Две весны Ибрагима.

15 марта 1536 года. В тот года весна никак не могла прийти. Март стоял холодный, сырой, а с Босфора дул ледяной ветер. Садовники каждое утро выходили проверять деревья, но почки не набухали, ветви оставались мёртвыми. Старый ага, помнивший ещё султана Селима, качал головой: не к добру то, не к добру… Тяжёлое небо висело над Стамбулом, не пропуская солнца, и даже днём в покоях горели свечи, отбрасывающие дрожащие тени на стены.  Ибрагим знал, что это конец. Не потому что кто-то узнал, не от того, что прочёл это в письме. Великий визирь чувствовал это каждой клеткой тела, каждой ночью, когда лежал без сна и отчаянно искал на потолке ответы. Их тайна стала слишком тяжёлой — она давила на грудь, мешала дышать, и каждый день, когда он приходил на совет, видел Сулеймана — своего повелителя, своего друга, своего брата — он понимал: это не может длиться вечно. Не потому, что Сулейман узнал. Он не знал. Однако, правда имеет свойство просачиваться сквозь стены, как вода сквозь трещины в камне. Однажды она непременно выйдет наружу.  Они могли бы бежать. Могли бы покаяться. Могли бы молить о пощаде. Они оба знали — нет такого места на земле, что стало бы им пристанищем. Нет такого прощения, что стёрло бы то, что было между ними. Они оба выбрали эту дорогу — дорогу, что ведёт к краю.

***

Утро того дня выдалось ясным, но холодным. Ибрагим сидел в своём кабинете, перебирая бумаги, которые отныне не имели никакого значения. Он ждал — последнее, что мог себе дозволить. Не знал, чего — быть может, знака. Быть может, письма. А может быть, что она придёт, как приходила всегда, когда ночь накрывала Топкапы своим тёмным крылом.  В двери постучали. Фируз-ага вошёл, поклонился.  — Паша хазретлери, госпожа Хатидже-султан просит Вас к себе.  Ибрагим поднял голову. Хатидже редко приглашала его в последнее время. Она стала замкнутой, а всё свободное время посвящала дочери, не докучая ему своими вопросами.  Он кивнул, поднялся.  Хатидже-султан сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела на сад, где весна отчаянно пыталась одолеть суровую, беспощадную зиму. Услышав его шаги, она не обернулась.  — Ты звала меня, — сказал Ибрагим, останавливаясь у порога.  — Верно, — она повернулась.  Ибрагим попытался разглядеть её лицо, понять, что она испытывает, но так и не сумел разобрать ни одной эмоции.  — Я хотела спросить тебя кое о чём, — продолжила госпожа. — О чём же?  Она встала, подошла к нему, остановилась напротив.  — Ты счастлив, Ибрагим?  Вопрос застал великого визиря врасплох. Он смотрел на неё некоторое время, обдумывая ответ. Счастлив? Он не помнил, когда в последний раз испытывал счастье. Всё, что поселилось в его душе — тоска и скорбь.  — Не знаю, — сказал паша. — А ты?  — Я тоже не знаю, — Хатидже прошла назад к окну, провела пальцем по стеклу, оставляя мутный след. — Я думала, что когда выйду за тебя замуж, всё будет иначе. Думала, наш брак окажется благополучным. Думала, что будешь ты до старости смотреть на меня так, как смотрел в первый год.  Ибрагиму удалось наконец разглядеть её чувства — то были не боль, не гнев, а усталая смиренность.  — А отныне, я смотрю на тебя и вижу, что ты где-то далеко, — договорила Хатидже. — Ты здесь, но тебя нет. Ты говоришь со мной, но думаешь о другом. Ты смотришь на меня, но не замечаешь.  Он молчал. Что он мог сказать? Правду? Она уничтожила бы всё, что им удалось построить. Ложь? Она бы ничего не изменила.  — Я не спрашиваю, кто она, — сказала госпожа. — Мне не нужно знать. Я только хочу спросить: ты счастлив с ней?  Ибрагим не отрывал взгляда от своей супруги. Внутри него разрывался бесконечный поток разных чувств — от вины до злобы. Он хотел сказать, что не счастлив, что всё это — мучения, что принесла ему эта запретная, недоступная женщина. Что она осмелилась попытаться разрушить его жизнь, его брак, его сердце, его душу. Но он не мог. Потому что это была бы небылица.  — Да, — выдохнул паша. — С ней я счастлив.  Она кивнула, ничего не произнеся в ответ. На её лице не было ни единого намёка на печаль, на слёзы, на негодование. В последний раз взглянув на своего мужа, Хатидже сказала: — Тогда иди. Я не стану тебя держать. — Хатидже… — Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Не надо, Ибрагим. Мне не нужны слова. Я ведала, когда выходила за тебя, что ты не мой. Ты никогда не был моим. Я просто надеялась, что однажды станешь.  Она отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Он поклонился — так же низко, с уважением, как в тот день, когда они клялись друг другу в вечной любви, заключая никах.

