, ядовитое облегчение. Когда муж сам отдает тебя другому, правила перестают существовать. Один резкий толчок — и прошлая жизнь рассыпается прахом на полированном дереве стола. Лирен больше не боится падения. Она хочет, чтобы Сайлен смотрел. Хочет, чтобы он видел, как неистово она может принадлежать не ему.

Аверрис больше не могла терпеть. Ей нужна правда — твердый ответ, согласие, кивок, выкрик — что угодно, кроме липкой засасывающей пустоты. Она больше не выдержит ни минуты молчания, ни одного вечера в размышлениях о чувствах мужчины, что еще месяц назад был призраком, тенью, туманной дымкой над Разломом. Лирен клялась никогда не забывать о долге — бороздить моря, но теперь она хотела исследовать новый водоем — внутренний мир Ашриэля Карна.