Трамадол и пицца

Капулетти. 22:47. Алиса считала шаги. Семнадцать от аптеки до угла. Еще двенадцать до перекрестка. Если держаться ближе к стене, можно слиться с тенью, стать частью грязного кирпича и облупившейся краски. В России она научилась этому раньше, чем читать. Шаг — и левая нога касается трещины в асфальте. Шаг — и правая наступает на край люка. Шаг — и снова трещина. Ритм. Счет. Контроль. Руки в карманах худи сжимали пластиковый пакет. Три упаковки. Трамадол. Фармацевт посмотрела на нее странно — женщина лет пятидесяти с накрашенными ярко-красной помадой губами и усталыми глазами, — но рецепт был настоящий. Старый, просроченный на три месяца, но настоящий. Алиса помнила тот день. Врач в России — толстый, с потными ладонями и пахнущий валерьянкой — выписал рецепт, даже не глядя на нее. Смотрел на мать. Мать смотрела в пол. Отчим ждал в коридоре и курил, хотя в больнице курить нельзя. «Посттравматический болевой синдром», — сказал доктор. Алисе было двенадцать. Отчим сломал ей руку в четвертый раз. Она уже сбилась со счета, сколько раз он ее трогал там, где не надо, но руку сломал впервые. Был пьян, злился на мать, Алиса попалась под руку. В больнице ей дали первую таблетку. И мир стал ватным. Теплым. Тихим. Сейчас ей хватит на неделю, если растягивать. Если не растягивать — на два дня. Если не растягивать — на два дня она будет в порядке. А потом что? Алиса не думала об этом. Мысли о «потом» были опасны. Они пробивали вату, пускали холодный воздух внутрь, заставляли чувствовать. А чувствовать она не хотела. Восемнадцать шагов. Девятнадцать. Левый кроссовок немного жал. Дешевые кеды с «Амазона», купленные на последние деньги. Тридцать девять девяносто девять. Китайский пластик, который выдает себя за кожу. На большом пальце левой ноги — старая мозоль, она натирается каждый раз, но Алиса не покупает новые. Денег нет. Денег никогда нет. Шнурок на правом развязался. Она заметила это еще десять шагов назад. Белый шнурок, засаленный, с обгрызенным наконечником — она грызет их, когда нервничает. Сейчас он волочился по асфальту, собирал грязь, мокнул в лужах. Надо бы нагнуться и завязать. Она не нагнулась. Нагибаться — значит останавливаться. Останавливаться — значит стать мишенью. В России это правило работало всегда. В Америке, как выяснилось, тоже. В переулке завыла сигнализация — чья-то машина, брошенная на произвол судьбы. Алиса даже не вздрогнула. Она давно перестала вздрагивать от громких звуков. Когда-то давно, в другой жизни, она вздрагивала от каждого хлопка двери, каждого крика на улице, каждого резкого движения отчима за спиной. Тело тогда жило своей жизнью — сердце колотилось, ладони потели, мышцы сводило судорогой. Она ненавидела это тело за то, что оно предавало ее, показывало страх всем вокруг. Потом она научилась его отключать. Сначала таблетками. Потом — просто усилием воли. Диссоциация стала второй натурой. Алиса уходила вглубь себя, в теплую темную комнату, где не было звуков, не было боли, не было рук, которые трогают. Оттуда она смотрела на мир сквозь мутное стекло. Мир двигался, говорил, причинял боль — но это происходило не с ней. Это происходило с кем-то другим, кто носил ее имя и ее тело. Сейчас она прижалась плечом к стене плотнее и ускорила шаг. Кирпич был холодным и шершавым даже сквозь ткань худи. Она чувствовала это краем сознания — но не здесь, не в теплой комнате. Там, снаружи. Капюшон сполз на лоб, закрывая обзор, но она не стала его поправлять. Так даже лучше. Меньше видишь мир — меньше мир видит тебя. Двадцать три. Из-под капюшона выбилась прядь волос. Иссиня-черных, давно не чесаных. Они пахли потом и улицей — в комнате общежития нет душа, только