Гензель и Герхард

На опушке огромного леса жил дровосек со своими двумя детьми. Две его жены, давно умершие от лихорадки и голода, гнили среди прелых листьев за его маленькой хижиной, не в силах помочь бедным оставшимся сиротами мальчикам, которых они оставили после себя и которые жили в ежедневном страхе перед нравом своего отца. Гензель, которому минуло двадцать две зимы, вонзил совок в бесплодную землю на месте бывшего огорода. Его холодные грязные пальцы ныли, а лопнувшие мозоли почернели от земли. Звук инструмента – чирк, чирк, чирк, – безуспешно копающего и ищущего хоть что-то, был единственным, что можно было услышать, кроме ветра в деревьях, нескольких птиц, осмелившихся петь, и хруста палки, которую грыз его сводный брат Герхард, чтобы заглушить голод. – Это бессмысленно, Гензель, – пробормотал он. – Сколько бы ты ни копал, эти волдыри ни к чему не приведут. А он скоро вернется. Тебе пора бы уже смириться. Гензель не смог скрыть паническую дрожь в голосе. – Может, если бы ты помог? – И ради чего? Изводить себя ради пары червей? Подай их ему на ужин и посмотрим, что будет. – Думаешь, я не знаю? – огрызнулся Гензель. – Смотри, я уже нашел картофелину... – Если это можно так назвать, – съязвил Герхард, искоса поглядывая на маленький бесформенный желто-коричневый комок. – И три ягоды... – продолжал Гензель. – Которые лучше бы оказались в твоем желудке! – голос Герхарда теперь сорвался на крик – он вложил в него все скудные силы, движимый лишь нервным напряжением, ведь он не ел со вчерашнего дня. – Если бы мы съели это... – Если мы это съедим, он нас убьет. – разговор внезапно оборвался, и в тот же миг послышался грохот приближающейся телеги. Их взгляды встретились. – Не может быть, чтобы он уже вернулся, – прошептал Гензель, затаив дыхание. Словно получив пощечину, он лихорадочно засуетился, опустившись на колени и яростно вонзая совок в землю. Как же злило Герхарда видеть его таким. Копающим, скребущим, вкладывающим остатки своей человечности, в ту самую землю, которая каждый день ждала момента, чтобы поглотить его, как когда-то поглотила родную мать Герхарда. Три месяца она продержалась в этой заброшенной хижине. Три коротких месяца мучений, прежде чем оставила сына на руках у этих чужаков, Гензеля и его отца. А Герхарду было всего двенадцать. Его вырвал из этих тягостных раздумий Гензель, который вскочил на ноги и запустил грязные пальцы в густые рыжие волосы, отчего на его широкие плечи посыпалась земля. – Ну и что мы, блять, собираемся делать? Темный взгляд Герхарда упал на него – раздраженный, обвиняющий. – Это я и пытался втолковать тебе весь день. Ты вкалываешь до седьмого пота только ради того, чтобы тебя все равно избили. Этого не избежать. Просто прими это и перестань докучать мне своей драмой. Неверие, граничащее с безумием, сверкнуло в синих глазах. – Разве ты не понимаешь, насколько все может стать хуже? Герхард бросил палку и поднялся на ноги; хруст колес телеги и надвигающийся срыв Гензеля опутывали его, словно кукольные нити. – Я хочу, чтобы стало хуже, – выплюнул он. – Я хочу, чтобы все кончилось. Чтобы этот гребаный трус просто прикончил меня наконец. Гензель в ужасе оглянулся через плечо, когда телега показалась из-за деревьев. Он бросился вперед и зажал рукой рот Герхарда. – Прикуси язык! Герхард отшвырнул его руку. – Я бы все отдал, чтобы лежать в земле вместе со всеми. Попомни мои слова, это единственный способ для любого из нас выбраться отсюда. Что-то в испуганном взгляде Гензеля сменилось ужасом. От этих слов в его жилах стыла кровь. – Не говори так. – Ради чего жить, Гензель? Посмотри вокруг. Вот это всё. Это вся твоя жизнь. И ты провел ее в драках и ползая на коленях перед той же хижиной, в которой родился. Зачем ты хочешь это продлевать? Слова были жестокими, но именно этот круговорот и довёл Герхарда почти до безумия. Пока бедность и голод захлёстывали край, они с Гензелем барахтались в этой волне вместе — и каждый день высасывал из них жизнь по капле, под пятой жестокого и