Попытка стать детективом

      Выписка Гастингса из больницы прошла буднично и почти незаметно — врач сухо пожелал скорейшего восстановления, медсестра вручила пачку предписаний и рекомендаций, а Пуаро лишь слегка улыбнулся, когда помогал другу устроиться в такси.       — Наконец-то свобода, — вздохнул Гастингс, вслушиваясь в знакомый шум мотора, и даже прикрыл от блаженства глаза, затянувшись сигаретой. — Хотя, признаться, я ожидал чуть больше торжественности.       — Извините, mon ami, флагов у нас нет, — как-то чересчур серьёзно ответил Пуаро и развёл руками.       — Я не про то, — улыбнулся Гастингс, стряхивая пепел в раскрытое окошко. — Просто думал, что будет всё как-то по-другому.       — Не волнуйтесь, Джепп скоро подтянется с красной дорожкой для Вас.       — Пуаро! — Капитан расхохотался и несильно ударил друга по плечу. Бельгийский сыщик внимательно проследил за этим жестом, но ничего не ответил. Должно быть, это какая-то английская традиция в знак привязанности. Он тихо прошептал себе под нос что-то вроде: «Вы, англичане, столь экспрессивны в проявлении дружбы», и громче уже добавил:       — Торжественность будет, когда мы поймаем всех сторонников мисс Мельчор. Вернее, Матадоры, — добавил Пуаро и поправил пальто. — А пока Ваша главная задача — сидеть у телефона в офисе Эркюля Пуаро и быть на связи.       — Так значит, это правда? Её зовут Матадора?       — Да, мой друг. Так она себя называет.       Гастингс задумался, а потом вдруг усмехнулся:       — И я теперь штаб-квартира?       — Именно так, mon ami. И от Вашей работы зависит многое.       — Как скажете. Хотя мне бы больше хотелось присутствовать на допросе, — в его голосе всё-таки пролилась капля тоски: он знал, что его всё равно не отпустят. Привяжут к одному месту, как собаку, и прикажут зализывать раны. Но ему этого не хотелось.       Он был человеком действия, вся натура его рвалась туда, в Скотленд-Ярд. Ему хотелось ещё раз внимательно посмотреть на Дору и окончательно решить: то ночное видение в больничном садике действительно было разыгранным Мельчор шоу для него или всё-таки плодом его воспалённого воображения, истощавшего среди белых стен.       — Гастингс, мы уже обсуждали это, — вымученно ответил бельгийский детектив, как уставший родитель выговаривает своему ребёнку одни и те же слова. Он повернул голову в сторону друга и, когда тот посмотрел на него в ответ, с нажимом добавил: — Вы не покинете дом ближайший месяц. Вы меня услышали, Гастингс?       Тому ничего не оставалось, кроме как опустить голову и выдать сдавленное «да, услышал».       Настроение испортилось окончательно. Почему его все так оберегают? В конце концов, он прошёл войну, дослужился до капитана (!) и вышел живым с поля боя. Неужели сейчас в этой глупой перестрелке — хотя едва ли те три выстрела можно было так назвать — он мог сильнее быть ранен, нежели в окопной войне?       Хотелось злобно рассмеяться, наплевать на слова детектива, пересесть в другое такси и самовольно поехать в Ярд. Его пальцы всё крепче сжимали вручённую Пуаро трость, точно хотели сломать. Костяшки побелели. Губы сжались и превратились в тонкую полоску. Глаза сощурились в попытке узнать местность.       Вдруг по Гастингсу точно прошёлся электрический разряд. О чём он думает?.. Уйти от Пуаро и его предостережений, отмахнуться от переживаний нескольких людей? Зачем? Он качнул головой и провёл рукой по волосам. Что с ним случилось за эти несколько недель? Действительно ли уж его не отравили, заставляя мозг работать совсем по-другому?       — Гастингс, что с Вами? — Вдруг услышал он. Резко повернув голову, он заметил цепкий изучающий взгляд карих глаз напротив. Да, ближайший месяц его точно не отпустят. Команда «к ноге» будет звучать регулярно, а поводок — туго натянут.       Он вздохнул и ничего не ответил. Когда они уже приедут? Невыносимо хочется выйти, сделать ещё несколько шагов — пусть и с ненавистной тростью, — взять в руки новую сигарету и затянуться.       Ему не разрешали курить в больнице — оно и понятно. Но легче от этого не становилось. Челюсть сводило, зубы ныли, голова болела, сознание мутилось. Несколько недель без никотина для него — шутка ли! Гастингс вновь прикоснулся к щеке, проверяя, есть ли зубная боль сейчас, как вдруг услышал заветные слова:       — Приехали, сэр.       — Слава Богу, — слова слились в одно нечленораздельное восклицание, и Гастингс скорей стал рваться из машины на выход.

