Трамадол и пицца

Капулетти. 7:23 утра. Алиса проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле. Она лежала на узкой кровати в съемной комнате и смотрела в потолок. Пятно на потолке — старое, желтоватое, похожее на карту неизвестной страны — смотрело на нее в ответ. Она называла его Австралией. Глупо. Детство. Тело ломило. Каждая мышца ныла, будто по ней ночью прошлись скалкой. Алиса знала это чувство — отходняк. Вчерашняя доза кончилась, новая еще не поступила в кровь. Мир был слишком громким, слишком ярким, слишком настоящим. Она зажмурилась и потянулась к тумбочке. Пакет был на месте. Три упаковки. Одна начата — шесть таблеток осталось. Если принять две сейчас, хватит на утро. Если принять три — будет легче, но вечером придется экономить. Если принять четыре… Алиса села на кровати и заставила себя посмотреть на свет за окном. Серый. Хмурый. Капулетти никогда не бывал солнечным, ей казалось. Город, построенный из тени и сырости. Она достала одну таблетку. Потом, подумав, вторую. Положила в рот, запила водой из бутылки — теплой, противной, но другой не было. И стала ждать. Вата приходила не сразу. Сначала — легкое головокружение. Потом — тепло в груди. Потом — тишина. Не настоящая, конечно — за окном все так же орали машины и где-то лаяла собака. Но внутренняя тишина. Та, в которой можно спрятаться. Алиса встала и пошла собираться в школу. Ванная. 8:03. Зеркало в ванной было треснутым — до нее здесь жил кто-то, кто бил кулаком в стену. Или просто уронил. Алиса не знала и не хотела знать. Она смотрела на свое отражение в полосе трещины. Бледная. Сероватая кожа, под глазами синева. Волосы висят сосульками — мыть голову в холодной воде она так и не научилась, а на горячую нет денег. Глаза — серо-голубые, сегодня почти серые — смотрели куда-то сквозь зеркало. — Ты, — сказала она отражению. Отражение молчало. Алиса отвернулась и начала одеваться. Водолазка — черная, с высоким горлом, скрывает шею. Худи сверху — большое, мешковатое, темно-синее, почти черное. Рукава длинные, до костяшек. Бинты на руках — старые, уже серые от стирок, но держатся. Она заматывала предплечья медленно, методично. Виток за витком. Шрамы исчезали под тканью. Когда бинты кончились, Алиса одернула рукава и проверила: ни миллиметра кожи не видно. Хорошо. Можно выходить. Дорога в школу. 8:15. Алиса считала шаги. Семь от подъезда до угла. Тринадцать до перекрестка. Двадцать два до остановки, где всегда толпятся люди. Сегодня она пошла другой дорогой. В обход. Чтобы не видеть лица. Город просыпался вокруг нее, но Алиса была не здесь. Таблетка работала, вата обволакивала сознание, и мир двигался за стеклом. Люди спешили на работу — мужчины в костюмах, женщины с кофе, старики с тележками. Все они были частью другого фильма. Алиса смотрела его из зрительного зала. Она думала о прошлой ночи. Демон. Три руки, желтые глаза, запах земляники и гнили. Красный плащ. Меч. И тот взгляд — спокойный, скучающий, но почему-то не страшный. Может быть, ей приснилось. Таблетки иногда делали странное — смешивали сон и явь, заставляли видеть то, чего нет. Демонов не бывает. Это она знала точно. Демоны — это люди. Те, кто делает больно. Те, кто трогает там, где не надо. Те, кто бьет, когда пьян. А монстры… А монстры живут только в кино. Алиса почти убедила себя в этом, когда подошла к школьным воротам. Школьный коридор. 