раковина, и мыть голову в холодной воде — то еще удовольствие. Она задула прядь ртом — рук из карманов вынимать не хотелось. В карманах тепло. В карманах пакет с таблетками. В карманах безопасно. — Эй, крошка, есть мелочь? Она не остановилась. Даже не повернула голову. Голос шел из подворотни справа, и если она сделает вид, что не слышит, может быть, он просто… — Слышь, я к тебе обращаюсь. Шаги. Тяжелые, пьяные. Двое, судя по звуку. Один шаркал — волочил ноги, наверное, еле стоял на них. Другой ступал тверже — может быть, армейская выправка, спившаяся за годы безделья. Алиса замерла. Тело среагировало раньше, чем мозг. Мышцы спины свело судорогой — старая привычка, рефлекс, въевшийся в кости. Плечи взлетели к ушам, голова вжалась в шею. Руки в карманах сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Колени чуть согнулись — центр тяжести сместился вниз, так легче устоять, если ударят. Она стала меньше. Незаметнее. Превратилась в комок нервов под тканью худи. В теплой комнате внутри нее кто-то зашевелился. Тот, кого она прятала. Настоящая Алиса. Та, которая чувствует страх. — Тихо, — сказала она ей. — Я справлюсь. Она не обернулась. Просто стояла, глядя на асфальт под ногами, и считала удары сердца. Раз. Два. Три. Слишком быстро. Сто двадцать ударов в минуту, может быть, больше. В ушах зашумело — кровь прилила к голове, готовя тело к бегству. Но бежать нельзя. Бегство привлекает внимание. Бегство — это слабость. Хищники любят слабых. Четыре. Пять. Шесть. — Русская, что ли? — второй голос, ближе. Пахло перегаром и дешевым табаком. «Прима»? Или что они тут курят? Неважно. Важно — расстояние. Метр. Меньше. Он стоит прямо за спиной. — Чего молчишь, русская? — Отвалите, — сказала она. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Алиса слышала его со стороны и не узнавала. Это говорила не она. Это говорил кто-то другой — маска, которую она надевала в такие моменты. Маска умела говорить твердо, хотя внутри все дрожало. — О-о, да она с характером! — заржал первый. У него не хватало одного зуба. Алиса заметила это краем глаза, когда он наклонился ближе. Темная щербина в ряду желтых зубов. Язык облизнул губы — влажный, противный. Она смотрела на этот рот и чувствовала, как теплая комната внутри нее расширяется. Становится больше. Глуше. Скоро она уйдет туда совсем, и тогда… Рука схватила ее за плечо и развернула. Алиса позволила. Она смотрела сквозь них. Серо-голубые глаза, почти белые в темноте переулка, смотрели куда-то в стену за их спинами. На стене кто-то нарисовал граффити — кривое лицо клоуна с подписью «You laugh, you lose». Клоун ухмылялся щербатым ртом. Красная краска потекла от дождя, создавая эффект кровавых слез. «Клоун понимает», — подумала Алиса откуда-то издалека. — «Клоун тоже знает, что смех — это защита». Зрачки Алисы были странными — слишком расширенными даже для такого скудного освещения. Диссоциация. Она почти ушла. Почти. — Ты че, обколотая? — голос долетал будто через вату. Они были крупными. Рабочие, наверное, или бездомные. На одном была старая футболка с Metallica, выцветшая до неузнаваемости. Черепа на принте расплылись, стали похожи на добрых привидений. У второго — татуировка на шее, расплывшаяся синей кляксой, уже не разобрать, что там было набито. Может быть, имя. Может быть, крест. Первый схватил ее за запястье, выворачивая руку, чтобы отобрать пакет. Худи задралось, обнажая полоску кожи. Холодный воздух коснулся запястья — и Алиса на секунду вернулась в тело. Она почувствовала. Пальцы мужчины — грубые, с мозолями, грязные ногти. Давление на кости запястья — чуть сильнее, и будет больно. Холод ветра на коже, которую так долго никто не видел. И — самое страшное — его взгляд на ее шрамах. — Глянь, че у нее там… Он увидел. Старые, белые линии, похожие на паутину, покрывали все предплечье от локтя до запястья. Некоторые были толще, некоторые тоньше, некоторые пересекались в клетку, как рельсы на заброшенной станции. Самые старые уже почти сравнялись с кожей — ей было одиннадцать, когда она начала. Самые свежие — розовые, трехмесячной давности — все еще выделялись. Она сделала их в ночь перед отъездом. Не могла уехать, не оставив себе напоминание. Чтобы помнить: боль можно контролировать. Боль можно выбирать самой. Рука Алисы была похожа на карту местности, где каждый путь вел в никуда. Мужик отдернул руку, будто обжегся. — Ты че, резалась, что ли? — в его голосе прорезалась брезгливость, смешанная с чем-то похожим на страх. Он смотрел на ее руку так, будто она была прокаженной. Будто шрамы заразны. Будто она сама — заразна. Алиса знала этот взгляд. Она видела его сто раз. В школе. В автобусах. В глазах матери, когда та случайно замечала свежие порезы. Этот взгляд говорил: «Ты сломанная. Ты не такая, как мы. Ты пугаешь нас, потому что напоминаешь, что боль можно не прятать». — Больная, да? Психованная? Второй сплюнул под ноги. Плевок шлепнулся рядом с ее кедом. Развязанный шнурок теперь был мокрым. Теплая слюна впиталась в ткань, и Алиса почувствовала это — еще одно прикосновение мира, от которого хотелось спрятаться. — Пошли отсюда. С такими связываться — себе дороже. Еще ВИЧ какой подцепишь. Они ушли так же быстро, как появились. Их шаги стихли в конце переулка, и через минуту сигнализация машины заткнулась, будто кто-то нажал на кнопку. Алиса стояла неподвижно. Внутри нее все дрожало. Настоящая Алиса, та, что пряталась в теплой комнате, сейчас билась в истерике — беззвучно, без слез, просто мелкая дрожь, от которой сводило мышцы. Она хотела выйти, закричать, разрыдаться, но маска не пускала. Маска держала контроль. — Все хорошо, — сказала Алиса вслух. — Они ушли. Ты в порядке. Голос звучал механически. Как автоответчик. Пакет валялся на асфальте. Одна упаковка выпала, белый прямоугольник на черном бетоне. Рядом с ним блестел окурок, и чья-то жвачка прилипла к асфальту, посеревшая от грязи. Алиса смотрела на упаковку и не могла заставить себя нагнуться. Слишком далеко. Слишком низко. Если она нагнется, ей придется выйти из ступора, придется снова стать здесь, в этом мире, с этими руками, с этой кожей, с этими шрамами. Она не была готова. Она вообще не была здесь. — Эй. Голос был другой. Не пьяный, не агрессивный. Спокойный, даже немного скучающий. Но от него по спине побежали мурашки — там, где должна была быть Алиса, если бы она сейчас находилась в своем теле. — Ты в порядке? Она медленно подняла глаза. Процесс был тяжелым. Возвращаться из теплой комнаты — все равно что всплывать с глубины. Мир наплывал слоями: сначала свет фонаря, слишком яркий, режущий глаза. Потом звуки — далекая сирена, шум машин с шоссе, собственное дыхание. Потом запахи — бензин, гниль, и вдруг… Пицца? В двух метрах от нее стоял мужчина в красном плаще. Это было так странно, что Алиса на секунду застыла между мирами — уже не в теплой комнате, но еще не здесь. Красный плащ. Посреди грязного переулка Капулетти, где пахнет мочой и прелыми листьями, стоял мужчина в длинном красном пальто, с белыми волосами и мечом за спиной. Он выглядел как персонаж из аниме, сошедший с плаката. Слишком яркий. Слишком нереальный. Слишком… Красивый? Нет, не то слово. Эффектный. Как картинка. Или как галлюцинация. В руке он держал что-то съестное. Кажется, кусок пиццы, завернутый в салфетку. Он откусил, прожевал и только потом заговорил. Алиса следила за его челюстью — двигалась плавно, ритмично, как