***

      После выписки у капитана в тот же день было небольшое достижение: он уговорил Пуаро, чтоб тот поднимался один, а сам остался на улице на пару минут, чтобы вновь покурить.       В комнатах его бельгийского друга курить не хотелось. Во-первых, рядом мисс Лемон, неужели она должна дышать его никотином? Во-вторых, он очень боялся просыпать пепел на диван, пол или ещё куда-нибудь. Вот тогда его уж не спасёт никакой доктор: Пуаро обожает свою чистоту и порядок, должно быть, больше всего остального на этом свете. И на том тоже будет обожать.       Когда Гастингс, наконец, поднялся в квартиру 56В, то застал Пуаро около мисс Лемон. Он опять хмурился и что-то спрашивал у неё.       — Капитан Гастингс! — радостно воскликнула секретарша, подскочив со стула, вдруг бросилась к нему и… обняла. Капитан растерянно сомкнул руки кольцом вокруг её плеч, неловко глядя на волнистые волосы.       Она правда переживала? Даже Пуаро так не радовался при встрече, не рвался к нему при первой же возможности, наплевав на присутствие других людей рядом.       Пока он размышлял, мисс Лемон уже отстранилась и, смущённо улыбнувшись, просила прощения. Гастингс поспешно заверил её, что всё в порядке, хотя знал наверняка, что будет вспоминать этот момент ещё не раз.       Она посмотрела на него теперь внимательнее, осмотрела с головы до ног, как бы оценивая результат больничного вмешательства, взгляд её скользнул и по трости, брови в тот же миг нахмурились. Но она так ничего и не сказала больше, села на своё место около печатной машинки и посмотрела на Пуаро, молча стоявшего рядом и глядящего на них круглыми глазами из-под пенсне.       Обычно этот взгляд сулил что-то недоброе. Он тоже был ошеломлён? Или просто ждал свою секретаршу в связи с незаконченным делом, например, написанием письма?       Гастингс так и не смог ответить на эти вопросы, поэтому стал осторожно снимать с себя пальто и шляпу. К нему тут же приблизился Пуаро — они, мисс Лемон и детектив, должно быть, решили по очереди ухаживать за ним — и помог в этом нелёгком деле.       — Проходите, мой друг, в гостиную и садитесь за мой стол, — должно быть, вылезшие из орбит глаза Гастингса были настолько невежливо велики, раз Пуаро снова нахмурился и добавил: — Что Вы удивляетесь? Я же говорил, Вы должны быть на связи. А как Вы собираетесь на ней быть, если сидите на диване?       — А, ну да, — коротко бросил тот и смущённо улыбнулся. Мисс Лемон окончательно выбила его из колеи и теперь он не мог ни о чём другом и думать. А надо бы. Матадору — хотя ему больше нравился вариант Дора Мельчор — нужно было допросить обязательно, а после этого — отправиться на расследование и поиск улик. «И от Вашей работы зависит многое», — ещё в машине сказал ему Пуаро.       Устроившись в чужом кресле, Гастингс ощутил невероятную мягкость и удобство. Теперь понятно, почему Пуаро только тут и сидит. Редко-редко когда перебирается к нему на диван. Ещё реже — к нему в постель. Лицо вдруг залила краска. Зачем он это вспомнил сейчас?       Прикрыв, насколько то было возможно, ладонью лицо, он попытался успокоиться и выбить из воображения воспоминания тех долгих и сладких вечеров, наполненных нежными поцелуями с привкусом ликёра и бесконечного французского. Но не тут-то было:       — Вы уже готовы, mon cher? — послышалось из коридора вкупе с быстрыми шажками.       — К чему? — брови его поползли вверх, а глаза лихорадочно заблестели. Пуаро на середине пути притормозил и ответил:       — К работе.       — Ах, к работе, — он тут же закивал головой и приподнялся в кресле. — Всегда готов.       — Не смешите, — парировал бельгиец и выложил на стол какие-то папки, отдельные листы бумаги и железнодорожный справочник. — Это отчёты из Скотленд-Ярда о расследуемом деле, это мои записи — свидетели, улики, зацепки. Справочник, думаю, догадаетесь для чего.       — Вы сердитесь? — неожиданно даже для самого себя спросил Гастингс. Едва ли он сейчас следил за инструкциями Пуаро. Всё его внимание было устремлено на лицо с карими глазами, которые стали медленно подниматься от стола к нему.       Что он мог бы успеть сделать за эту секунду, после которой на него обрушится шквал? И неважно — шквал чего. Негодования, шипения, упрёков. Всё было в равной степени неприятно, хотя, конечно, терпимо. Но и неприятно.       — Почему Вы так подумали? Нет, я абсолютно спокоен, — ответил бельгиец, похоже, удивившись или даже раздосадовавшись такому вопросу. Он просто был серьёзен, вовлечён в работу, а потому не думал об улыбках, тёплых приветствиях и прочем жеманстве.       — Не верю, Пуаро. Ну вот, Вы опять хмуритесь. Почему? — вопрошал Гастингс. Он знал, что ходил по тонкому лезвию ножа, опасно маневрировал между обычным вежливым вниманием и проявлением заботы о состоянии друга, его переживаниях и даже отчасти мыслях и настроении.       Пуаро вдохнул побольше воздуха, смотря на друга нечитаемым взглядом. Что ему было делать? Как разуверить в простом отсутствии всяких эмоций в данный момент времени, не обидев? Взгляд бельгийца блуждал по лицу Гастингса в поисках ответа на незаданные вопросы, как вдруг остановился на губах. Он хотел было вовсе закрыть глаза, чтобы собраться с мыслями, повторить вновь инструкцию и бежать к Джеппу, который уже наверняка подъехал и ждал его в полицейской машине.       Но что-то этому помешало. Быть может, долгое расставание, за которое оба успели по-настоящему соскучиться друг по другу, или близость смерти одного из них, или ещё что-то… Но уходить сейчас Пуаро отчаянно не хотелось. И в довершении ко всему прочему у Гастингса зрачки начали с новой таинственностью затоплять радужку, ещё и чуть поблёскивая в свете настольной лампы и разрешая тем самым любые сомнения. Всё это дало трещину в барьере спокойствия детектива.       Пуаро наклонился ниже и замер в двух сантиметрах от лица Гастингса. Тот обиженно приподнял брови и с немым вопросом — едва ли не укором — уставился на него в ответ, губами шелестя «ну поцелуй меня уже». Son garçon сейчас хотел казаться таким требовательным, хотя на деле просто боялся сам сделать первый шаг.       Положив одну руку на затылок Гастингса, второй Пуаро нежно прикоснулся к щеке. Всё было чрезвычайно медленно проделано, а карие глаза продолжали возбуждённо смотреть в голубые глаза напротив. Сначала те налились нежностью и лаской, потом к ним добавилось разочарование и капля безысходности, а затем и вовсе всё окрасилось мрачной палитрой злости и благородного негодования.       Не один только Гастингс любит дразнить и злить — в рамках разумного, конечно — своего друга! Этот друг тоже многое знает. Показывая рыбе крючок удочки, не будь уверен, что вскоре она не поймёт этого изобретения и не перехитрит рыбака.       Но Пуаро, довольно наигравшись с чувствами своего доброго друга, которых уже пролилось целое море за эти несколько секунд, наконец приник губами к его, обхватывая теперь за плечи и ещё ближе прижимая к себе. Гастингс тут же вонзился в него и с неутоляемой жаждой отвечал на поцелуй, точно тот был последним в его жизни.       Мягкие губы, сильный напор и сдавленные вздохи, которые Гастингс тут же ловил своим ртом, — что может быть прекраснее? Лишь только то, что ему захотелось ещё и ещё, и Пуаро уже достаточно разгорячился для последующих поцелуев и ласок.       Однако неожиданно Гастингс лишился и этого: губы резко оторвались от его, сам детектив выпрямился, поправил жилет и, блестя вощёными усами, произнёс сладким голосом:       — Не забудьте про работу, mon ami.       — Подождите, Пуаро, я… — начал было Гастингс, но его не стали слушать. Детектив тут же скрылся за полупрозрачной дверью, пряча в усах улыбку от нынешнего вида своего друга: растрёпанный, красный, как рак, с блестящими губами после недавнего поцелуя и ошеломлённо-невинным взглядом, вопрошающим, где же оплошал на этот раз.       «Нигде, mon cher, Вы были великолепны», — подумал Пуаро, напоследок заходя в ванную комнату.       Конечно, не стоило и сомневаться, что сам он сильно отличался от капитана сейчас. В зеркале чуть помятое и с перекошенной цепочкой на животе отражение Пуаро смотрело на своего обладателя в ответ. Глаза по-прежнему блестели, а пики усов горделиво вздымались.       Несмотря на вовсе не подходящие обстоятельства, его друг таки изловчился и урвал с губ детектива один поцелуй. Зато долгий и трепетный, полный любви и заботы поцелуй. Когда всё это закончится, он обязательно будет вознаграждён бельгийцем за это.       Пуаро опустил взгляд, цепляясь за эту мысль. Да, сам бы он ни за что не сделал первый шаг, если б его не подначил на это Гастингс. Возможно, и отношений бы никогда никаких не было, если б не Гастингс. Быть может, именно поэтому Пуаро и был всегда одинок: он до последнего сомневался в своих чувствах. Чувства — это не разум, где всё всегда разложено по полочкам, всё ясно и понятно, всё поддается законам логики.       Гастингс же был совершенно противоположным: он был олицетворением живого чувства, а не логичного разума. Но он был прекрасен и так. Почему-то это его живое чувство так нравилось Пуаро.