8:47. Коридоры гудели. Алиса скользила вдоль стены, прижимаясь плечом к шкафчикам. Металл был холодным даже сквозь худи. Она смотрела под ноги — плитка, стыки, сколы. Считать их было нельзя, слишком много, но можно просто смотреть. — Смотри, это та русская… — Че она такая страшная? — Тише, она слышит… Алиса слышала. Но голоса долетали сквозь вату — далекие, неважные. Это говорили не с ней. Это говорили с кем-то другим, кто носил ее лицо. Она зашла в класс и села на последнюю парту у окна. Лучшее место. Стена сзади — никто не подойдет неожиданно. Окно сбоку — можно смотреть наружу и не видеть их. Обзор всего класса — видно каждого, кто движется в ее сторону. Урок начался. Алгебра. Учительница — пожилая женщина в очках с толстыми линзами — что-то говорила про иксы и игреки. Алиса смотрела в окно. Серое небо. Серые крыши. Серый город. — Алиса. Имя ударило в уши, пробило вату. — К доске. Она встала. Механически. Подошла к доске. Взяла мел. Мелок был белым, ломким, крошился в пальцах. На доске было уравнение. Алиса смотрела на цифры и не понимала их. Они плыли, менялись местами, складывались в другие числа. Она моргнула. Цифры застыли. Рука сама написала решение. Правильно или нет — она не знала. Просто тело вспомнило, как это делается, пока мозг был в вате. — Хорошо, садись. Она повернулась. И в этот момент рукав задрался. Край бинта. Белый на черном рукаве. Полоска марли, выглянувшая наружу. Кто-то хихикнул. Кто-то шепнул: «Смотри, она руку замотала, порезалась, что ли?» Алиса одернула рукав так быстро, что чуть не порвала ткань. Села за парту. Спрятала руки под стол. Внутри нее кто-то дрожал. Настоящая Алиса. Та, которая чувствует стыд. — Тихо, — прошептала маска. — Все хорошо. Не смотри на них. Она смотрела в окно до конца урока и считала минуты. Перемена. Столовая. 10:35. Столовая пахла подгоревшей кашей и дешевым кофе. Алиса взяла поднос — автоматически, потому что надо — и села в дальнем углу. Есть не хотелось. Еда казалась пластиковой, ненастоящей. Она ковыряла вилкой макароны и смотрела в одну точку. Вокруг кипела жизнь. Компании. Смех. Кто-то показывал видео на телефоне, кто-то брызгался водой, кто-то громко обсуждал вчерашнюю вечеринку. Для них это был настоящий мир. Для Алисы — телевизор, который невозможно выключить. — Привет! Можно присесть? Алиса подняла глаза. Девочка. Светлые волосы собраны в хвост, яркая футболка с каким-то принтом, улыбка — слишком широкая, слишком настоящая. Линда. Из параллельного класса. Та, что всегда со всеми дружит. Алиса не ответила. Линда села сама. — Ты новенькая, да? Русская? Круто! А я Линда. А ты Алиса, я знаю, нам говорили. А почему ты всегда одна сидишь? Стесняешься? Вопросы сыпались как горох. Алиса сжимала вилку и смотрела в тарелку. — Я… — голос хриплый, непривычный. — Я просто… — Ты молчишь всегда, да? — Линда наклонила голову. — Это нормально. Я понимаю, новая страна, новый язык. Но ты не бойся, тут клево, если с кем-то тусоваться. Хочешь, познакомлю с ребятами? Алиса подняла глаза и посмотрела на Линду. Девочка была искренней. В ее взгляде не было насмешки, не было жалости — только любопытство и желание помочь. Таких людей Алиса боялась больше всего. Потому что они делали больно не специально. Они просто уходили, когда понимали, что ты — сломанная. — Не надо, — сказала Алиса. — Спасибо. Я одна… Линда помолчала. Улыбка стала чуть меньше. — Ладно. Но если что — я в сто восьмом кабинете. Заходи. Она ушла. К своим. К тем, кто смеялся и жил. Алиса осталась одна. И это было правильно. Так безопасно. Так привычно. Физкультура. Спортзал. 