***

Ибрагим знал, что обязан прийти к повелителю. Он вернулся, и надлежало вновь становиться тем, кем он был — великим визирем, вторым человеком в империи, тем, кто всегда рядом, всегда верен, всегда на своём месте. Но он медлил. Смотрел, как солнце клонится к закату, понимал, что не в силах больше играть эту роль. Не может отныне смотреть на Сулеймана и делать вид, что ничего не изменилось. Не может слушать его рассказы о дальних землях, о крепостях, что пали к его ногам, о том, как вместе они будут править этой империей ещё долгие годы. Не сможет больше он вынести его доверие, которое предал. Паша пришёл к нему в покои, когда тьма уже вовсю завладела Топкапы, а старательные евнухи разжигали факелы и свечи, что отбрасывали рябящий свет на каменные стены. Сулейман мастерил какое-то изящное украшение — быть может, для своей Хасеки. Завидев Ибрагима, поднял голову: — Ибрагим, — султан отложил какой-то замысловатый инструмент, откинулся на спинку кресла. — Я ждал тебя. Отчего ты тянул с визитом столь долго? — Простите, повелитель. — великий визирь поклонился. — Много дел.  — Дела, — Сулейман покачал головой. — Садись.  Он сел напротив. Какое-то время они молчали. Ибрагим чувствовал, как это безмолвие давит на плечи, как просачивается под кожу, заставляя сердце пропускать чуть больше ударов, чем обычно. Он смотрел на свои руки, сложенные на коленях, думая о том, что отднесь руки эти принадлежат не ему. Они помнят её кожу, её волосы, её дыхание. А напротив сидит человек, что возродил его из пепла. Что верил ему больше, чем себе. Что называл его своей семьёй. Что этот человек ничего не знает.  — Я тосковал по тебе, — сказал повелитель.  Ибрагим поднял голову. Сулейман смотрел на него с нескрываемой печалью.  — В походе, — продолжил султан, — я зачастую вспоминал наши дни в Манисе. Ты помнишь? По ночам, когда все засыпали, мы бесцельно бродили по саду. Ты говорил, что когда-нибудь мы завоюем весь мир. От Родоса до Тебриза, от Буды до Каира — всё нашим станется. А я смеялся, говоря, что ты никогда не насытишься.  — Помню, — слегка отчуждённым голосом сказал Ибрагим.  — А помнишь, как ты учил играть меня в шахматы? — Сулейман усмехнулся. — Ты всегда выигрывал. Я злился, говорил, что ты не поддаёшься шехзаде. Тогда ты ответил, что на войне никто поддаваться не будет. Сказал, что я должен учиться проигрывать, чтобы в будущем одержать победу по-настоящему.  — Я помню, — повторил Ибрагим.  Воистину, он помнил всё. Каждый день, каждое слово, каждую звезду, что сопровождала их. Он помнил, как Сулейман смеялся, когда Ибрагим говорил о завоеваниях, и как потом, спустя годы, вместе, рука об руку, они шли на Белград, на Родос, на Могач. Как сбывалось всё то, о чём они грезили, будучи мальчишками.  — А теперь я смотрю на тебя и не понимаю, где тот человек, с которым я делил хлеб и мечты в санджаке, — сказал Сулейман, и голос его стал тише, будто бы говорил он сам с собой. — Ты здесь, я вижу твой лик, слышу твой голос, но тебя нет. Ты ушёл куда-то, куда я не могу за тобой последовать.  Ибрагим не проронил ни слова. Он хотел сказать, что тот Ибрагим умер. Что умер он в тот день, когда понял, что не в силах жить без неё. Что он бьётся в агонии и сейчас, когда, сидя напротив, не может сказать правду.  — Ты стал чужим, — закончил султан. — И я не знаю, отчего. Быть может, ты устал, Ибрагим? Быть может, ты нашёл что-то важнее? — попытался разговорить его падишах.  То было безуспешно. Он думал о том, что мог бы сказать. Мог бы попросить прощения. Мог бы дать объяснение. Мог бы пасть к его ногам, умоляя о снисхождении. Но не сумел.  — Я должен идти, повелитель, — сухо произнес великий визирь.  Сулейман долго смотрел на него, затем кивнул, давая разрешение.  — Иди, — сказал он.  Ибрагим поднялся, глубоко поклонился, направился к двери. Паша чувствовал взгляд Сулеймана на своей спине, чувствовал, что тот смотрит ему вслед. Знал, что этот взгляд останется с ним до последнего вдоха.  У двери он остановился. Хотел, было, обернуться, что-то смолвить, попрощаться. Но не обернулся.  Сулейман остался один. Падишах сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой исчез Ибрагим. Султан не хотел даже думать о том, что между ними разверзлась пропасть. Не сегодня. Может, ещё в тот день, когда он вернулся из похода и увидел его впервые за столькие месяцы. Что-то изменилось в его взгляде, что-то безвозвратно ушло. Он не заметил тогда, но отныне понял: то вернуть уже невозможно. Он знал, что тот Ибрагим остался там, в Манисе. В тех ночах и днях, что уже не возвратятся. 