***

      — Ну что ж Вы так долго? — взревел Джепп, завидев маленького детектива, быстро сбегающего по ступенькам Уайтхэвэн Мэншенс.       — Mille excuses, старший инспектор, — на ходу ответил бельгиец запыхавшимся голосом и поспешил забраться в машину. Джепп лишь тяжело вздохнул и ткнул водителя, чтоб тот начинал движение.       — Дора Мельчор и её напарник в участке, — сказал Джепп. Он перестал злиться уже через пару минут и теперь сухо констатировал факты. Хотя под конец фразы нотки едва уловимого завистливого пренебрежения прокрались в его голос: — Говорят, она отказывается давать показания без адвоката, но, может, Ваш знаменитый метод убеждения сработает.       — О, Эркюль Пуаро не собирается никого убеждать силой, — улыбнулся маленький бельгиец, в тайне радуясь, что Джепп перенёс свои рассуждения именно на расследование, а не на его запыхавшийся и раскрасневшийся вид вначале. — Я просто задам правильные вопросы.       В полицейском участке было шумно: хлопали двери, раздавались голоса дежурных, по коридору торопливо проходили офицеры. Дору Мельчор держали в допросной. Её холодно-голубые расчётливые глаза смотрели на двоих полицейских с презрением и едва заметным превосходством. Рядом с ней сидел её напарник — высокий мужчина с грубоватыми чертами лица и нервным тиком в уголке рта.       Как только детективы вошли в комнату допросов, все мгновенно посмотрели в их сторону. Сержант даже встал.       — Ну что, рассказала она что-нибудь новенькое? — перешёл сразу к делу Джепп и сел на так удачно освободившийся стул напротив подозреваемой.       — Касательно нашего дела — ничего, сэр. Только о своей прошлой работе, - отрапортовал сержант.       — И что же мадемуазель Мельчор рассказала о своей прошлой работе? — неожиданно спросил Пуаро, сиротливо пристроившийся около голой стены с отваливающейся штукатуркой, чем обратил на себя всеобщее внимание.       — Я певица, месье Пуаро, — ответила за сержанта Дора, с гордостью вскинув подбородок и самодовольно улыбаясь. Действительно ли она гордилась такой работой или за этим жестом стояло нечто большее?       — А если я скажу, что это не так? — Пуаро сделал паузу, внимательно изучая лицо Доры. Её пальцы слегка дрогнули, но она тут же сжала их в кулак. — Если я скажу, что Вы — не столько певица, сколько соблазнительница? И на Вашей совести уже несколько мужчин, разорившихся из-за Вас. И капитан Гастингс должен был стать следующим? Или через него Вы хотели выйти на Эркюля Пуаро?       Дора на мгновение замерла. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но вместо этого лишь медленно выдохнула и произнесла с нарочитой холодностью, сложив руки на груди:       — Это абсурд.       Пуаро едва заметно улыбнулся.       — Абсурд? Но ведь Ваш напарник сам назвал капитана Гастингса «быком», не так ли? Очень по-испански. А Ваш псевдоним — Матадора — имеет те же корни. Буквально переводится как «тот, кто убивает быков», я прав?       Дора нахмурилась. Джепп непонимающе переводил взгляд с бельгийца на неё. Сержант таращил глаза — едва ли он понимал хотя бы треть творящегося здесь. Второй полицейский — констебль Франклин — быстро чиркал сведения в блокноте, боясь пропустить хоть слово.       — Знаете ли Вы, мадемуазель Мельчор, почему здесь оказались? — продолжал Пуаро.       Теперь же он выступил вперёд на несколько шагов, зная, что приковывает внимание здесь к своей персоне абсолютно всех и все готовы слушать его с раскрытыми ртами. Девушка тем временем уже взяла себя в руки и холодно ответила:       — Разумеется, знаю. Но не собираюсь играть по Вашим планам. Вы всё подстроили. Всё! Пока не появится мой адвокат, я не скажу ни слова.       — Очень жаль, — мягко произнёс он, сокрушительно качая головой. — Эркюль Пуаро собирался рассказать Вам кое-что интересное. Например то, что Ваша задумка пошла не по плану и жертва — как раз тот самый «бык» — забрала письмо, которое было адресовано Вам, мадемуазель.       — У меня нет здесь приятелей, мне никто не писал, — предприняв достаточно слабую попытку сопротивления в этот раз, Мельчор не удивилась, когда детектив извлёк из своего внутреннего кармана ту самую записку с планом, которую Гастингс оставил под подушкой в квартире детектива.       — Что это? — напарник адресовал свой вопрос Матадоре. Та лишь опустила глаза и отмахнулась от него. — Я спрашиваю, что это? Ты не говорила ни о каком письме!       — Конечно, — речь опять взял Пуаро. — Как бы мадемуазель могла Вам сказать, что потеряла письмо, в котором чётко расписан весь план ваших совместных действий? Она предпочла скрыть это. Вот только скажите мне, мадемуазель, когда Вы заметили, что письма нет?       Она несколько секунд молчала, а потом подняла свой режущий льдом взгляд на бельгийского сыщика и произнесла, чётко отделяя одно слово от другого:       — Этот Ваш капитан Гастингс… Он притворялся таким глупым и ничтожным, пешкой в Ваших руках! Не составило никакого труда привести его в ту злосчастную квартиру и вынудить согласиться отдать мне сто фунтов! Он пообещал так сделать и уже вышел, как вдруг снова раздался стук в дверь.       Я открыла. На пороге опять стоял он. Нёс какую-то несусветную чушь про забытую шляпу. Что ж, я заметила её на кресле в гостиной и ушла за ней. Он последовал за мной, взял шляпу и ушёл уже окончательно. Но откуда было мне знать, что этот недотёпа стащил письмо, которое я успела вскрыть после его первого ухода!       Мельчор дала волю эмоциям. Она кричала и размахивала руками, и слёзы лились из её глаз. Однако на Пуаро это не возымело никакого эффекта. Заложив руки за спину, он спокойно стал прохаживаться по небольшой комнате и продолжать свою речь:       — Также я прекрасно знаю, что Вам не удалось остановить капитана Гастингса, когда тот передавал эту информацию нам. Ведь Вы, конечно, не знали, что письмо он спрятал у меня дома, а не брал с собой в больницу. — Теперь его глаза злобно блеснули, а интонация начала повышаться. — Гастингс догадался, что оно важно, и передал его мне. Вы разоблачены, мадемуазель Мельчор. Или Вы предпочитаете называть себя Матадорой?       Девушка плотно сомкнула губы и ничего не ответила. Её гнев продолжал нарастать. Он читался в её жестоких голубых глазах. Мужчина рядом с ней вздрогнул и попытался незаметно толкнуть напарницу локтём, чтоб та держала себя в узде. Но, к несчастью для них обоих, все смотрели именно на них, поэтому жест не остался без внимания. Пуаро приступил и к нему:       — Ну а Вы, месье? — Пуаро внезапно обернулся к напарнику Доры, заставив того вздрогнуть. — Думаю, Вы не англичанин и не немец: не Уильям или Джеймс, не Вольфганг. Кто же Вы такой?       Голос Пуаро змеями заполнял помещение комнаты допросов, зеркалил от стен и давил на подозреваемых со всех сторон. Мужчина замялся, бросил быстрый взгляд на Дору. Та, всё ещё бледная от гнева, едва заметно покачала головой. Но Пуаро успел уловить это и тут же ударил по этому жесту:       — Вижу, мадемуазель Мельчор, Вы пытаетесь подсказать своему… другу, что говорить. Но разве он не заслуживает права сам отвечать за себя? Или Вы боитесь, он скажет что-то лишнее?       Её напарника это зацепило. Подскочив с места, он с лихорадочным блеском в глазах бросил:       — Вы превышаете свои полномочия, жалкий Вы француз! Я сам могу за себя говорить!       — Молчи! — шикнула Дора, но тот её не услышал и стал медленно приближаться к маленькому детективу. Пуаро, быстро скользнув взглядом по его широким плечам и крепким рукам, понял: единственно верный и безопасный вариант для него — продолжать разламывать эту трещину между ними, чтобы поссорить напарников, дабы их пыл ушёл на них самих:       — О, вижу, между Вами не всё так гладко, как кажется. Возможно, старые обиды накопились? Или кто-то из вас получил больше обещаний, чем другой?       — Вы переходите все границы! Понятия не имею, какие цели Вы преследуете, но это не принесёт Вам ничего хорошего. Да, мы работаем не одни. Но наши люди на свободе, и пока Вы здесь, они уже взламывают Ваш офис! И нам нечего бояться — наших сторонников достаточно для этого!       — Скажите, месье, — половина правды уже есть, Пуаро, не обращая внимания на угрозы, приступил ко второй — шагнул ближе и, понизив голос, сказал: — Вы действительно верите, что мадемуазель Мельчор поделится с Вами добычей? Или она уже пообещала своим покровителям, что избавится от лишнего свидетеля сразу после получения ста фунтов от «быка»?       Мужчина побледнел. Он снова посмотрел на Дору, но теперь в его взгляде читался не страх, а подозрение.       — Что он несёт? — хрипло спросил он. Дора попыталась улыбнуться, но это вышло криво и неестественно.       — Да не слушай его. Он лжёт. С начала и до конца.       — Разве? — Пуаро развёл руками. — Тогда почему Вы до сих пор не дали ему никаких объяснений? Может, потому что их нет?       В комнате допросов повисла тяжёлая тишина. Дора и её напарник смотрели друг на друга так, будто видели впервые.       — Минуточку, — Джепп, пока появилось время, поспешно вышел из комнаты.