12:20. Алиса ненавидела физкультуру. Нет, неправильно. Она ненавидела раздевалки. Места, где нужно было снимать одежду, где нельзя было спрятать руки, где чужие глаза видели слишком много. Она зашла в кабинку и заперлась. Села на скамейку и стала ждать, пока все переоденутся. Минута. Две. Пять. — Алиса! — голос учительницы, мисс Грейсон. — Ты там живая? Алиса вышла. Все та же водолазка, то же худи. Только кеды сменила. Мисс Грейсон — высокая, спортивная, лет сорок — посмотрела на нее с прищуром. — Ты в этом собираешься заниматься? — Да. — Сними кофту. Форма есть? — Нет. — Я же говорила — нужна форма. Белая футболка, шорты. — У меня нет. Мисс Грейсон вздохнула. Посмотрела на Алису, на ее бледное лицо, на круги под глазами, на то, как она вжимает голову в плечи. — Ладно. Бегай так. Но в следующий раз… — она не договорила. Что-то в лице Алисы заставило ее остановиться. Бег. Три круга по спортзалу. Алиса побежала. Сердце заколотилось сразу. Легкие загорелись через полкруга. Ноги стали ватными. Таблетка притупляла боль, но не могла дать сил, которых не было. Она бежала и чувствовала, как мир сужается до одной точки — дыхание, шаги, красная линия на полу. Остальные обгоняли ее, пробегали мимо, не глядя. — Давай, русская, быстрее! — крикнул кто-то. Алиса не ответила. Она бежала. Пока не остановилась. Просто встала, схватившись за бок, и попыталась вдохнуть. Воздух не шел. Легкие горели огнем. — Эй, ты чего? — мисс Грейсон подбежала. — Плохо? Алиса кивнула. Говорить она не могла. — В сторону, сядь. Воды принести? Алиса покачала головой. Села на скамейку, согнулась, пытаясь унять дрожь в руках. Мимо пробегали одноклассники. Некоторые косились, некоторые нет. Для них она была просто странной русской, которая не умеет бегать. Для себя она была телом, которое предавало ее снова и снова. Туалет. 13:15. Алиса заперлась в кабинке. Руки тряслись. Мелко, противно, непрерывно. Она достала упаковку из кармана. Две таблетки осталось. Две. Она положила одну в рот. Проглотила без воды, сухую, горькую. Прижалась лбом к холодному пластику двери и стала ждать. Вата приходила медленно. Сначала успокоилось сердце. Потом перестали дрожать руки. Потом мысли стали вязкими, теплыми, далекими. Алиса подняла голову и посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Из зеркала смотрела девочка. Шестнадцать лет. Бледная кожа. Серые круги под глазами. Растрепанные черные волосы. Пустые глаза. — Ты, — сказала Алиса. — Кто ты? Девочка в зеркале молчала. Дверь туалета открылась. Вошли двое. — … да, она вообще чокнутая, я тебе говорю. Сидит всегда одна, молчит, жует что-то… — Слышала, у нее руки в шрамах. Резалась, наверное. Психушка по ней плачет… Алиса стояла неподвижно. Не дышала. Ждала, пока они уйдут. — … русня тупая… — Пошли отсюда, тут воняет чем-то… Шаги. Дверь хлопнула. Алиса выдохнула. Она подошла к раковине, умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало еще раз. — Я здесь, — сказала она девочке в отражении. — Я считаю шаги. Значит, я здесь. Девочка не ответила. После школы. Улица. 15:40. Алиса вышла из школы и вдохнула воздух. Свобода. До завтра. Таблетка работала, мир снова был ватным, терпимым. Можно было идти домой и ни о чем не думать. Она пошла привычным маршрутом. Через переулки. Там меньше людей. Там можно не прятать лицо. Семнадцать шагов до угла. Еще двенадцать до перекрестка. Три поворота, и она дома. Она думала о красном плаще. О том, что вчерашнее было реальным. О том, что монстры существуют — и те, с когтями, и те, без. — Слышь, мелкая, тормози. Алиса замерла. Голос был не пьяный. Трезвый, наглый, молодой. Из-за мусорных баков вышли