Цена спасения

Очередное утро в келье. Тео проснулся и прислушался к тишине. Она была не пустой. В ней жили шорохи старого камня, дыхание спящих за стенами послушников, далёкий вой ветра в бойницах. А ещё — биение тьмы где-то под рёбрами. Юноша лежал, вытянувшись, чувствуя, как холод от каменных стен просачивается сквозь тонкое одеяло, и думал о том, что больше не принадлежит себе. Эта мысль пришла не впервые, но сегодня она ощущалась иначе. Не как страх или отчаяние, а как спокойная, будничная констатация факта. Он стал сосудом. Не в том смысле, который вкладывала в это слово церковь — не избранным, не отмеченным благодатью, — а в прямом, физическом смысле. Его тело больше не было только его. Оно принадлежало тому, что росло внутри, питалось его обрядами и жизненной силой. Тео чувствовал, что скоро оно потребует больше. Еще вчера он надеялся, что найдётся другой путь. Цеплялся за последнюю возможность, но сейчас понимал, что надежды не осталось. Они с Корнелием перерыли почти всю запретную секцию, но не смогли найти даже намёка на то, что может помочь перевернуть ход событий. Иного пути попросту не существовало. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Вивьен. Ему хотелось, чтобы она навсегда запомнила его живым, чтобы у неё было время и шанс на то, чтобы почувствовать вкус жизни. В горле встал ком. Он больше не увидит её лицо, и это осознание медленно разъедало его сердце жгучей болью. В голову стали приходить страшные мысли. Уничтожить себя. Даже произнести это вслух было трудно, а представить — ещё тяжелее. Что он должен сделать? Повеситься, как тот экзорцист из списка, на собственной цепи, оставив тело птицам. Броситься в реку. Использовать клинок. Он перебирал эти варианты, как бусины на чётках, и каждый казался неправильным. Не потому, что он боялся смерти, ведь страх перед ней давно притупился. А потому, что в тот самый миг, когда его сердце остановится, тьма может взять верх. Она почувствует, что он слабеет, что воля истончается, и рванётся наружу. Захватит тело раньше, чем он умрёт по-настоящему. И тогда он уже не сможет остановить её. Тогда всё будет напрасно. Ярким солнечным светом за окном показался новый день. Все последующие дни в церкви тянулись, похожие один на другой. Обряды продолжались. Каждое утро, сразу после рассвета, в дверь его кельи стучал послушник — тот самый мальчик с испуганными глазами, который, казалось, боялся Тео больше, чем самого Аврелия. После каждого обряда тело Тео онемевало, становилось всё более чужим. Иногда одержимые были молодыми, почти детьми. Иногда иссохшими стариками с давно потухшими глазами. Иногда они кричали, рвались из верёвок, плевались чёрной слюной. Иногда сидели тихо. Но каждый раз, когда Тео подходил к ним с цепью в руках, они поднимали голову и смотрели на него — не с ненавистью, не со страхом, а так, будто видели в нём своего. С каждым разом Тео всё меньше помнил, что делал. Иногда он приходил в себя под конец, иногда возвращался только в коридоре, пытаясь вспомнить, как он там оказался. Тьма внутри росла. Она не просто пульсировала, она полноценно дышала. — Ты устал, — сказал Аврелий после одного из обрядов. Тео поднял голову. Епископ смотрел на него так же холодно, как и всегда. Но сегодня в его глазах было что-то ещё. Это было удовлетворение. Он видел то, что хотел видеть. — Немного, ваше преосвященство. — Терпи. Скоро станет легче. Юноша не спросил, что тот имеет в виду. Он и так всё знал. На следующий день в монастыре появился кардинал. Тео увидел его случайно, проходя по коридору к трапезной. Тот стоял у окна, беседуя с Аврелием. Высокий, сухой, в алом облачении, которое казалось чужим в серых стенах Стоунхолда. Кардиналы редко покидали столицу, предпочитая управлять делами церкви