***

Ибрагим вернулся в свои покои. В комнате не были зажжены свечи, лишь луна заглядывала в окно, отбрасывая серебряные дорожки на пол. Он думал о Хатидже-султан, которая отпустила его, не спрашивая, не упрекая, не проклиная. О Сулеймане, который смотрел на него с такой болью, что она, казалось, въелась в душу, оставив там след, которому вовек не зажить. О себе, который не заслужил ни её молчания, ни его доверия, ни той женщины, что ждала его, грея в сердце крупицу надежды.  Сераскер упал на колени. Не для молитвы — для того, чтобы в последний раз собрать в себе то, что осталось. В последний раз обратиться к Тому, Кто всё это задумал.  — О, Аллах, — начал он ровным голосом. — О, Всевышний, Ты воссоздал меня из праха, Ты поставил меня с повелителем ближе, чем кого-либо. Ты дал мне дом, имя, честь. А потом Ты дал мне её. Отныне, стою я перед Тобой и не ведаю, благодарить мне Тебя или проклинать тот день, когда Ты решил, что я достоин такого дара.  Ибрагим замер, чувствуя, как слова сами текут прямиком из его души.  — Если Ты дал мне всё это, чтобы потом отнять — значит, Ты хотел, чтобы я познал потерю. Если Ты дал мне всё это, чтобы я понял, что всё имеет конец — значит, Ты хотел, чтобы я научился смотреть в лицо пустоте и не отводить глаз. Если Ты дал мне всё это, чтобы я сломался — значит, Ты возжелал увидеть моё падение.  Он поднял взгляд. За окном привычно зажигались далёкие, равнодушные звёзды. Звёзды, что видели как он терял голову. Что видели, как он обретал её снова. И отныне будут видеть, как он уходит.  — О, Всевышний, Ты знаешь, что не молю я о прощении, — продолжил Ибрагим. — Ведаешь Ты, что не каюсь я. Знаешь Ты, будь выбор у меня прожить эту жизнь вновь — я выбрал бы тот же путь.  Руки его бессильно упали на пол, будто то были две птицы, которые сломали крылья и более не могут лететь. — О, Аллах, когда она уйдёт — забери и меня, — сказал он, и слова те были легче, чем молитвы, которые он читал годами. Легче, чем клятвы, что давал и не сдерживал. Легче, чем дорога, что привела его к этому порогу. — Не ведомо мне, что там, за этой дверью. Не ведомо, свет там или тьма. Не знаю я, будет ли нам пристанище среди тех, кто ушёл раньше, или будем мы скитаться в пустоте, не находя покоя. Но уверен я, что без неё не нужно мне ни то, ни другое. Без неё мне не нужно ничего. Ни рая, где её нет. Ни ада, ни вечности.  Ибрагим знал, если на свете этом безумие — вот оно. Если есть на свете тоска — всю себе забрал он её. Если есть на свете покой — не досталось ему ни крупицы.  — О, Милостивый, я не прошу Тебя судить меня, — продолжил он тихим, безжизненным голосом, — О, Господь мой, я не прошу Тебя миловать меня. Об одном лишь смею Тебя молить: пусть не познаю я боли, когда придёт мой час. Пусть не познаю я страха. Пусть последним, что увижу я, будет её лицо. Пусть последним, что услышу - будет её голос. Последним, что почувствую — её руки.  Он сомкнул глаза, прижал ладони к лицу, чувствуя, как холодные пальцы касаются щёк, как веки становятся тяжелыми, как сердце его бешено колотится, считая последние мгновения. И в этом безмолвие, в этой поглощающей безнадежности, он вдруг понял — ему не нужен ответ. Не нужен более знак. Не нужно ничего, кроме того, что он уже обрёл.  Ноги его слушались плохо, будто он простоял на них не час и не два, а целую жизнь. Ибрагим проиграл эту войну. Войну, что заставляла его бороться, что заставляла его искать выход, возлагая невыносимую тяжесть. Он перестал бороться. Он выбрал. Выбрал свободу. 