у животного, которое не торопится. Алиса моргнула. Мужчина не исчез. Она моргнула еще раз. Все еще здесь. — Пакет уронила, — сказал он, кивая на асфальт. Прожевал еще раз. Проглотил. — И вообще, не рекомендую здесь стоять. Район дерьмовый. Он говорил по-английски с легкой ленцой, будто ему было все равно, ответит она или нет. Он даже не смотрел на нее толком — оглядывал переулок, крыши, темные окна. Профессиональная привычка — сканировать пространство. Алиса знала эту привычку. У нее самой такая была. На плече его плаща Алиса заметила пятно — то ли кетчуп, то ли кровь. В темноте не разобрать. И еще — пуговица болталась на нитке, вот-вот оторвется. Мелочь, но почему-то именно эта деталь сделала его реальным. Галлюцинации не бывают с оторванными пуговицами. Алиса проследила за его взглядом. На крыше гаража напротив что-то шевельнулось. Что-то большое, с длинными конечностями, которые складывались под неестественными углами. Оно сидело на корточках и смотрело вниз. На них. Глаза горели желтым — два фонарика в темноте. — А, черт, — вздохнул мужчина в красном, засовывая остатки пиццы в карман плаща. — Опять работа. Он вытащил меч. Это движение было таким быстрым, что Алиса его не увидела — просто секунду назад меч висел за спиной, а через секунду уже лежал в руке, поблескивая в тусклом свете фонаря. Лезвие было широким, с зазубриной у рукояти. Или это не зазубрина, а часть гарды? Алиса не разбиралась в мечах. Она разбиралась в людях, которые делают больно. Этот мужчина пах не болью. Он пах опасностью, да. Но другой. Холодной. Чистой. Как лед. Существо на крыше зашипело и спрыгнуло вниз. Оно приземлилось на асфальт в трех метрах от них, и Алиса услышала, как хрустнули его кости при ударе — но оно даже не покачнулось. Просто встряхнулось, и кости встали на место с мокрым хлюпающим звуком. Оно было похоже на человека, если человека вывернуть наизнанку и собрать заново из кусков разных тел. Три руки — две нормальных, одна растет из груди. Две ноги — но одна короче другой, так что оно стояло криво, перекосившись на один бок. Челюсть открывалась как у змеи — слишком широко, слишком неестественно, до самых ушей. От него пахло гнилью и еще чем-то сладковатым — может быть, земляникой? Странно. Глаза горели желтым, и в них Алиса увидела голод. Не просто голод — пустоту. Желание сожрать, уничтожить, стереть. Алиса смотрела на него и не чувствовала ничего. Совсем ничего. И это было самое страшное. Потому что надо было чувствовать. Надо было бояться. Надо было кричать, бежать, прятаться. Это чудовище было реально — она слышала его дыхание, видела, как шевелится его кожа, как под ней перекатываются какие-то шишки. Оно было реально, а она — нет. Таблетки, растворенные в крови, и годы тренировок по отключению эмоций сделали свое дело. Она просто стояла и смотрела, как красный плащ взметнулся в воздух, как меч описал дугу, как существо развалилось на две половины, даже не успев коснуться земли. Алиса краем глаза заметила, что у падающего тела отлетела рука — та, что была лишней, третья — и шлепнулась в лужу рядом с ее кедом. Темная жижа брызнула на шнурок. Теплая. Густая. Пахла теперь не земляникой — пахла гниющим мясом. Все кончилось за три секунды. Мужчина приземлился на ноги, стряхнул с меча черную жидкость — она брызнула на стену, попала на граффити с клоуном, затекла в кровавые слезы — и убрал меч за спину. Потом достал из кармана надкусанный кусок пиццы, откусил еще и наконец посмотрел на Алису в упор. Его глаза были синими. Ярко-синими, как небо на картинках, как море, которого она никогда не видела. В них не было угрозы. В них было любопытство. Он смотрел долго. Слишком долго. Алиса почувствовала, как