Гензель и Герхард

Отец Гензеля вернулся злым и пьяным. Путь до деревни занимал целый день, и Гензелю было тошно думать о том, сколько тот спустил на эль, чтобы продолжать пить всю дорогу. Так было всегда. Гензель и Герхард неделями рубили дрова, потом он уезжал, может, на неделю, их небольшие запасы еды таяли с каждым днем, и они не знали, когда он вернется и вернется ли вообще. Однажды он оставил их на целых две недели. Чудо, что они вообще выжили. Гензель помнил впалый, словно выеденный изнутри живот Герхарда. Как дрожало все его тело. Он помнил, как удерживал его от еды, когда та наконец появилась, чтобы он не съел слишком много сразу и не заболел еще сильнее. То, как Герхард смотрел на него... Будто Гензель пытался забрать его долю. Гензель много раз тайно отдавал Герхарду часть своей еды. Видя его так близко к смерти, мысль о потере, о безумии, которое может охватить его в одиночестве и голоде в этой заброшенной лачуге на недели напролет... Он хотел бы, чтобы его единственный спутник в этой жестокой жизни не ненавидел его так сильно. Но как он мог не ненавидеть? Рыжая борода отца пугаешь напоминала его собственную. Глаза этого человека были покрасневшими и слезящимися, но такими же голубыми, как у него. Строение костей – его точная копия, только бледная кожа Гензеля была туго обтягивала жилистые мускулы, выросшие благодаря непосильному труду на лесоповале, в то время как тело его отца было скрыто под плотью, раздобревшей на еде и выпивке. Гензель иногда удивлялся, как Герхард вообще может на него смотреть. И тот не смотрел в этот момент, пока они шли обратно к хижине. Возможно, Гензель был слишком резок с ним, но он за милю чувствовал настроение отца, и сегодня был не тот день, чтобы навлекать на себя неприятности. Мужчина был похож на кипящую под землей лаву. Гензель знал, что испытывать его терпение не стоит. Щека все еще горела от удара наотмашь, который он получил за то, что слишком долго шел к телеге. А он еще даже не сказал отцу про еду. Какое-то чутье подсказывало ему отослать Герхарда, пока он будет говорить, потому что Герхард тоже проснулся в скверном настроении. Хотя кто мог его винить? Но сегодня он был еще более задиристым, чем обычно, и одно неверное слово... Однако Герхард прошагал впереди него и распахнул дверь хижины прежде, чем Гензель успел решиться на этот разговор. – Осторожней с дверью! – тут же рявкнул их отец. Гензель вошел в темную лачугу вслед за Герхардом. Отец сидел у огня с трубкой в руке, куря табак. Гензель видел, как дергаются пальцы Герхарда, сжимаясь и разжимаясь, как это бывало, когда он был в ярости. Отец явно потратил их деньги на выпивку и табак, пока братья голодали. – Где еда? – спросил Герхард, и его голос был натянут, как взведенная мышеловка. В блеске злобных глаз, светящихся в отблесках огня, промелькнуло веселье. – Как насчет того, чтобы ты сначала отдал мне свою долю? Гензель, хоть ему и казалось, что его сейчас вырвет, шагнул вперед, чтобы открыть правду, но Герхард уже выпалил: – Наша доля – это работа, которую мы сделали! Дрова, которые мы нарубили, чтобы ты получил деньги. Ну и где они? – Я даю вам крышу над головой, разве нет? – его голос был спокоен. Он наслаждался этим, глядя, как Герхард находится на грани слез от голода и разочарования, гадая, как далеко он сможет его загнать. Он играл с ним. Должно быть, он чувствовал себя очень могущественным. Почти королем. – Едва ли, – сказал Герхард, обводя взглядом полуразрушенные каменные стены, гнилые половицы и рассыпающийся потолок, сквозь который пробивались ветки вьющегося растения. – И это не стоит того труда, который мы вкладываем. Отец опустил обе ноги на пол и подался вперед. – Хочешь провести ночь в конюшне? Гензель по опыту знал, что ночь в конюшне означает много ночей. Много ночей, проведенных на цепи у стены, на холоде и свежем воздухе, без единой крохи еды. Герхард на этот раз не выживет. Достаточно было одного взгляда на него. Но отец был слишком пьян, чтобы думать разумно, даже если бы у него вообще была хоть капля сочувствия. Гензель заговорил прежде, чем Герхард успел что-то вставить. – Мы пытались. – сердце бешено колотилось в груди, заставляя кончики пальцев дрожать. – Правда. Смотри. – он поднял свои покрытые мозолями и порезами руки. – Я... мы перекопали весь огород. Мы обыскали весь лес. Глаза, в которых только что светилось веселье, потемнели. – И где она? – В том-то и дело. – ум Гензеля