из своих роскошных покоев. Если кто-то из них прибывал в такую глушь, как Стоунхолд, — значит, происходило что-то действительно важное. Лицо кардинала было узким, с резкими чертами и глубокими складками у рта. Глаза смотрели на мир с брезгливой отстранённостью, какая бывает у людей, привыкших, что им во всём подчиняются. Он что-то тихо говорил Аврелию, а тот слушал, склонив голову. Не как равный. Как подчинённый. Тео замер в тени колонны. Он не хотел, чтобы его заметили, но что-то удерживало его на месте. Кардинал повернул голову, и на мгновение их взгляды встретились. Светлые, почти прозрачные глаза скользнули по юноше без интереса, без эмоций, и отвернулись. Будто он был не человеком, а предметом обстановки. Кардинал смотрел на него так, как смотрят на инструмент, который намереваются использовать. Проверяют, готов ли он. Не сломался ли раньше времени. Юноша прошёл мимо, опустив голову, и после весь день не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Даже когда он был один в келье, когда сидел в библиотеке, склонившись над книгами, он чувствовал на себе чей-то взгляд. Времени оставалось ещё меньше, чем он думал. Кардинал здесь не просто так. Он прибыл, чтобы засвидетельствовать и убедиться, что всё пройдёт как надо. Вечером того же дня они снова встретились с Корнелием, случайно. Тео сидел за столом, листая какой-то старый трактат по демонологии, но не читал, просто смотрел на страницы. Мысли крутились вокруг кардинала, вокруг Аврелия, вокруг того, что должно было скоро случиться. Корнелий появился из-за стеллажей с охапкой книг. Он сгрузил их на стол с глухим стуком, подняв облачко пыли, и устало опустился на стул напротив. Вид у него был измученный, словно он тоже плохо спит. — Ну и денёк, — выдохнул он, потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Смотритель сегодня с самого утра лютует. Говорит, кто-то опять переставил книги в запретной секции. Представляешь? Я, конечно, сделал удивлённое лицо. Сказал, что, наверное, мыши. Здоровенные такие мыши, с руками. Тео едва заметно хмыкнул. Корнелий, довольный реакцией, откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. — Слушай, я тебе хотел рассказать кое-что. Я тут на днях... Он осёкся, отвлекаясь на один из фолиантов из стопки. — Кстати, о мышах. Ты знал, что в старых книгах их помёт оставляет такие пятна, которые потом ничем не вывести? Я вот этот фолиант открыл — а там половины текста не видно. — Ты хотел что-то рассказать, — напомнил Тео. — А, да, — Корнелий качнул головой. — В общем, читал я на днях одну книгу. Старую, ещё до раскола. Про обряды. И знаешь, что любопытно? Оказывается, если изгнание невозможно, можно сущность просто запереть. Прямо в теле одержимого. Странно, что нас этому не обучали. Послушник почесал затылок, вспоминая содержание книги. — В общем из него можно сделать что-то вроде живого сосуда. Сущность в нём засыпает. Не мучает, не рвётся наружу, просто спит. Он помедлил, наблюдая за реакцией Тео, который, казалось, совсем не был заинтересован в разговоре, а потом продолжил: — Вот, и спит она до смерти носителя. А потом — либо умирает вместе с ним, если достаточно слабая, либо освобождается. Но пока запечатана, её будто и нет. Корнелий притих на несколько мгновений, отвёл взгляд в сторону. — Полезная штука на самом деле. Бывали случаи, когда могло пригодиться. Правда рисков слишком много. Тео сначала пропустил его слова мимо ушей. Просто кивнул, продолжая смотреть в книгу, которую и не читал толком. Но что-то в них вдруг зацепилось внутри. Застряло, как заноза под кожей. Он медленно поднял голову. — Повтори. — Что? — Корнелий удивлённо посмотрел на него. — Что ты сказал? Про запечатывание. Корнелий, явно не ожидавший такого интереса, даже сел прямее. Он