***

      — Алло, штаб-квартира на связи, — голос Гастингса был весёлым, несмотря на сложное расследуемое дело. Он сидел, откинувшись на спинку кресла и ребячливо накручивая провод на палец.       — Гастингс, быстро посмотрите другое дело, на котором всё настаивал Пуаро, говорил, что оно имеет какое-то отношение к нашему, - не разделяя его оптимизма, сказал Джепп.       — Которое двухлетней давности и где подозревая девушка-певица? — уточнил капитан, раскрывая папку.       — Именно. Какие есть данные о ней?       — Так… — капитан стал вчитываться в мелкий напечатанный текст, — «около 20-25 лет, рост невысокий, цвет волос тёмный. Испанка. Возможно, имеет сообщников». Это всё. А что вас интересует, Джепп?       На том конце провода сначала несколько секунд была тишина, но потом старший инспектор всё-таки ответил:       — Пуаро подозревает, что это и есть Дора Малечор.       — Мельчор, — уже на автомате поправил тот, как вдруг спохватился: — Хотя постойте… Боже мой, а здесь её называют Малечор! — сверившись с документами, воскликнул Гастингс.       — Вот-вот. Я же помню, одно время всё об этой Малечор говорили, - не без гордости сказал Джепп. Наконец-то он настоял на своём и оказался прав.       — Точно, теперь я тоже вспоминаю. О ней даже в газете писали, — поддакнул капитан. — Что ж, не большая же у неё фантазия: фамилию почти никак и не изменила!       — Но Вы всё равно её не узнали, — ответил Джепп и усмехнулся. Гастингс примолк. — Что ж, я думаю, мы скоро уже закончим допрос. Всё.       И старший инспектор повесил трубку. А капитан снова открыл дело с Малечор и стал задумчиво его изучать, как вдруг в дверь кабинета постучали:       — Капитан Гастингс, я Вам заварила чай, — он поднял голову и улыбнулся. Мисс Лемон заботливо разместила горячую кружку рядом с ним и с долей любопытства глянула на бумаги, разбросанные по всему рабочему пространству мужчины. Перехватив её взгляд, он гордо сообщил:       — Меня тут оставили за старшего. Кстати, Джепп сказал, что в ближайшее время допрос закончится.       — Значит, мистер Пуаро скоро вернётся, — задумчиво ответила она и посмотрела на часы, прикидывая время прибытия.       — Не беспокойтесь, когда рабочий день закончится, можете идти домой. Я открою дверь Пуаро.       Мисс Лемон перевела взгляд на Гастингса и его трость около стола, задумавшись, справится ли он сам.       — Не переживайте, — подбадривал он, не переставая улыбаться.       — Ладно, капитан Гастингс, — сдалась она, — в шесть часов я оканчиваю рабочий день, — и удалилась.

***

      Но ни в шесть часов вечера, ни позднее маленький бельгиец так и не появился. Пришла лишь записка с вечерней почтой:

«Скоро буду.

Э.П.»