лихорадочно заработал, пытаясь найти выход, но его не было. – У нас нет... – Любой идиот знает, что там больше нет еды, – холодно перебил Герхард. Отец вскочил на ноги, его рука сжалась на топоре. – Как ты меня назвал? – Он не это имел в виду! – закричал Гензель, бросаясь вперед. Он не осознавал, как заслонил собой Герхарда, и не видел удивленного взгляда, который тот на него бросил. Но Герхард, даже после десяти долгих зим в этой хижине, не понимал настроений отца на том подсознательном уровне, на котором их понимал Гензель. С самого младенчества ему приходилось наблюдать и тщательно все планировать. Он видел, как его мать забили до смерти теми самыми руками, что сейчас сжимали топор. Он отчаянно выкрикнул: – То немногое, что у нас есть, нашел Герхард. Герхард был меньше, он был более ценным работником, чем Гензель. Даже если в отце не осталось ничего человеческого, он должен был понимать простые правила выгоды. Гензель рубит больше дров, и если он сможет спасти Герхарда, подставившись сам, возможно, он спасет их обоих. Но Герхард закричал: – Это неправда, Гензель! Ты весь день копал и искал, пока твои пальцы не закровоточили. Там ничего нет! Мы все умрем здесь, если он не даст нам свободу или нашу честную долю. – Я дам тебе твою честную долю, говнюк! – громадный мужчина двинулся на них. – Отец, нет! – закричал Гензель, но топор с яростью безумца обрушился на голову Герхарда. Герхард замер. Возможно, он не верил, что тот действительно это сделает. А может, он просто был слишком истощен и болен, чтобы соображать. Он замер, прижавшись спиной к единственному деревянному столбу, подпирающему крышу, и его голова была бы разрублена пополам, если бы рука Гензеля не метнулась вперед, мгновенно покрывшись синяками от усилия, с которым он остановил удар. В глазах отца вспыхнуло недоверие, которое тут же сменилось слепой яростью. – Тебе тоже хочется? – он перевернул топор и вонзил топорище в живот Гензелю. Гензель согнулся пополам, задыхаясь от мучительной боли, и упал на колени. Отец замахнулся оружием, перехватив его ближе к лезвию, намереваясь размозжить череп Гензеля тяжелой рукояткой. Пока Гензель лежал на полу, хватая ртом воздух, находясь в секунде от смерти, у Герхарда сработал инстинкт самосохранения, и он со всей силой, что в нем осталась, бросился к отцу, вцепившись в пояс. Мужчина пошатнулся, накренился и упал на бок, но топор не выпустил. Даже в пьяном виде его вес и злость противостояли отчаянию Герхарда. Он перекатился на спину, вскинул обух топора и ударил Герхарда в щеку. Герхард рухнул на пол, оглушенный ударом, и Гензель кинулся к топору, пытаясь вырвать его у отца. Человеку было плевать и на сына, и на самого себя. Он подался головой вперед и с силой ударил Гензеля лбом. Гензель рухнул рядом с Герхардом, а отец уже поднимался. Герхард протянул руку и схватил отца за ногу, чтобы свалить его. Тот в ответ ударил сапогом ему в челюсть. Упав на спину, Герхард издал долгий, раздирающий душу крик. Это был звук поражения. Это был звук последней капли борьбы, покидающей человека, которого жизнь ломала с самого рождения. Этот звук ударил Гензеля в самое сердце. Герхард был единственным светлым пятном в его существовании, и мысль о том, что его могут вырвать из этой жалкой жизни, поразила Гензеля на каком-то первобытном уровне. В мире, лишенном любви и близости, простая человечность, которую отняла бы у его сердца эта утрата, казалась оскорблением Богу или какой-то бесчувственной судьбе, что привела их всех в этот заброшенный дом в лесу. Гензель вскочил и, когда его отец замахнулся топором, схватил стул и обрушил его на живот отца. Он не видел, как топор выпал и вонзился в пол, не видел, как отец отчаянно пытается вдохнуть воздух в сбитые легкие. Он видел только Герхарда. Он схватил его за руку и рывком поднял на ноги, потащив к двери, в сторону леса. Возможно, ему следовало бежать к дороге. Это был единственный известный путь к возможному спасению, пусть даже до ближайшего укрытия было два дня пути. Но на дороге отец их найдет. Их единственным шансом на спасение были деревья. Герхард спотыкаясь бежал за ним, готовый идти за ним куда угодно, лишь бы не упасть. Дыхание с болью вырывалось из их груди, пульс стучал в ушах, и Гензель не знал, как им удастся вести себя достаточно тихо, чтобы спрятаться от него. Он забежал в лес так глубоко, как только осмелился, толкнул Герхарда влево за дерево, а сам встал за другое. Дверь