бессердечного человека. Губы Гензеля приоткрылись, но из них вырвался лишь тихий вздох, едва слышный всхлип, прерванный резким выкриком отца: – Гензель! Его голова испуганно дернулась, и Герхарда всегда задевало за живое это выражение загнанного зверя в его глазах. Он был похож на оленя, ищущего выход, – в его взгляде была пустота, все мысли исчезли, осталось лишь стремление выжить. Это было низменно и бесчеловечно, и у Герхарда сводило живот от того, как быстро он менялся. То, как он понурил голову, как направился прямиком к телеге, в то время как защитный гнев удерживал Герхарда на месте. Он не мог заставить себя обернуться и поприветствовать человека, который вселял такой ужас в глаза его брата, даже если это означало, что он не увидит замаха кнута прежде, чем тот опустится на его собственные плечи. Впрочем, он не думал, что почувствует боль. Гнев окутывал его, словно непроницаемый кокон, и он цеплялся за него, потому что ярость была единственным чувством, на которое он мог положиться, чтобы победить страх. Хлопок. Звук открытой ладони по мягкой коже щеки Гензеля. Неужели он был настолько глуп, чтобы сразу сказать, что еды нет? Хотя не было смысла ждать, пока их отец придет в благодушное настроение. Казалось, он родился злым и свирепым, и Герхард жалел двух бедных женщин, попавших в его лапы. Осознание, которое, должно быть, пришло к каждой из них, когда они поняли, что заперты здесь, в лесу, и никто не придет им на помощь... Герхард опустился и начал постукивать по земле ржавым совком. Не ради отца. Он откуда-то подсознательно знал, что это маленькое движение может дать Гензелю искру надежды. Пробудить какую-то спящую храбрость при мысли о том, что их могут спасти в последний момент. Даже если Герхард прекрасно понимал, что никто не придет на помощь... Он слышал звон цепей позади – Гензель распрягал лошадей. Затем его мир содрогнулся, в глазах потемнело от того, что отец наотмашь съездил ему по уху. Герхард, пошатываясь, вскочил на ноги, схватившись за голову. – Какого хрена?! Мужчина поднял топор перед самым носом Герхарда. Два маленьких черных глаза, в которых не было ничего, кроме звериной ненависти ко всему живому, впились в него. – Иди помоги брату, ленивая скотина. Запах спиртного уже был намертво въевшимся. И от него пахло луком – какое-то призрачное воспоминание из детства Герхарда, когда он тоже был сыт. Когда он мог гулять по городу вечером, слышать звон тарелок и гадать, что в каждом доме подают на стол. Что-нибудь. Хоть что-нибудь. Прежде чем его привезли сюда голодать и гнить. Прежде чем Великий голод охватил эту часть королевства. Руки Герхарда сжались в кулаки. Он был вдвое меньше отца, безоружен, но как же он жаждал сбить его с ног, схватить этот топор и покончить с ним. Гензель. Думай о Гензеле. Герхард опустил голову, в его жилах пульсировала ярость. – Слушаюсь. Он сделал шаг к Гензелю, но мужчина преградил ему путь, выставив плечо. Явный вызов. Герхарду стоило огромных усилий не толкнуть его. И отец это знал. Такая мелкая победа – один крупный и вооруженный, другой истощенный и одинокий. Что бы Герхард сделал с ним, будь в его желудке хоть один нормальный обед... Но обеда не было. Он был повержен еще до начала боя, поэтому он обошел его и направился по грязи к телеге. Все это время он чувствовал на себе взгляд отца, и ни он, ни Гензель не проронили ни слова, пока работали. Ни один даже не взглянул на другого, пока они не услышали, как закрылась дверь хижины, и тогда Гензель решился поднять взгляд. Был ли в его глазах упрек? За покорность или за то, что не помог найти еду? Но еды не было, и было глупо воображать, что старания Герхарда что-то изменили бы. А может быть, и изменили бы. Хоть что-то. Что угодно. Вина скрутила его пустой, разъедаемый кислотой желудок, но это лишь вызвало новую вспышку протеста, заставив его снова укрыться в своем гневе. – Знаешь, может, если бы ты хоть изредка давал ему отпор... Гензель оборвал его грубым шепотом: – Хоть раз в жизни не будь таким гребаным идиотом, Герхард.