      Но когда это «скоро»? Через полчаса? К полуночи? Завтра? Придёт ли он вообще?       Гастингс волновался. Что случилось? А Джепп с ним? Тяжело постукивая тростью по полу, он ходил по опустевшим комнатам взад и вперёд в ожидании ночных гостей. Но таких не оказывалось. Так ему и пришлось ложиться спать — в одиночестве и с неутешительными мыслями, которые бродили потерявшимися путниками в его сонном сознании.       Около полуночи Гастингс проснулся. Его мучали кошмары. Даже после пробуждения ещё несколько секунд всё грохотало и звенело в ушах. Включив ночник рядом с кроватью, Гастингс осмотрелся. Бьющийся тёплый лучик лампы неуклюже запрыгал по стенам, отбрасывая на них искажённые в размерах тени предметов. Сердце забилось ровнее. Здесь ничего нет страшного. Ничего.       Гастингс, начиная успокаиваться, вдруг снова подпрыгнул в кровати. В его сознание пробилась трель, удушающая сознание своей громкостью среди безмолвной тишины, - точно не сон. Звук яростный, нетерпеливый. Кто-то очень хотел, чтоб его впустили. Проведя рукой по волосам, он осторожно слез с кровати, нащупал трость и стал осторожно красться к источнику звука.       Уже настигнув входную дверь, он быстро открыл замок и рывком дёрнул дверь на себя. На пороге стоял…       — Пуаро! — с облегчением воскликнул Гастингс, наконец, придя в себя. Детектив, бросив скептический взгляд на трость, которую тот держал посередине и словно собирался отбиваться ею, перевёл взор на его лицо, которое выражало неподдельное удивление.       — Конечно, это Пуаро, я же писал Вам записку, — проговорил, точно выплюнул яд. У Гастингса мимолётную улыбку как ветром сдуло.       Он помог другу снять пальто и шляпу и неуклюже последовал за ним в кабинет, как вдруг Пуаро резко замер в дверях комнаты. Гастингс, шедший позади него, резко затормозил, чудом не врезавшись в круглую спину перед собой.       — Qu'est-ce que c'est, Hastings?       Он поднял голову и увидел рабочий стол, полностью заваленный бумагами и документами. Прикусив губу, капитан запоздало сообразил, что забыл убраться.       — Я спрашиваю, что это! — Пуаро обернулся и гневно ткнул пальцем в картину перед ними. Гастингс вжал голову в плечи и пробормотал что-то невразумительное, вроде «я это уберу, не сердитесь».       Пуаро, на ходу доставая платок и вытирая им лоб, продолжал злобно выговаривать:       — Где мисс Лемон? Я же велел ей быть здесь и… Ушла? Как это, ушла? Вы её отпустили? — Гастингс робко кивнул и опустил голову. Видеть гневный испепеляющий взгляд, отправляющий к чёрту любого, кто поймает его, он сейчас не хотел вообще. — Она бы не превратила всё это в désordre!       Дальше Пуаро почему-то полностью перешёл на французский, и Гастингс понимал его уже хуже. Хотя, конечно, по тону речи и выразительным жестикуляциям можно понять, что это были далеки не ласковые слова:       — Le chaos règne ici. La même chose que Votre tête!       Отчаянно желая слиться со стеной, Гастингс переводил взгляд от одного предмета к другому, думая, какой выбрать для длительного наблюдения — он делал всё, лишь бы не видеть взгляд Пуаро. Он слишком тёмный сейчас, слишком опасный.       Капитан не любил, когда на него так️ кричали. Да ещё и на таком красивом языке, как французский. Он считал, что этот витиеватый слог должен воспевать любовь, добро и мир…       Гастингс, обнаружив себя за размышлением на отвлечённые и не такие важные сейчас темы, попытался вслушаться в слова Пуаро, всё это время что-то эмоционально говорившего, но до него донёсся лишь отрывок фразы:       — …поэтому Вы останетесь здесь.       — Что? — Вытаращив глаза, Гастингс сделал пару шагов навстречу. Теперь уже он не боялся подойти ближе: Пуаро медленно начинал остывать.       — Я не собираюсь это обсуждать, Гастингс. Если Вы так своевольно отпустили мисс Лемон, то Вами займётся сам Эркюль Пуаро.       Гастингс продолжал удивлённо смотреть на своего друга. Не знающий, как реагировать, он окончательно запутался, когда Пуаро вдруг улыбнулся и, приблизившись, похлопал его по плечу. Несильно, но ощутимо.       — Я правильно это делаю, mon ami? Помните, Вы тогда в машине… — он не закончил и заглянул снизу вверх в голубые глаза друга. Тот несколько секунд не реагировал, вспоминая, но потом всё-таки улыбнулся и закивал головой:       — Правильно, правильно. Только предупреждайте в следующий раз, я был не готов сейчас, — добавил он, стараясь таким образом объяснить свою заминку.       А что, неплохую привычку он может привить Пуаро: ободряюще хлопать по плечу — это порой гораздо лучше любых слов. Просто и понятно. Без намёков и глупых ожиданий чего-то. Идеально для капитана Гастингса.       — Нет, — просто и с улыбкой ответил ему Пуаро и удалился.       Нет — и этим всё сказано. Вот так легко и просто бельгиец вновь избавился от английских правил! Гастингс тяжело вздохнул и наигранно-обиженно покачал головой. Едва ли он мог надеяться на что-то другое. Что ж, Пуаро всегда был таким и вот теперь вернулся, наконец, к своим правилам.

