Молчание и Мука

Это было в ноябре, под вечер. Стояла прохлада. Одна молодая девушка возвращалась в свою наёмную комнату на Гражданской улице в Ленинграде. В городе было мокро, люди казались угрюмыми, занятыми и деловыми. Девушка находилась в каком-то раздражительном состоянии, похожем на манию. Она шмыгала носом и покашливала — несмотря на болезненный вид, её можно было бы назвать ипохондриком. Одежда её была слишком тонкой, чтобы согреться, а денег совсем не осталось. На ней были чёрное пальто, синяя юбка, чёрное пальто, туфельки с ремешком на маленьком каблуке и носочки. Пальто и юбка — да и всё остальное — выглядели поношенными и рваными. Кстати, стоит заметить, что внешне она была довольно привлекательна: острые черты лица, но не лишены нежности, худощавая, фарфорово бледная, среднего роста или чуть выше. У неё были восхитительные, почти чёрные глаза и тёмно-русые волосы до лопаток с чёлкой. Она возвращалась от матери и брата. Несколько недель назад её отчислили, и, узнав об этом, мать решила, что дочери стоит побыть рядом, пока та не успокоится. Отчислили её из-за нехватки средств, и именно это гложило бедную студентку. Ведь училась она не жалея себя, а тут — отчисление из-за каких-то бумажек! И мать, и брат пытались заработать, чтобы вернуть её в университет, но попытки были напрасны. Студентка в отчаянии вернулась в свою конуру. Её младший брат Рома закончил колледж и содержал семью, работая на заводе. Мать шила, а дочь пару раз пыталась подработать редактированием текстов, но ничего не вышло. Она проходила по К-у мосту. «Всё теперь уже неважно. И смысла не было пробовать, ничего бы не вышло. Зря нервы потратили... Впрочем, меня это уже давно не волнует... Наверное?» — думала она по дороге. Она уже стала узнавать кафе неподалеку от дома, вечную толпу бездельников, их противный смех, говор — всю эту галиматью. На минуту она остановилась и окинула всё это взглядом, полным презрения и ненависти. «Гм... Любопытно, человек с умом обречён или избран? Точно, обречён. Хотя я не вижу в этом чего-то плохого, но это очень тяготит. Слишком много я болтаю... От отшельничества научилась, бездельница, ничего не добившаяся! Хотя, в отличие от этих отбросов, у меня есть мысли. Или, может, отброс и выкидыш — это всё-таки я?.. К чёрту монологи!» Мысли иногда настолько наполняли её и без того тревожную голову, что хотелось просто пустить в висок пулю. В последнее время навязчивые идеи преследовали её слишком часто: «Истины нет в этом мире. Мы познаем истину только после смерти, а нынешние наши убеждения — всего лишь догадки. Смысла жизни нет. Но чтобы не сойти с ума, мы должны раскрасить её смыслом». Погода была промозглая, тучи сгущались. Девушка продолжала морщиться и хмурилась всё сильнее, приближаясь к старому зданию. Дети на улице играли и кричали; когда студентка подошла ближе, они стали тыкать в неё пальцем и смеяться. Она встревожилась, возмутилась, но промолчала и уныло нырнула в парадную. Перед тем как войти, приоткрыла дверь и проверила, нет ли там соседей или хозяйки. Никого не оказалось. В парадной воняло, на полу валялись окурки, было сыро и грязно. Жила девушка на «еврейском» третьем этаже. Она с каким-то склизким ощущением поднималась к себе. Сердце её всё сильнее сжималось. Кажется, болезнь давала о себе знать, но лечиться она не собиралась. «Обычная простуда, сама пройдет. Да и денег нет на лекарства», — думала она. В руках у неё не было ни чемодана, ни даже кулька — нечего было нести. Хотя они с семьёй жили в одном городе, без транспорта добраться до матери было почти невозможно. Вот и старая, исцарапанная дверь. Она открыла её с ужасным скрипом и быстро заперлась на щеколду. Прижавшись к двери, девушка тяжело задышала. Перед ней предстала её комната. Она смотрела на неё с огромным разочарованием. Внутри было холодно. Это была крохотная каморка с рваными штофными обоями — когда-то синими, но теперь выцветшими