***

Хюррем ждала его у старого фонтана, скрытого заботливой природой от посторонних глаз, где они встретились ночью много лет назад. Лунный свет помиловал его — открыл взору лик его госпожи. В тот миг не были скрыты её рыжие пряди неприметным платком, острые плечи не закрывала тёмная ткань. Она не пряталась, не боялась, что заметят её. Той ночью не волновалась она о повелителе её сердца, не беспокоили её враги — непокорная госпожа пожаловала на похоронную процессию.  Ибрагим приблизился, остановился напротив. Он давно не носил масок рядом с ней, не играл роли, а потому позволил себе смотреть на неё — жадно, голодно, вожделенно.  В серебряном свете её лицо выдавало все тайны, раскрывало все секреты, знание о которых дозволено было лишь ему. Великий визирь видел каждую морщинку у её глаз, каждую веснушку на переносице, каждый волосок на ресницах. — Ты пришёл, — сказала она.  — Пришёл.  — Я ждала.  — Знаю. Он протянул руку, позволяя ей вложить в неё свою ладонь. Он сжал её запястье, притягивая к себе, и она шагнула в его объятия без сомнений и колебаний.  — Идём, — он указал рукой куда-то вдаль. — Я знаю одно место.  Он вёл её через сад, туда, где за густыми деревьями скрывалась старая беседка, построенная ещё при султане Баязиде. Туда никто не заходил, ибо беседка считалась ветхой, и только старый евнух изредка проверял, не рухнула ли крыша. Ибрагим нашёл это место тогда, когда приехал мальчишкой в Топкапы, и с тех пор приходил туда, когда нуждался в одиночестве.  Внутри было темно, холодно, пахло сыростью и истлевшей парчой. Он зажёг несколько свечей, которые принёс с собой. Жёлтый свет озарил каменные стены, старый диван, и её лицо — спокойное, слегка бледное, с давно залёгшими мешками под глазами.  — Зачем мы здесь? — спросила госпожа, с интересом оглядываясь.  — Чтобы никто не помешал нам, — он закрыл дверь увесистым ключом. — Чтобы эта ночь принадлежала только нам.  В глазах Хасеки таяли сомнения и холодная сталь, уступая место чему-то иному.  — Неужели ты решился? — удивлённо спросила она.  — Да, госпожа, — он подошёл к Хюррем, взял её лицо в свои ладони. — Я решился в тот день, когда ты пришла в мой дворец, чтобы напомнить мне о том, кто я на самом деле. Далее я лишь ждал, когда ты будешь готова.  — А если я была готова раньше?  — Тогда мы потеряли время, — он улыбнулся. — Но у нас есть сегодня.  — Сегодня… — она накрыла его руки своими. — Ибрагим, я хочу, чтобы ты знал…  — Я знаю, — он перебил её, прижав палец к губам. — Ты не должна говорить. — Должна, — Хюррем убрала его руку. — Я должна это сказать, ибо, это последний раз.  — Тогда говори.  