***

      Гастингс лежал на кровати и почти засыпал. Пуаро сдержал своё слово — как и всегда — и настоятельно-вежливо уложил друга у себя. Тот сначала отнекивался, но совесть у него скоро всё-таки закончилась, и он довольно устроился на чужой кровати.       Но Пуаро не сразу дал ему заснуть: он сначала долго изучал рану, спрашивал, где болит, один раз даже осторожно прикоснулся кончиком пальца к зажившему рубцу, а потом, хоть Гастингс уверял, что у него ничего не болит, покачал озабоченно головой и сказал:       — О нет, мой друг, Вам всё ещё нужно следовать рекомендациям врача. С завтрашнего же дня Эркюль Пуаро начнёт следить за Вашей диетой. Я собираюсь приготовить Вам то, что точно вернёт силы и бодрость духа.       Пуаро готов был прочитать целую лекцию о пользе хорошей еды в период восстановления после ранения, но, глянув на Гастингса, отказался от этой идеи. Тот лежал совсем рядом и с какой-то нечитаемой эмоцией смотрел на него в ответ.       Бельгиец так и не смог понять, чему так сильно удивился его друг, и уже молча — вдруг, дело в словах — продолжил застёгивать его ночную рубашку. Пуговка за пуговкой, они скрывали обнажённое тело капитана, точно пираты прятали драгоценности.       — Спите, mon cher. Завтра трудный день.       Встав с края кровати, Пуаро потянулся к зажжёному торшеру, но вдруг был перехвачен: цепкие пальцы ухватились за рукав его халата и чуть потянули на себя.       — Mon ami, que fais-tu?       Руки, точно змеи, поползли выше и настигли предплечья. Мягко, но требовательно потянули на себя. Пуаро наклонился и только хотел повторить свой вопрос, как Гастингс, опередив его, горячо зашептал, опаляя лицо бельгийца дыханием:       — Неужели ты оставишь меня без поцелуя?       Его глаза азартно горели в свете единственной лампочки. Но Пуаро тут же это исправил, отправив комнату в кромешную тьму. Гастингсу пришлось заморгать глазами, чтоб те скорее могли привыкнуть к оставшемуся единственным естественному освещению — Луне в простонародье, — как вдруг почувствовал тёплое прикосновение к своим губам. Тёплое и жадное.       Вот она, романтика: не позволяющая ничего видеть, кроме глаз другого, темнота, блеск ручья лунного света, водопадом стекающий по стене, и отчаянный поцелуй, наполненный любовью до краёв. Гастингс тихо застонал — им давно так не наслаждались.       — Tu m'as tellement manqué, mon cher.       Они знали, что их отношения — тайные и недоступные больше никому и никогда. Поэтому всегда готовы были играть друзей на публике, а потом, закрывшись от всех, в рьяном поцелуе стекать по двери; разрешать себе не просто помогать другому в вечернем приготовлении туалета, а иметь удовольствие и снимать все одежды потом; проводить ночи напролёт вместе, а наутро украдкой выскальзывать из чужой спальни; поднимать спасительный воротник — это больше Гастингса касалось, — чтобы никто и не заподозрил их связь и не увидел что-нибудь, поднимающее настроение лишь Пуаро.       Они хранили этот секрет. И у них прекрасно получалось. Никто не видел в них пару. Только хороших напарников и друзей. Зато, оставшись наедине, они могли позволить себе всё — долгие разговоры, громкий смех и глубокие прикосновения, от которых замирало сердце.       — Tu es magnifique, mon ange. Tu saurais à quel point j'étais fou sans toi. Qu'est-ce que tu m'as fait, mon diable?       Гастингс прикрывал рот тыльной стороной руки и продолжал краснеть ещё больше. Он знал: слушать его пошлый французский сейчас — значит идти на поводу и флейтой играть в его руках. И он играл.       Стоило ему открыть глаза — он тут же врезался взглядом в карие напротив. В них можно утонуть, как в мягком бархате, наполненном всевидящем светом и поглощающим без остатка теплом, притягивающем и не отпускающем. В глубине этих глаз мерцают тени тайн, а тёплый оттенок словно манит заглянуть дальше — туда, где скрываются невысказанные истории и затаённые чувства.       — Сладких снов, la lumière de ma vie.       Тёплый и разнеженный, Гастингс ничего не ответил. Его глаза слипались после долгого дня, он просто клюнул Пуаро быстрым поцелуем в щёку и уютно прижался ближе к нему.