отложил книгу, которую держал в руках, и уставился на Тео. — Ну, есть такой обряд. Он древний, почти забытый. Его, говорят, применяли в особо тяжёлых случаях, когда сущность слишком сильна, чтобы изгнать, и слишком опасна, чтобы оставлять в одержимом. Тогда её запирали прямо в теле. Послушник замолк, ожидая реакции. — И? Что дальше? — Человек становился живым сосудом. Тео, я же только что об этом говорил, — шутливо возмутился Корнелий. — Сущность в нём спала до самой его смерти, как будто заморожена. А когда носитель умирал, она погибала вместе с ним, но это если слабая. Если сильная — просто просыпалась. — И где ты это прочитал? — Да в книге, листал на прошлой неделе. Помнишь, я тебе показывал? Старый фолиант в зелёном переплёте. Я тогда ещё удивился, почему нас этому не обучают. Вроде полезная вещь, а держат в тайне. Хотя, с другой стороны, может, и правильно. Кому понравится быть живым гробом для какой-то твари? — Сможешь принести мне эту книгу? Корнелий тревожно посмотрел на него. Будто он начал догадываться, зачем Тео это нужно, и эта догадка ему совсем не нравилась. Но он ничего не спросил. Только кивнул, молча поднялся и исчез между стеллажами. Он вернулся через несколько минут с книгой в руках, положил её перед Тео. — Вот. Страницы где-то ближе к концу. Только аккуратно, они ломкие. Юноша открыл книгу. Страницы действительно были жёлтыми, хрупкими, как осенние листья. Чернила выцвели до бледно-коричневого, но текст сохранился. Убористый, с завитками, написанный рукой человека, который явно никуда не спешил. Тео читал медленно, вчитываясь в каждое слово. Обряд действительно был сложным. Требовал не просто мастерства экзорциста, но и полного слияния сущности с телом одержимого. Только тогда её можно было запечатать. В тексте говорилось о долгой, изнурительной подготовке, требующей особых трав, артефактов и особого состояния духа. Говорилось о том, что экзорцист должен быть достаточно опытен и силён, иначе запечатывание не сработает. Тео перевернул страницу. Там говорилось о рисках, коих было много. Если ритуал провести неправильно, сущность могла вырваться раньше времени, и тогда — смерть одержимого. Если сущность окажется слишком сильной, а запечатывание не сработает — она просто сломает барьер и займёт другое тело. В книге описывались случаи, когда обряд не удавалось довести до конца. Исход всегда был один: смерть. Не всегда милосердная, часто долгая и мучительная. Гарантий не было никаких. В книге писали о том, что никто не знает, сработает ли обряд в каждом конкретном случае. Всё зависит от силы сущности, от мастерства экзорциста, от воли случая. От того, что древние называли «благосклонностью высших сил», а на деле это было простой удачей. Юноша закрыл книгу и долго молчал, глядя на потёртый переплёт. В голове крутились мысли, обгоняя друг друга, как вспугнутые птицы. Если он попробует запечатать дьявола внутри себя, есть шанс, что ритуал провалится. Что тьма вырвется раньше, чем он успеет уничтожить себя. Что он потеряет контроль и станет тем, кем не должен стать. Дверью, через которую в мир хлынет то, что находиться здесь не должно. С другой стороны — его идея со смертью несёт такие же риски. Тео тяжело вздохнул. Он не понимал, стоит ли этот ритуал таких усилий. Если не делать совсем ничего, переселение в его тело скоро случится. Кардинал здесь не просто так. — Ты чего замер? — спросил Корнелий, выводя его из задумчивости. — Нашёл что-то важное? Тео покачал головой. — Пока не знаю. Можно я заберу книгу? — Забирай. Только верни потом. Смотритель и так на меня косо смотрит. Если ещё и книга пропадёт, он меня точно со свету сживёт. Юноша кивнул, поднялся и, прижав тяжёлый фолиант к груди, вышел из библиотеки. В келье он сел на край кровати и снова