Две весны Ибрагима.

Осень 1533 — лето 1534.  Её привезли в Топкапы в дождливый день, но Хюррем узнала об этом не от служанок — она стояла на балконе в своих покоях, когда новая наложница прибыла в гарем. Она смотрела, как мокрые листья прилипают к мрамору, и думала: вот так же и женщины прилипают к этому дворцу — лишь до тех пор, пока не сгниет сама или не смоет её новым капризом стихии.  Хюррем не пошла смотреть. Она слышала, как служанки шептались о необыкновенной красоте Фирузе-хатун, о её больших глазах цвета тёмного мёда, о шёлковых волосах, что обрамляли изящную шею. Хюррем слушала и поправляла вышивку, которую держала в руках, делая стежок за стежком, размеренно и спокойно.  В ту ночь Сулейман не пришёл к ней.  На следующую — тоже.  На третью ночь он прислал письмо: краткое и совсем лишённое привычных любовных приукрас — занят государственными делами. Хюррем прочитала его при свече, и ещё долго держала в руках, глядя на знакомый почерк. Потом аккуратно сложила, убрала в сундук, где уже лежали другие — те, что Сулейман писал ей в первые годы, полные страсти, нежности и боли от разлуки. Теперь же, бумага стала жёсткой от времени, чернила выцвели, но она всё ещё помнила каждое слово наизусть.  — Назлы, — позвала она, — как ты думаешь, сколько времени нужно, чтобы забыть лицо, которое любил?  Назлы замялась, что было неудивительно — ей была неведома любовь.  — Госпожа, я не знаю… — Я тоже не знаю, —Хюррем усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от той прежней, полной радости и вкуса к жизни, юной девушки. — Но скоро узнаю. Аллах любит испытывать своих рабов. Видимо, я недостаточно молилась.  Она подошла к окну и распахнула его, впуская влажный осенний воздух. Внизу, в саду, догорали факелы, а тени слуг мелькали, словно призраки. «Всё, что даёт Аллах, Он же забирает», — подумала она. — Он дал мне любовь султана, дал сыновей, дал власть. И теперь Он испытывает меня, забирая то, что я считала своим по праву. Но ведь Он не сказал, что я должна отдать это без боя.  Она закрыла глаза и прошептала молитву — не просьбу, не жалобу, а слова, которые выучила ещё много лет назад, когда её, ещё Александру, везли через суровое море в неизвестность: «О, Всевышний! Если Ты дал силы мне выжить в этом мире, дай мудрости и не сломаться. А если сломаться суждено — пусть это будет достойное поражение».

*** 

Ибрагим-паша узнал о Фирузе от Хатидже.  Они сидели в её покоях тёплым вечером, когда она, положив руки на округлившийся живот, рассказывала о том, что слышала от служанок.  — Говорят, она очень скромна. Валиде хвалит её за покорность.  — Валиде всегда хвалит тех, кто не представляет угрозы, — заметил Ибрагим. — Уверен, Валиде сумеет позаботиться о порядке в гареме, — закончил он уклончиво.  — Хюррем… она изменилась. Стала тише, не покидает своих покоев. — Вы беспокоитесь о ней? — спросил Ибрагим, придавая своему голосу безразличие.  — Она мать моих племянников, — ответила Хатидже. — И женщина, которую любит мой брат. Конечно, я беспокоюсь.  Ибрагим кивнул, не находя слов для ответа. В её словах была правда — Хатидже не любила Хюррем, но и открыто враждовать с ней не собиралась после того, как та подарила Сулейману второго сына.  Покои погрузились в тяжелую тишину. Отчего-то сестра султана улыбнулась. Улыбнулась тому, о чём ведала лишь она сама.

