Молчание и Мука

Проснулась Могильникова очень рано. Несколько минут она ещё лежала в постели, погружённая в раздумья. «В чём смысл умываться каждое утро? В чём смысл просыпаться вообще?» — эти мысли преследовали её с самого начала дня. Она села на кровать и устремила воспалённый взгляд в окно. В комнате было прохладно, небо очистилось после вчерашнего дождя, и каморку освещал тусклый солнечный свет. С улицы доносился детский смех. Этот ненавистный смех, говор «деловых» людей... Она не хотела умирать, ей хотелось совсем другого — она просто не могла жить в таком мире. На сердце было тяжело. Её можно было понять: университет остался в прошлом, мир несправедлив, а целей добиваться нужно. «Отключить всё. Все чувства и эмоции. Даже от семьи отринусь, но своего добьюсь», — думала она. На завтрак надежды не было. Наташа хоть и подкармливала её, но лишь изредка. Могильникова встала, и в глазах у неё потемнело. Оставаться в четырёх стенах было невыносимо — там было тесно не только физически, но и духовно. Вспомнив про свитер, она нашла под кроватью первый попавшийся пакет и запихнула в него вещи. Сама она зашить такие дыры бы не смогла, тут требовалась рука мастера. Выйдя из парадной, она направилась к портнихе, которая жила за Сенной. «Ох уж эти невинные лица! Что они знают о жизни? Только и умеют, что упрекать преступников, даже не осознавая, что настоящие преступники — это они сами. Своровать бы что-то... или убить... Нет, бред! Чушь полнейшая. Гадость, как меня ещё свет носит? А впрочем, в чём я не права? Вот она, истина — в бунте, в протесте!» — размышляла она, приближаясь к дому Лолы Петровны. Здание было старым, жёлтым и отталкивающим. В парадной стояла духота. Могильникова позвонила и вздрогнула от резкого звука. «Совсем нервы расстроились», — подумала она. Дверь открыла женщина и посмотрела на гостью с подозрением. У неё были суровые голубые глаза, а седые волосы, смазанные маслом, были туго собраны в пучок. Она выглядела намного старше своих лет — сгорбленная, в глубоких морщинах. — Здравствуйте, — тихо произнесла Могильникова. — Кто? — резко спросила Лола Петровна. — Могильникова, студентка. Бывала у вас пару раз, забыли? Портниха на мгновение задумалась, и лицо её чудесным образом изменилось, стало ласковым. — Проходи, проходи! Квартира была опрятной: розоватые шторы, радио на подоконнике, тёмно-жёлтые диваны и светло-розовые обои. За столиком у окна Могильникова заметила девушку лет девятнадцати, которая выглядела гораздо моложе — почти ребёнком. Личико невинное, худенькое, глаза серые, как туман, а волосы чёрные, как смоль. Одета она была беднее самой Могильниковой: старая юбочка и поношенная мужская куртка, которая сидела на ней мешком. Девушка робко пила кофе. — Что у тебя там? — спросила Лола Петровна, заглядывая в пакет. — Работы много. Придёшь вечером, заберёшь. — Хорошо, — ответила Могильникова, чувствуя, как её охватывает робость. — Сядь, попей кофе, — предложила хозяйка. — Знакомься, это моя племянница Полиночка. Полина встала и едва слышно поздоровалась. Могильниковой пришлось сесть напротив неё, хотя внутри всё протестовало: «Проклятье! В чём подвох?..» Ей хотелось договориться о деньгах — сказать, что заплатит позже, — но присутствие третьего человека мешало. В комнате было жарко, и Мария сняла пальто. Сидя напротив Полины, она заметила у той веснушки, размазанную помаду и тяжёлые мешки под глазами. Девушка казалась изнурённой. Лола Петровна ушла на кухню, бросив оттуда: — Посиди, погрейся. Помню я, что тебе и поесть-то нечего. Могильникова готова была провалиться сквозь землю. «Да заткнись ты, старая!» — в голове запульсировала боль. — А как вас зовут? — робко прервала тишину Полина. — Могильникова. Мария Михайловна, — сухо ответила та. Несмотря на тон, она втайне жаждала этого общения. — Я Полина Филипповна Пятифанова. Вы ведь студентка? — Да, а что? — Отчислили? — этот вопрос заставил Марию вздрогнуть. — Да. И что с того? — А я даже поступить не смогла... — Полина грустно опустила взгляд. — Думаете, я в гости пришла? Нет, я из дома сбежала. Мария навострила уши. — Бывало у вас такое, — продолжала Полина, — что хочется просто исчезнуть? Испариться. Убежать туда, где никто не знает, и начать заново... Но бежать-то некуда. Полина начала рассказывать о своём «дурдоме»: об отце-пьянице, который пропивает копейки старшей сестры Тани, о матери, которая оправдывает своё бессилие заботой о детях, о постоянных побоях и криках. Три дня назад отец ударил Полину, и она ушла в никуда. — Вам жаль меня? — вдруг спросила Полина, зарыдав. — А жалеть нечего! Я сама не захотела учиться, мне было приятнее гулять. Ну что, теперь жалко? Могильникова молчала, не зная, что сказать. Когда Полина бросилась к выходу, Мария последовала за ней. Лола Петровна выскочила из кухни. — Подождите! — Могильникова замялась. — Я не могу заплатить сейчас. Можно завтра вечером? — Можно, можно, только не опаздывай! — портниха буквально вытолкала их за дверь. — Поля, ты куда? — Домой! — дерзко крикнула та, всхлипывая. Они дошли до канала Грибоедова. Полина едва держалась на ногах, и Мария поддерживала её. — Мне только Танечку жаль, — шептала Полина у дверей своей квартиры. — Как она там без меня выживала? Дверь открыла Таня — миловидная девушка с измученными глазами. На щеке её алел свежий след от удара. Из глубины квартиры доносился пьяный ор. — Поля! Что с тобой? — Таня обняла сестру, увлекая её внутрь. — Иди умойся... если вода есть. Мария остановила Таню в дверях. Та, вся в слезах, едва её замечала. — Спасибо, что проводили её... Могильникова молча вытащила последние несколько рублей и вложила в руку Татьяны. — Что вы! Не нужно! — протестовала та, но Мария, не слушая, сунула деньги и бросилась вниз по лестнице. — Спасибо! — донеслось сверху. «Боже мой! И это ваша справедливость?» — думала Могильникова, почти бегом возвращаясь домой. — «Если Бог есть, почему он это допускает? Почему невинные платят за грехи родителей? Нет, я не принимаю такой порядок. Виноват ли вор, крадущий от голода? Нет. Преступление — это единственный честный протест в этом гнилом обществе». Глаза её щипало от слёз, а в голове окончательно созрело решение. Справедливости не ждут — её берут силой.