Джаз-хит о том, почему Эрвин не выключает звук на телефоне

      Эрвина будит мелодия звонка собственного телефона прямо под ухом. С трудом разлепив глаза, он шарит рукой под диванной подушкой, натыкаясь на следы вчерашней капитуляции его силы воли — крошки от чипсов, пустая упаковка жвачки, нетронутые шоколадные батончики, — и, наконец, телефон.       На экране четыре часа утра. И знакомое имя контакта.       — Ханджи?       Голос не слушается. Глаза закрываются, им бы ещë спать и спать, но встревоженный телефонной трелью мозг уже заработал. Он больше не сможет заснуть сегодня, во всяком случае, до следующей ночи.       Широко зевнув, Эрвин садится на диване и трëт глаза, поднося телефон к уху.       — Эрвин? Эрвин, ты тут?       — Я слушаю.       На другом конце вызова что-то падает, шуршит бумага. Очевидно, Ханджи не спит в такое время. Очевидно, у неё появились очередные суперважные новости, которыми она обязана поделиться. Ханджи сложно не любить, но сейчас, в четыре часа утра, когда голова раскалывается от похмелья и недосыпа — Эрвину это почти удаëтся.       Его тело, тяжëлое со сна, господи, такое уставшее, будто он один тащит на себе грехи всего человечества, едва ли ему подчиняется.       — У меня новости, Эрвин. Это очень важно. Уверена, тебе понравится.       — Думаешь?       Эрвин ещë раз трет лицо и выпрямляется, оглядывая гостиную. Он давно не вызывал клининг, возможно, так давно, что ему становится совсем немножечко стыдно за этот бардак. Гора коробок из-под пиццы на кофейном столике, засохший бонсай рядом с артиллерией пивных банок. Эта неделя отпуска, которую он дал сам себе, чтобы набраться сил перед важным решением, оказалась разрушительной.       — Если ты не в курсе, прием заявок на пробы уже давно открыт! Почему у меня на почте все еще нет имейла от твоего менеджера?       — Ханджи, прошу, — оглядывает себя и замечает огромное пятно от острого соуса на футболке, мерзость, — избавь меня от этого разговора. Я давно решил, что пора заканчивать. Ты помнишь? Мы уже говорили…       — Ладно! Хорошо! Тайм-аут!       Эрвин морщится от крика в динамике и отстраняет телефон от уха. Начинает казаться, что он сам и весь диван и пол в гостиной покрыты тонким слоем пыли и крошек от снеков — Эрвин поднимается на ноги и неловко переступает с ноги на ногу, стараясь отыскать взглядом тапки.       — Я звоню тебе не за этим! Послушай! Лучше сядь куда-нибудь, чтобы не упасть!       Переводит взгляд на диван — нет, ну уж нет, он точно туда не сядет, во всяком случае, пока не приедет горничная. Тапки находятся с другой стороны дивана. Помятые, грязные, будто прошли афганскую войну — под стать своему хозяину.       — Угадай, кто подал заявку на главную роль?       — Просто расскажи мне.       На той стороне звонка выжидают драматичную паузу. Эрвин успевает дойти до кухни и достать стакан для воды — последний чистый. Наверное, стоит просто помыть один из тех, что валяется в раковине, как и десять других, как и, собственно, почти всю его посуду, но Эрвин лишь смотрит на гору в раковине и решает — не сегодня. Тем временем, драматичная пауза заканчивается, и Ханджи кричит в его ухо с небывалым восторгом:       — Леви Аккерман!       Он забывает, зачем вообще достал этот стакан. Замирает над столом и пялится в темное дерево столешницы.       — Повтори?       — Леви, чëрт его дери, Аккерман! Его менеджер прислал заявку! Этим вечером!       Эрвин поднимает голову и оглядывает кухню, здесь тихо и статично, но сейчас кажется, что пол уходит из-под ног. Его мутит от нахлынувшего адреналина. От радости. От волнения.       — Не говори, что это шутка, пожалуйста…       — Эрвин.       Голос подруги становится неподдельно серьёзным. Таким же голосом она уговаривала его не бросать карьеру (Эрвин, это дело твоей жизни, что за ерунду ты несёшь), успокаивала после смерти отца (мне жаль, мне очень жаль), приглашала на свою свадьбу (седьмого июня, не забудь) и вот — таким же голосом приносит в его жизнь, возможно, самые хорошие новости за последний год.       — Эрвин, — говорит она, громко вздохнув в микрофон, — ты знаешь, что я одобрю его кандидатуру. Есть много нюансов, которые ещё нужно проверить, но ты как никто другой знаешь, что лучшего стечения обстоятельств и быть не могло, — Эрвин старается вслушиваться в слова, но пульс в ушах стучит слишком громко. — Так что я задам последний вопрос. Твоё решений уйти из кино — оно окончательное?       Перед глазами мелькают кадры из прошлого — совсем свежие и оттого унизительно чёткие. Он видит себя, пьяного вдрызг на полу в коридоре этого же дома — он плачет и как ребенок цепляется за руки Ханджи и Майка, уверенный, что это его последний хороший день на Земле. Он спорит до потери голоса с Шарлоттой, его главным менеджером, уверяя, что для него не осталось иного пути. Он видит свое лицо на большом экране на первом показе фильма — его последнего фильма — и знает, что любой положительный отзыв, который он получит, будет вонять жалостью.       Это сильнее его.       — Ханджи, я…       — Потому что, ты знаешь, другая роль в этом фильме, — он понимает по одному голосу, что Ханджи известно о его демонах, — я писала ее для тебя. И держу её до сих пор. Я жду ещё неделю. Поэтому, если есть шанс, что ты согласишься — решайся.       — Я подумаю.       Вызов заканчивается так же внезапно, как и начался. Эрвин откладывает телефон от уха и упирается ладонями в стол, сгорбившись, как каторжник на каменоломне. А именно — как будто его вот-вот раздавит.       Он думает, что это, возможно, какой-то знак свыше. Шанс закончить карьеру без горького послевкусия. Последняя трапеза перед виселицей.       Он думает, что это даже обидно — что его мечты исполняются именно сейчас, когда он решил сдаться.       Вздыхает глубоко. Сжимает челюсти. Потом — отправляет сообщение Шарлотте, чтобы готовила документы.