***

  В ту зиму Ибрагим часто видел Хюррем издалека — на пятничных молитвах, на приёмах, где она появлялась рядом с Валиде, держа за руку маленького сына. Она стала носить более тёмные одежды, её улыбка сделалась реже, а взгляд — туманнее. Она смотрела на Сулеймана с той же любовью, что и прежде, но в этом взгляде появилось что-то ещё — может быть, страх, а может, боль, которую она никому не позволяла видеть. Что до Сулеймана… он смотрел на неё с неизменной нежностью, но Ибрагим чувствовал повелителя как самого себя, чувствовал — вот оно. Тот огонь, что заставлял султана забыть обо всём на белом свете, раствориться в неге от прикосновений его драгоценной госпожи, угас. И на его месте теплилась спокойная привязанность — как к старому другу, которого ценишь, но уже не жаждешь.  Фирузе оставалась в гареме, и слухи о ней становились всё громче. Нет, она не стремилась к власти, не плела интриги — всего лишь бесцеремонно заняла место гордой Хасеки.  Они встретились после долгого перерыва в день, когда в Топкапы праздновали возвращение султана и некоторых его особо приближенных визирей из похода. Дворцовый сад был украшен тысячами огней, воздух пах жасмином. Хюррем шла к месту празднования в окружении служанок. Ибрагим заметил её издалека. Она была в платье цвета спелой вишни, а на её шее сияло необыкновенной красоты ожерелье, подаренное Сулейманом в год рождения Мехмеда — тогда султан собственноручно выбирал каждый рубин, старательно огранял каждый камень, навечно сохраняя в них ту пламенную, страстную любовь к своей госпоже. Они встретились взглядами, когда она проходила мимо. Ибрагим склонился. — Хюррем-султан.  — Ибрагим-паша, — она кивнула, — как здоровье Вашей супруги?  — Благодарю, госпожа, Хатидже-султан в порядке. Скоро Аллах дарует нам ребёнка.  — Дай Аллах, чтобы это был сын, — сказала Хюррем и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на искреннее пожелание. — Но, говорят, дочери — отрада души.  — Дети — дар Всевышнего, независимо от пола — ответил он.  — О, конечно, — Хюррем улыбнулась той своей приторно-любезной, ничего не значащей улыбкой, — я просто удивляюсь, как это: Вы, великий визирь, держите в руках империю, а в собственном доме даже наследника не можете дождаться. Она не повысила голоса, не сделала ни одного лишнего жеста, но яд пропитал каждое слово.  Ибрагим сжал челюсти, но поклонился ещё ниже.  — Воля Аллаха, госпожа. Не нам оспаривать его решения.  Она сделала шаг, собираясь идти дальше, но вдруг остановилась.  — Ибрагим, — сказала она тихо, так, чтобы никто из служанок не услышал, — Вы верите в то, что всему своё время?  Он не понял вопроса, однако постарался ответить на него честно. — Верю, — сказал он. — В Коране сказано: «Воистину, за каждой тягостью наступает облегчение». Она ушла, оставив его стоять у входа, куда ветер доносил цветочный запах и далёкие звуки музыки. Он поднял глаза к небу, где звёзды уже зажигались одна за другой, и прошептал слова, которые всегда хранил для минуты сомнений: «Аллах — Свет небес и земли. Его свет подобен нише, в которой находится светильник…» Но светильник, который не выходил из его мыслей, тускнел на глазах. Или, быть может, он сам хотел, чтобы этот светильник горел для него одного?  Прости, о Аллах, — мысленно добавил он, — если в мыслях моих есть грех. Но если Ты дал сердце, значит, найдется и тот, кто сможет его разглядеть даже в темноте. 