теплая комната внутри нее зовет обратно. Как вата начинает обволакивать сознание. Как мир снова становится далеким и неважным. Но что-то мешало. Его взгляд. Он держал ее здесь, на поверхности. — Ты даже не моргнула, — сказал он с набитым ртом. Алиса молчала. Она хотела ответить. Хотела сказать: «Я не здесь. Меня тут нет. Это тело — не я». Но губы не слушались. Горло сжалось. Язык прилип к небу. Она просто стояла и смотрела на него пустыми глазами. — Ладно, — он пожал плечами и повернулся уходить. — Не мое дело. Он развернулся и пошел в сторону улицы, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик. Кажется, «Rockin' in the Free World». Или что-то похожее. Нота срывалась — он свистел не очень умело. Алиса смотрела ему в спину. Красное пятно удалялось, становясь меньше, растворяясь в темноте. На углу оно остановилось, и голос долетел уже издалека: — Пакет свой подбери. Дорогое, наверное. И скрылся за поворотом. Алиса моргнула. Она все еще была здесь. В этом теле. В этом переулке. С мокрым шнурком и дрожащими руками. Она медленно перевела взгляд на останки существа. Они уже таяли, испарялись черным дымом, который поднимался к небу и таял в свете фонаря. Дым пах теперь серой и еще чем-то химическим. Еще через минуту на асфальте не осталось ничего, кроме темного пятна, похожего на пролитое масло, и трех пальцев, которые забыли исчезнуть. Они лежали у стены, желтоватые, с черными когтями. Пальцы шевелились. Слабо, едва заметно — сжимались и разжимались в агонии. Алиса смотрела на них и чувствовала что-то. Не страх. Не отвращение. Что-то другое. Узнавание. Эти пальцы тоже не хотели умирать. Они цеплялись за жизнь, хотя их тело уже исчезло. Они не понимали, что все кончено. Как она. Потом исчезли и пальцы. Растворились в воздухе, оставив только черное пятно на асфальте. Алиса нагнулась и подобрала упаковку с трамадолом. Движение далось тяжело. Колени хрустнули. Спина отозвалась болью — она стояла неподвижно слишком долго. В голове зашумело — кровь отлила, и на секунду перед глазами поплыли черные точки. Она зажмурилась, переждала. Пальцы дрожали. Она заметила это только сейчас — мелкая противная дрожь, от которой таблетки в упаковке тихо стучали друг о друга. Как шипение змеи. Как шепот. Алиса сунула пакет в карман и застегнула молнию на худи. До упора. Под самое горло. — Интересно, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. Голос хрипел — она не говорила вслух уже часа три, наверное. Слова царапали горло, выходили сухими, ломкими. — Это у всех здесь так, или мне просто повезло? Ответа не было. Конечно, не было. Она пошла домой. Считая шаги. Двадцать четыре. Левой. Двадцать пять. Правой, мокрый шнурок шлепает по асфальту. Двадцать шесть. Вдох. На углу она остановилась и посмотрела в ту сторону, куда ушел красный плащ. Улица была пуста. Только ветер гонял по асфальту обертку от конфеты. Красную, с желтыми буквами. Алиса представила, что это тоже часть его — кусочек красного плаща, оторвавшийся и улетевший в ночь. Глупо. — Дурак, — сказала Алиса. И пошла дальше. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. На сорок девятом шаге она поняла, что плачет. Слезы текли по щекам — теплые, неожиданные. Она не чувствовала, как они начинаются. Просто вдруг защипало в носу, и мокро побежало по лицу. Она не вытирала их. Слезы — это тоже способ чувствовать. А она не хотела чувствовать. Но тело решило иначе. Тело помнило, что надо плакать, даже когда мозг отключен. — Заткнись, — прошептала Алиса своему телу. — Заткнись, пожалуйста. Тело не слушалось. Она шла и плакала, считая шаги, сжимая в кармане пакет с таблетками, и думала о красном плаще. Он не спросил, кто она. Он не