трое. Старшеклассники. Выпускной класс. Она видела их в школе — они всегда висели на крыльце, курили, провожали взглядами девчонок. Светловолосый, с кривой ухмылкой. Коренастый в бейсболке. Высокий, самый крупный, с глазами, которые смотрели как-то… Липко. Она знала этот взгляд. Отчим так смотрел, когда мать уходила в ночную смену. — Чего такая быстрая? — светловолосый шагнул вперед. — Мы тебя еще на физре засекли. Как ты бежала. Дышала тяжело, да? Алиса молчала. Теплая комната внутри начала расширяться. Она уходила. — Мы про тебя слышали, — коренастый обошел справа, отрезая путь назад. — Ты по углам таблетки жрешь. Прячешься от всех. Думаешь, никто не замечает, как ты по стенкам шарахаешься? — Не ссы, — высокий подошел вплотную. Слишком близко. От него пахло потом и сигаретами. — Мы просто поговорить. Давно хотели познакомиться поближе. Рука дернула капюшон. Алиса позволила. Капюшон упал на плечи. Волосы рассыпались. — Ого, — светловолосый присвистнул. — А под капюшоном-то конфетка. Чего прячешь такую красоту? Боишься, что мужики внимание обратят? Рука легла на плечо. Пальцы сжались, прощупывая ключицу через ткань худи. Алиса смотрела в стену. Там было граффити — кривая надпись «Kill yourself». Хороший совет. — Молчит, — коренастый усмехнулся. — Стеснительная, да? — Стеснительные — самые интересные, — высокий провел ладонью по ее спине, задержался чуть ниже талии. Пальцы надавили, прошлись по пояснице. — Потом так раскрепощаются… Если правильно попросить. Он наклонился ближе, почти касаясь губами ее уха. Дыхание было горячим, влажным, пахло чем-то кислым. — Слышь, русская. Ты когда таблетки глотаешь, наверное, вообще все пофигу? Расслабляешься? Может, и нам поможешь расслабиться? Светловолосый подошел с другой стороны, встал почти вплотную, разглядывая ее лицо. — Глаза красивые, — сказал он. — Пустые такие. Мне нравятся такие. Не дергаются, не смотрят с претензией. Его палец провел по ее щеке. Медленно. От скулы к подбородку. — Трогать себя даешь, — продолжил он. — Не орешь. Не бежишь. Может, ты любишь, когда с тобой так? Может, тебе это нравится? Алиса смотрела в стену. Она почти ушла. Почти. — Смотри, она вообще не реагирует, — светловолосый нахмурился. — Торчит, что ли? — Тем лучше, — высокий схватил ее за подбородок и повернул к себе. Пальцы грубо впились в щеки, заставляя поднять лицо. — Такие спокойные — они хороши в одном деле. Ртом работать не отвлекаются. Губы у нее вон какие — полные. Создана для этого. — Может, не надо? — коренастый оглянулся. Переулок был темным, но вдруг кто-то выйдет? — Расслабься, — бросил высокий, не отпуская Алису. Он смотрел на нее сверху вниз, изучал лицо, губы, шею. — Такая кукла зря пропадает. Все равно никто с ней не дружит, никто не ищет. Сделаем приятно друг другу — и разбежались. Никто и не узнает. Она даже не помнить будет, в ее состоянии. Светловолосый расстегнул ширинку. — Точно. Ты же хочешь быть хорошей девочкой, русская? Хочешь, чтобы мы тебя не трогали? Тогда делай, что скажут. Это быстро. Некоторые даже кайф ловят. — На колени, — сказал высокий и надавил на плечо. Колени Алисы ударились об асфальт. Боль пришла позже, приглушенная, далекая. Острый гравий впился в кожу даже сквозь джинсы. — Умница, — высокий встал перед ней. Рука легла на затылок, пальцы запутались в волосах, сжали, заставляя поднять голову. — Давно хотел проверить, правда ли, что русские в этом деле лучшие. Слышал, у вас талант природный. Ртом работаете — закачаешься. Открой рот. Алиса открыла. Не потому, что хотела. Не