***

Лето 1534 года выдалось жарким. Город задыхался от зноя, и даже в Топкапы, у самого моря, воздух казался тяжелым, будто совсем скоро непременно будет гроза. Сулейман готовился к походу на Персию, и его отъезд должен был состояться через месяц. Все говорили о войне, об отсутствии повелителя.  Хюррем уже давно не выходила из своих покоев. А когда это всё-таки случалось, то на лице её можно было разглядеть тихую безмятежность. Она улыбалась, раздавала милостыню бедным, молилась в мечети и занималась детьми. И только самые зоркие взгляды замечали её глаза — глаза давно мёртвого человека, внутри которого не смолкал реквием.  Ибрагим застал её в один из дней, когда оказался во дворце по делам шехзаде. Формальный повод был — обсуждение учителей и расписаний занятий, но истинная причина, которую он не признавал даже себе, была иной. Он хотел убедиться, что она сломана. А, быть может, убедиться в обратном.  Хюррем стояла у окна и солнечный свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным. В руках она держала фиолетовый платок — тот самый, что вышивала прошлой зимой. Пальцы её сжимали ткань так сильно, что побелели костяшки. Ибрагим отметил это с холодным удовлетворением — она не так спокойна, как хочет казаться.  — Ибрагим. Вы пришли поговорить о Мехмеде?  — Да, госпожа. Повелитель желает, чтобы к его возвращению шехзаде делали успехи в учёбе.  Они опустились на расшитый мягкой тканью диван. Хюррем села напротив, положив платок на колени.  — Я уже подобрала учителей, — сказала она. — Один из них — бывший наставник самого султана. Другой — учёный муж, знаток Корана, которого рекомендовала покойная Валиде.  — Я доложу повелителю, — кивнул Ибрагим.  — Вы что-то хотели добавить? — спросила она, заметив его заминку. — Нет, — Ибрагим ответил слишком быстро,— всё в порядке.  Она усмехнулась.  — Вы врёте, паша. Вы всегда врёте, когда не знаете, что сказать. Это ваша привычка. Как у игрока, который прячет карты, даже если игра уже закончилась.  Он напрягся. Хюррем была не против иной раз вывести Ибрагима из себя, однако это практически всегда были полутона, намёки. Не как сейчас.  — А Вы, госпожа, всегда читаете чужие мысли? Или только те, которые Вам выгодны? — Только те, которые мне интересны, — она взяла с подноса кувшин с шербетом и налила две чашки. — А Ваши мысли, паша, зачастую любопытны…  Она протянула ему чашку, и их пальцы почти коснулись друг друга. Ибрагим взял напиток, стараясь не выдать волнений.  — Вы пьете гранатовый шербет? — спросила она, когда сделала глоток. — Я помню, Вы предпочитаете ягодный. — Вы помните, что я предпочитаю? — спросил Ибрагим, сам не понимая, для чего он поинтересовался этим.  — Я много чего помню, — она откинулась на подушки и приняла расслабленную позу, — например, когда Вы в первый раз пришли ко мне с предложением союза. Тогда Вы тоже пили шербет и пытались угадать, что у меня на уме.  — Думаете, у меня это получилось? — иронично поинтересовался паша.  — Нет, — она покачала головой. — Вы до сих пор не угадали. И это делает нашу забаву интереснее.  Ибрагим поставил чашку на поднос.  — А Вы, госпожа, — сказал он, — Вы когда-нибудь угадывали мои мысли?  — Иногда, — она наклонила голову, рассматривая его, как редкую диковинку. — Например, сейчас, я угадываю, что Вы пришли не из-за моих сыновей.  — Правда, госпожа? — рассмеялся Ибрагим. — И что же меня привело?  — То же, из-за чего я согласилась Вас принять, — она улыбнулась, — нам обоим скучно, Ибрагим. Вам — среди государственной волокиты и покоев Хатидже-султан, мне — среди этих стен. Мы оба ищем… что? Развлечения? Опасности? Или просто каждый раз хотим посмотреть, кто первый моргнёт?  Она говорила то, о чём он не всегда смел даже думать, и говорила так спокойно, словно речь шла о погоде.  — Вы всегда были смелы, непокорная госпожа, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но иногда смелость граничит с безрассудством. — А осторожность — с трусостью, — парировала она. — Скажите, Ибрагим, Вы боитесь меня?  — Я никого не боюсь.  — Лжёте, — она подалась вперёд и расстояние между ними сократилось до опасного. — Вы боитесь не меня. Вы боитесь того, что я могу увидеть в Вас то, что Вы сами не желаете.  Она смотрела на него в упор, а в её глазах будто снова оживала та задорная, юная Александра — такая же, как и он — молодая рабыня, что была вынуждена расти из милости, а не из свободы.  Ибрагим вдруг понял, что смотрит в бездну, а бездна смотрит на него.  — И что же Вы видите? — спросил он, но голос прозвучал хрипло.  Она медленно поднялась, и он сделал тоже самое — не понимая, что делает, подчиняясь какому-то странному, иррациональному порыву. Они стояли друг напротив друга, разделённые лишь шириной дивана. Ибрагим чувствовал запах лаванды — уже не отголосок, принесенный из дворцового сада непокорным ветром, а яркий, манящий — исходящий от её волос и кожи.  — Я вижу человека, — сказала она тихо, — который носит маску великого визиря так долго, что забыл, какое у него лицо. Я вижу мужчину, который боится желать, потому что желание — это слабость. Я вижу…  Она не договорила. Хюррем протянула руку и коснулась его лица — кончиками пальцев провела по щеке, по скуле, остановилась около уголка губ. Ибрагим замер, чувствуя как прикосновение жжёт кожу.  — … себя, — закончила она шёпотом.  Он должен был отступить. Должен был сказать ей что-то холодное, официальное, напомнить ей и себе, кто они. Но тело не слушалось, а в голове вместо мыслей гуляла пустота. Пустота, заполненная её дыханием, её пальцами на его лице.  — Нам не пристало… ,— всё, что смог выдавить из себя великий визирь.  Он медленно, очень медленно поднял свою руку и накрыл её ладонь. Кожа была горячей, и он чувствовал, как бьётся пульс под его пальцами. Она не отдёрнула руку. Хюррем смотрела на него, и в его взгляде не было ни торжества, ни страха — только напряжение, как перед шагом в пропасть.  — Хюррем, — сказал он, впервые назвав её по имени, без титула.  Она вздрогнула.  — Ибрагим, — ответила она также тихо. Они стояли так, наверное, целую вечность — а может, всего несколько ударов сердца. Он смотрел в глаза этой непокорной госпожи, и разглядел в них отражение своего безумия. Слова подступали, но тут же предательски застревали в горле.  — Скажи, — она выдохнула, —  скажи, зачем ты пришёл?  Он сглотнул. Граница, которую они оба охраняли долгие годы, рухнула в один миг.  — Не знаю, — ответил паша, и это была правда. — Думал. Не мог перестать думать. Словно болезнь. —Болезнь, — повторила Хюррем. Да. Я тоже больна, Ибрагим. И чем дольше мы притворяемся, что это не так, чем дольше откладываем визит к лекарю — тем хуже. Для нас обоих.  — Что же делать? — спросил он, и в его голосе прозвучало отчаяние, которое он не позволял себе многие годы.  — Не знаю, — ответила она. — Молиться, наверное. Как ты всегда советуешь.  Она убрала руку — медленно, словно прощаясь с чем-то. Ибрагим почувствовал, что холод заполнил место, где только что было безмерно тепло.  — Тебе нужно идти, — сказала Хюррем. Не пристало мужчине задерживаться в моих покоях.  Ибрагим поклонился — и направился к выходу. Он вышел, чувствуя сбитое дыхание в своей груди. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все вокруг.  Он должен был ненавидеть её. Он ненавидел её.  Она была его врагом, его соперницей, его проклятием.  «О, Аллах! Если это испытание, дай мне сил его вынести. Если это наказание — дай мне понять, за что. А если это..» Он не закончил. Не смел.  Он был великим визирем. И никто не должен был знать, что в его сердце поселилась не трещина, нет, — огонь. Тихий, злой, запретный, что сжигал его изнутри.