спросил, почему у нее шрамы. Он просто убил монстра и ушел. Может быть, в этом городе все такие? Может быть, ей повезло? Сто тринадцать. Сто четырнадцать. Сто пятнадцать. Подъезд. Тем временем в офисе «Devil May Cry» было темно. Данте вошел, скинул плащ на кресло — плащ упал мимо, но он даже не обернулся — и направился к холодильнику за новой пиццей. В старой оставалось два куска, но они уже остыли, а Данте не любил холодную пиццу. Холодильник открылся с привычным чпоканьем. Внутри, кроме пиццы, лежали три банки колы, пакет молока с просроченной датой и чей-то носок. Данте не спрашивал, чей. В этом доме лучше не спрашивать. — Ты быстро сегодня, — Моррисон поднял голову от карт, которые раскладывал на столе. Старый друг сидел в своем обычном кресле, в своей обычной позе — развалясь, с сигарой в зубах (не зажженной, Пэтти ругалась) и с вечной усталостью в глазах. Пасьянс не сходился уже в четвертый раз. Червонная дама никак не хотела ложиться на короля. — Что там было? — Мелочь. Слабые. Данте откусил кусок пиццы, жуя и глядя в окно. На стекле осталось пятно от чьего-то пальца — надо бы протереть, но лень. За окном горели огни города. Где-то там, в переулке, осталась та девчонка. Худющая. Бледная. С глазами мертвеца. Она смотрела на демона так, будто каждый день таких видела. Нет, не так. Она смотрела на демона так, будто ей было все равно, живет она или умрет. Этот взгляд Данте видел раньше. У солдат, которые слишком долго воевали. У проституток, которые слишком долго торговали собой. У людей, которые сломались и не смогли починиться. Но она была ребенком. — Странная девчонка, — сказал он вслух, сам не зная зачем. Прожевал. Проглотил. Вкуса не почувствовал. — Русская, кажется. В переулке стояла. На демона даже не посмотрела. Моррисон вопросительно поднял бровь. Седая, густая, она поползла вверх, придавая лицу комичное выражение. — Может, не заметила? — Заметила. — Данте дожевал пиццу и взял следующую. Взял, положил обратно, взял другую. Все не то. — Просто ей было все равно. Моррисон хмыкнул и вернулся к пасьянсу. Шестерка легла на семерку. Не сошлось. Он собрал карты и начал заново. — В этом городе полно чокнутых, — сказал он, перетасовывая колоду. Карты шуршали, ложились веером на стол. — Не на всех же тебе подряды открывать. — Я и не собирался. Данте откусил еще кусок. Прожевал. Посмотрел на пиццу. Положил обратно в коробку. Почему-то он не мог забыть ее взгляд. Пустой. Выцветший. Такой взгляд бывает у людей, которые уже умерли, но забыли упасть. Он вспомнил ее руки. Когда она нагибалась за пакетом, рукава чуть задрались. Он успел заметить. Белые линии на бледной коже. Много. Очень много. Данте видел много смертей. Много боли. Много сломанных людей. Но эта девчонка… Она была сломана как-то иначе. Не демонами. Не войной. Своими. Людьми, которые должны были ее защищать. — Моррисон. — А? — Ты говорил, у тебя есть знакомые в соцслужбе? Моррисон отложил карты и внимательно посмотрел на Данте. В его взгляде читалось: «Ты серьезно?» — Есть пара человек. А что? — Ничего. Забудь. Данте взял пиццу обратно и вышел на крыльцо. Ночь была теплой, июньской. Где-то лаяли собаки. Где-то играла музыка. Он смотрел на город и думал о русской девчонке со шрамами на руках. В углу комнаты заворочалась Пэтти — спала в кресле, укрывшись пледом с единорогами. Плед сполз, она поджала ноги и что-то пробормотала во сне. Данте вернулся, поднял плащ с пола и накрыл ее. — Спокойной ночи, — сказал он тихо. В ответ — только сопение. И почему-то перед глазами все стояли те пустые глаза. Вот полная версия второй главы, объединяющая все блоки с усиленной вербальной угрозой и глубоким погружением в эмоциональное состояние Алисы.