до грязно-зелёного. При жёлтом свете лампы они и вовсе казались жёлтыми. С потолка свисала одинокая лампочка, окно было занавешено дырявым кружевом, а на подоконнике лежали стопки листов, ручки и книги. Кровать была не заправлена и скрипела, на ней лежал рваный плюшевый медведь и пыльные листки. В углу висела икона, рядом стоял полупустой шкаф. Комната была длиной всего в восемь шагов. Помещение пришло в запустение, потому что хозяйки (девушки) не было несколько дней. Студентка всхлипнула и начала убираться, не раздеваясь. «И всё зря... Где же справедливость?» — мелькнуло в голове. Взгляд упал на икону, и глаза наполнились презрением. «Предатель...» Убираясь, она наткнулась на чёрный блокнот. Застыла и быстро спрятала его в ящик. «Господи, как я могла это здесь оставить? Слава богу, никто не врывался, пока меня не было...» Сил хватило только на то, чтобы прибрать листы с подоконника. Она села на стул и задумчиво смотрела на дождь. «Где смысл убираться? А у смерти есть смысл? Порой мне кажется, что в смерти больше смысла, чем в жизни. Смерть — это хотя бы освобождение от мук. А жизнь и есть эти муки. Хотя, как бы ни жить, главное — жить! Вот девиз. Просто надо уметь. Но как, если в мире столько несправедливости? Понимаю их... этих... преступников. Если так пойдет, я стану нигилисткой. Впрочем, это всё моя вина. Надо было работать... А хотя не буду! Назло не буду!» Лицо её исказилось от ненависти. Она встала, открыла пустой шкаф и увидела там свой старый вязаный свитер, весь в дырах. «О! Как раз. Но так носить нельзя. Надо бы отнести к портнихе». У неё была знакомая — женщина лет сорока, скупая и зловредная, но к студентке она почему-то относилась ласково. Из-за вечного молчания девушки многие считали её слабой и беззащитной, хотя никто не отрицал её мрачности. «Завтра занесу», — решила она. В комнату постучали. Девушка затаилась, притворившись, что её нет, но стук повторился. — Кто дома? — послышался голос соседки Наташи. — Могильникова, — коротко ответила она. — Приехала наконец? — Нет, — саркастично отозвалась Могильникова. — Меня не было всего пару дней. — Неделю и больше! — крикнула Наташа. — Я скоро зайду. Шаги удалились. Могильникова закатила глаза. Темп уборки ускорился. Около девяти вечера Наташа вернулась с подносом. Она была приземистой, толстой, с хитрыми глазками и носом картошкой. Принесла чай с сахаром и булки — она знала, что Могильникова не любит несладкий чай. — Господи, ну и вид у тебя! — воскликнула Наташа. Вид и вправду был ужасен: нищета и постоянные думы обезобразили её лицо. Впалые щеки, синяки под глазами, желтизна кожи и спутанные волосы. Могильникова лишь равнодушно пожала плечами. — Ничего, поешь — полегчает. Ну, рассказывай, как съездила? Наташа была знатной сплетницей, и Могильниковой пришлось рассказать всё: и про попытки заработать, и про отчисление. Она говорила честно, но как-то рассеянно. — Это всё ты хозяйке своей перескажи! Она уже жаловаться хочет, что ты не платишь. — Правда? Да она совсем дура, что ли? — А ты что, умная? У неё-то денежки есть, она работает. — Я тоже пыталась... — И что помешало? — Там одни муки были! Работы по горло, платят гроши, ехать далеко. — Тот, кто хочет работать, и за гроши будет! — отрезала Наташа. Воцарилось молчание. Дождь перестал. — Холодно у тебя, — заметила соседка. Могильникова тихонько покашляла. — Да ты болеешь! — Есть такое. Наташа проговорила до одиннадцати ночи. Могильникова её почти не слушала, путаясь в собственных мыслях. Наконец соседка ушла. Девушка снова осталась одна. «Если бы дали выбор: жить бесцельно или умереть ради чего-то великого... Наверное, выбрала бы жить? Но зачем цель, вкус которой ты не сможешь ощутить после достижения?» Она просидела так до трёх часов ночи. «Молчание — великий талант. Если надо будет, я смогу игнорировать чувства и молчать ради цели. Хе-хе, бред сумасшедшего...» Сон её в ту ночь был глубоким и тяжёлым.