потому, что слушалась. Просто тело знало: когда так давят на затылок и говорят таким голосом — сопротивление делает только больнее. Легче подчиниться. Легче уйти. Она уже уходила. Теплая комната раскрыла двери. — Эй. Голос раздался из темноты переулка. Тихий. Спокойный. Почти скучающий. Все трое обернулись. В десяти метрах стоял мужчина в красном плаще. Белые волосы, расслабленная поза, руки в карманах. И глаза — голубые, холодные, смотрящие без всякой скуки. Алиса узнала его. Красный цвет. Значит, демон тоже существовал. Значит, вчера было не сном. Значит, она не сошла с ума. — Валите отсюда, — сказал Данте. Без угрозы. Как констатацию факта. Светловолосый нервно сглотнул, но ширинку застегнуть забыл. — Ты кто вообще, клоун? Иди мимо, мы тут с девчонкой развлекаемся. — Развлекаетесь? — Данте сделал шаг вперед. Еще один. Еще. Он двигался плавно, как хищник, который не торопится. — Она на коленях. Штаны у вас расстегнуты. Рот у нее открыт. Теперь это развлечением называется? Высокий отдернул руку от головы Алисы. Ширинка так и осталась расстегнутой. — Слушай, мужик, не твое дело. Она сама пришла. Сама встала. Тут район темный, всякое бывает. — Она, — Данте кивнул на Алису, — вообще не здесь. Вы это видите? Она ушла. А вы пытаетесь трахать пустое место. Коренастый пятился, споткнулся о мусорный бак. — Пошли отсюда, — зашипел он. — Этот ненормальный. Глянь, у него меч за спиной. Меч, блять. Высокий колебался. Что-то в глазах Данте — какая-то древняя, холодная ярость, спрятанная за скукой — заставила его отступить. — Валите, — повторил Данте. — Мне не жалко. Но если не уйдете — придется объяснять, почему демоны в этом районе вдруг резко перестали появляться. А я не люблю объяснять. Секунда. Две. — Пошли, — бросил высокий, застегивая ширинку дрожащими руками. — С психом связываться… Они ушли быстро. Почти бегом. Шаги стихли в конце переулка. Светловолосый на бегу оглянулся, споткнулся, упал, вскочил и скрылся за углом. Тишина. Данте подошел к Алисе. Она все еще стояла на коленях. Руки безвольно лежали на бедрах. Голова чуть опущена. Глаза открыты, но смотрят в стену. Не моргает. Он опустился на корточки перед ней. — Эй, — тихо сказал он. — Тут никого нет. Ты слышишь? Они ушли. Алиса молчала. Данте смотрел на нее. На пустые глаза. На то, как она дрожит — мелко, непрерывно, всем телом. На ссадины на коленях — сквозь джинсы проступила кровь. На бинты, выглядывающие из-под рукава. — Ты где? — спросил он. Пауза. Долгая. Очень долгая. — В комнате, — прошептала Алиса. Голос шел будто издалека. — В теплой комнате. — Можно тебя оттуда забрать? — Нельзя. Там безопасно. Данте вздохнул. Посмотрел на нее. Потом сел на асфальт рядом с ней — прямо в своем красном плаще, прямо в грязь. — Знаешь, — сказал он, — я тоже иногда ухожу в такое место. Когда слишком много воспоминаний. Когда снится мать. Когда брат… Неважно. Там тихо. Там никто не трогает. Алиса молчала. — Но потом я возвращаюсь, — продолжил Данте. — Потому что здесь есть пицца. И глупая девчонка, которая переживает за незнакомых людей. И Моррисон со своими картами, которые никогда не сходятся. И даже этот дурацкий город, который вечно пытается меня убить. Он посмотрел на нее. — Здесь больно, да. Но здесь еще и живут. А в теплой комнате — только существуют. Алиса медленно повернула голову. Посмотрела на него. Впервые — не сквозь, а на. — Зачем ты… — голос сорвался. Она сглотнула. — Зачем ты вернулся? Данте пожал плечами. — Пэтти попросила. Сказала: «Там девочка с грустными глазами, проверь, как