открыл книгу. Медленно перечитал описание ритуала, слово за словом, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что подскажет ему правильное решение. Ничего. Строки не обещали спасения. Они просто сухо описывали данность, не давая никаких надежд. Он снова подумал о Вивьен. О том, как она там, отвезли ли её на север, в поместье. О том, прочитала ли она его письмо. Плакала ли она, а может просто сидела и смотрела в стену, сжимая лист в пальцах. В голове промелькнула мысль о том, что, возможно, стоит попробовать провести ритуал только ради неё. Чтобы быть уверенным в том, что были использованы все способы избежать неизбежного. В любом случае, каждое решение, которое приходило на ум — несло в себе огромный риск потерпеть поражение. Это равняло их право на существование, хотя вариант со смертью, конечно, был куда проще ритуала. Тео закрыл книгу и уставился в тёмное окно. Он сидел так долго, что свеча догорела и погасла, погружая пространство кельи во тьму. Вдруг в дверь тихо постучали. Не требовательно, как стучал послушник по утрам, а осторожно и робко. Три удара, едва слышных, будто стучавший боялся, что его услышит кто-то ещё. Юноша поднял голову. — Входите. Дверь приоткрылась. На пороге всё тот самый мальчик, что приходил за ним перед обрядами. Он быстро оглянулся по сторонам, подошел к Тео и сунул ему в руку сложенный клочок бумаги. — Прошу вас, — сказал он дрожащим голосом, — никому не говорите. Меня накажут, если узнают. Мальчик исчез, прежде чем Тео успел что-либо ответить. Юноша осторожно развернул бумагу с чувством тревоги, зашевелившемся под кожей. На ней было написано всего несколько слов: «У старого дуба за восточной стеной. Приходи». Он завороженно смотрел на записку, и внутри него медленно, неотвратимо разрасталось что-то, что он боялся даже допустить в мыслях. Он запретил себе думать об этом, запретил даже надеяться. Если это она — значит, Лоренц не сдержал слово, и она не на севере, не в безопасности, не в глухом поместье, где её никто не найдёт. Значит, она здесь. Рядом с монастырём, в двух шагах от Аврелия и кардинала. Эта мысль была невыносимой. Она жгла изнутри, как кислота, разъедая остатки спокойствия. И в то же время, он не мог отрицать, что где-то глубоко, под слоем страха и отчаяния, теплилось другое. Жажда увидеть её, хотя бы на мгновение. Убедиться, что она жива. Что с ней всё в порядке. Он ненавидел себя за это. Ненавидел эту слабость, эту потребность быть ближе и невозможность отпустить. Но ничего не мог с собой сделать. Тео не умел так чувствовать. Ему никогда не позволяли привязываться ни к вещам, ни к людям. Любая привязанность считалась слабостью, а слабость — грехом. А потом появилась она. И всё, что он знал о себе, рухнуло. Он не понимал, что с ним происходит. Откуда взялось это тягучее, ноющее чувство в груди, когда её не было рядом. Это странное тепло, когда она улыбалась, желание защитить её. Он порвал записку на мелкие кусочки, бросил их в кувшин с водой и поднялся. За окном сгущалась ночь. Тео накинул плащ и вышел в коридор. Главный выход отпадал сразу — там, у ворот, даже в этот час толпились послушники, возвращавшиеся с вечерней молитвы, и дежурные стражники, которым Аврелий наверняка велел докладывать о каждом его шаге. Он свернул в боковой проход, которым пользовались только служки, выносившие золу из печей. Коридор вывел его к низкой двери, ведущей в хозяйственный двор. Он приоткрыл её, выглянул. Двор был пуст, только тощая кошка метнулась через дорожку и исчезла в тени. Тео скользнул наружу. У восточной стены он нашел старую калитку с поржавелыми петлями, которую едва смог открыть. Снаружи он замер, прислушался. Не было слышно ничего, кроме ветра. Юноша шагнул вперёд и отправился туда, где его терпеливо ждали.