хижины с грохотом распахнулась, и все его тело оцепенело. Дыхание Герхарда было прерывистым, слезы катились по его лицу, но Гензель был в слишком сильном шоке, чтобы плакать. Он не мог поверить, что сделал это – что он так напал на отца. Но это был либо Герхард, либо он. И теперь им обоим суждено было умереть. Позади них повисла тяжелая тишина – отец осматривал местность. Искал любой след, прислушивался к любому звуку. Гензель молил бога, чтобы тот повернул назад, просто ушел в дом к своей выпивке и огню. Может быть, он уже ушел? Секунды тянулись, и ему нестерпимо захотелось взглянуть, захотелось хоть краешком глаза глянуть через плечо. Он медленно повернул голову, придвинулся к краю дерева, и тут из горла Герхарда вырвался тихий всхлип. Гензель встретился с ним взглядом, и Герхард в ужасе покачал головой. Затем он наклонил голову в другую сторону, и Гензель проследил за его взглядом. Он посмотрел прямо в непроглядную черноту Темного леса. Непроницаемая тень между деревьями, всего в нескольких метрах от них, была зловещей и осязаемой границей между миром людей и какими бы то ни было ужасами, поджидающими по ту сторону этого мрачного порога. Запаниковав, он посмотрел на сводного брата. Неужели тот совсем сошел с ума? Неудивительно, если так. Но Темный лес не сулил спасения. Этот путь означал верную смерть, только долгую и мучительную, смерть от рук сверхъестественных существ, которым нет дела до страданий простых людей. Он услышал шаги отца по траве, хруст веток под его сапогами. Он приближался. Герхард отчаянно жестикулировал в сторону тьмы, а Гензель в ответ качал головой. Смерть там, смерть здесь, но позади смерть была верной и быстрой. Не быть разорванным волками, не превратиться в какое-то богомерзкие чудовище от злых фей, обреченным вечно бродить по земле, таким же голодным и напуганным, как сейчас. Нет. С самого рождения в него вдалбливали, что лес – это место черной магии, место, куда детей заманивают обещанием еды, а потом пожирают голодные ведьмы. Голос его матери, почти забытый призрак, всплыл в его сознании. Никогда, никогда – что бы ни случилось – не делай ни шагу в Темный лес. – Ауууууу. Выходите, где бы вы ни были, – запел отец, обращаясь к чащобам. Он оправился от унижения, как это быстро бывает с пьяницами. Теперь в нем остались лишь жестокость и жажда мести. Голова Герхарда откинулась на ствол дерева, он зажмурился, слезы пробивались сквозь веки. В Гензеле проснулось глупое героическое желание. Если он сдастся, даст ли это Герхарду шанс спастись? Герхард вообще не должен был здесь находиться. Это был не его родной отец. Это был отец Гензеля. И Гензель должен быть тем, кто встретит его. – Неблагодарные маленькие ублюдки! – закричал отец. Звук прервался ударом топора о дерево всего в нескольких метрах позади. Затем послышался скрежет и щелканье лезвия, которое дергали туда-сюда, пока оно не выскользнуло из зияющей раны в стволе. Гензель, чей пульс бился так быстро, что кружилась голова, посмотрел на Герхарда, но взгляд того был прикован к запретной бездне леса. Удар! Топор вонзился в другое дерево, и братья подпрыгнули. Он был совсем близко, размахивал топором вслепую, круша все вокруг, думая лишь об их смерти. Он доберется до одного или до другого совсем скоро, если они что-нибудь не предпримут. – Я сдеру с вас кожу заживо, мальчики, – крикнул он. – Выйдет отличная шуба на зиму. Удар! Еще ближе, и Герхард бросил на него панический взгляд. И это стало точкой невозврата. Что-то в его глазах – уверенность в собственной смерти – надломило сердце Гензеля, как сухую ветку. Гензель не хотел больше видеть его страданий. Он в последний раз медленно кивнул Герхарду, пытаясь передать, что тот должен бежать. Это был его единственный шанс. Герхард покачал головой в ответ, но Гензель этого не увидел. – Отец, стой. – он вышел из своего укрытия и в ту же секунду понял, что совершил ошибку. Багровое лицо мужчины исказилось в гримасе ненависти – красное, перекошенное, черные глаза были полны такой злобы, что даже после стольких зим Гензель почувствовал это как удар ножом в сердце. Почему этот человек не мог его любить? Почему из всех людей на земле Гензель должен был родиться от его плоти и крови? Топор полетел в него – быстро, слепо и жестоко. Но не так быстро, как Герхард. Тяжелая рука впечаталась под ребра, выбивая воздух из легких и он начал падать… падать… падать. А потом все погрузилось в кромешную тьму.