она». А я не умею отказывать детям. Слабость. Алиса смотрела на него. На красный плащ, испачканный в переулочной грязи. На спокойное лицо. На руки, которые убивают демонов, а сейчас просто лежат на коленях. — Ты странный, — сказала она. — Ага. — Он усмехнулся. — Мне говорили. Он протянул руку. — Давай. Вернись. Всего на минуту. Тебе нужно домой. Алиса смотрела на его руку. Красный рукав. Широкая ладонь. Шрамы на костяшках — старые, белые, как у нее, только другие. Боевые. А не те, что от лезвия в ванной. Она медленно подняла свою. Пальцы холодные. Данте сжал их — осторожно, будто она стеклянная. Тепло его ладони было странным — живым, настоящим. — Вставай. Она встала. Ноги подкосились — он подхватил ее за плечи, придержал, пока она не обрела равновесие. — Я провожу, — сказал он. Не спросил. И они пошли. Алиса не считала шаги. Впервые за долгое время. Она просто шла. Рядом с красным плащом. И думала о том, что он сказал про теплую комнату. О том, что он тоже туда уходит. И о том, что он возвращается. Может быть, и она сможет. Когда-нибудь. Офис «Devil May Cry». 18:30. Данте вошел, скинул плащ на кресло. Плащ снова упал мимо. Пэтти сидела на диване, поджав ноги под плед с единорогами. Она смотрела на него большими глазами. — Ну что? — спросила она тихо. — Она в порядке? Данте пошел к холодильнику. Достал пиццу. Посмотрел на нее. Не откусил. — В порядке, — сказал он. — Там придурки какие-то приставали. Я их прогнал. Пэтти молчала. Потом спросила: — У нее глаза грустные. Очень грустные. Почему? Данте вспомнил пустые глаза. Шрамы под бинтами. Слова «Я не здесь». И то, как она считала шаги — будто это единственное, что держало ее в этом мире. — Не знаю, Пэтти, — сказал он. — Бывает, что люди ломаются. — Ее можно починить? Данте посмотрел в окно. На огни Капулетти. На серое небо. На город, который ел людей и не жаловался. — Не знаю, — повторил он. — Но можно попробовать не ломать дальше. Пэтти кивнула. Помолчала. Потом сказала тихо: — У нее глаза как у мамы, когда папа ушел. Данте обернулся. — Что? — Ну, у мамы тогда были такие глаза. Пустые. Она тоже все время молчала. А потом… — Пэтти замолчала, уткнулась в плед. Данте сел рядом. — Пэтти. — Я просто… Она мне кажется очень одинокой. Можно я с ней как-нибудь познакомлюсь? Данте смотрел на нее. На эту маленькую девочку, которая уже столько видела, но все еще хотела помогать. — Можно, — сказал он. — Но только осторожно. Она как дикий зверек — если напугать, убежит и не вернется. Пэтти кивнула. — Я умею, — сказала она серьезно. — Я с тобой как-то справилась. Данте фыркнул. — Это мы еще посмотрим, кто с кем справился. Он откусил пиццу. Она была холодной. Он даже не заметил. За окном зажигались огни Капулетти. Где-то там, в маленькой комнате, сидела девушка, которая считала шаги и пряталась в теплую комнату. Но сегодня кто-то протянул ей руку. И она взяла ее. Комната Алисы. 23:47. Алиса сидела на кровати и смотрела в стену. Колени болели. Ссадины от асфальта. Она обработала их — впервые за долгое время. Просто потому, что, когда она вошла в комнату, ей вдруг захотелось это сделать. Странно. В руке — упаковка. Одна таблетка осталась. Она думала о красном плаще. О том, как он сидел рядом с ней на грязном асфальте. О том, как рассказывал про мать и брата. О том, как сказал «здесь еще и живут». Она посмотрела на таблетку. Потом убрала ее в тумбочку. Легла на кровать. Закрыла глаза. И впервые за много лет — не стала считать шаги, чтобы заснуть. Она просто лежала. И слушала тишину. Снаружи, не внутри.