Не привыкшая к откровениям, госпожа ненадолго замялась.  — Я не хочу жить без тебя, Ибрагим, — сказала она. — Не имею воли я просыпаться и ведать, что нет тебя. Не в силах я более смотреть на него, зная что ты совсем рядом. Не могу я больше ждать пока он уедет, умрёт, сгинет, лишь бы украсть ещё одну ночь для нас у Всевышнего. — Я тоже, — Ибрагим провёл пальцами по её щеке, спускаясь к губам. — Воли не имею узреть смыла без тебя. Не в силах я просыпаться и представлять, как ты спишь с ним. Не могу более я смотреть на него и делать вид, что всё как прежде.  — Тогда не будем ждать, — Хюррем не посмела портить момент, натянула улыбку. —  Давай закончим всё сегодня.  — Сегодня, — Ибрагим поцеловал её.  Госпожа ответила. Этот поцелуй был для них первым глотком воды после долгой жажды. Она целовала его так, будто боялась, что разомкни она губы, он растворится в воздухе, что стал немного тяжёлым из-за жара свечей. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе. Он чувствовал, как её тело била мелкая дрожь — не от холода, от знания. Они знали, что это в последний раз.  Хюррем потянула его за кафтан, расстёгивая пуговицы с тем же нетерпением, что одолевало их в первую ночь. Ткань упала на пол, госпожа прижалась к нему, ища тепло его тела. Госпожа привычно оставляла отметины на его спине своими ногтями, давая понять звёздам, что наблюдали за ними через приоткрытое окно — Ибрагим принадлежит ей.  Великий визирь опустил её на хрупкий от прожитых лет диван. Оба они не смели отвести взгляд друг от друга,  отчаянно стараясь залатать те рваные раны на своих сердцах.  — Ибрагим, — позвала она.  Он наклонился, но не к её губам — к шее. Сераскер вдохнул запах её кожи, неизменно пахнущей лавандовым маслом, почувствовал, как пульс бьётся под его губами. Он провёл языком по тому месту, где билась жилка, заставив её прикусить губу.  — Не спеши, — прошептала Хюррем, но сама тянула его к себе, не проявляя даже немного терпения.  Ибрагим отстранился, скользнул губами ниже, к ключице, к груди. Она крепко схватила его за плечи, не позволяя уйти. Её ногти впивались в кожу, доставляя боль, что лишь подстёгивала его. Он целовал её медленно, мучительно, доводил до исступления. Слушал, как дыхание её срывается, как она шепчет его имя. Чувствовал, как сжимаются её бедра, когда он касается языком её соска.  Хюррем дёрнула его за волосы, заставляя поднять голову.  — Довольно, — сказала она тягучим голосом. — Я хочу тебя. Сейчас.  Ибрагим не смел спорить. Он вошёл в неё резко, одним движением. Она вскрикнула — не от боли, а от того, что наконец-то получила то, чего отчаянно желала. Её ноги обвили его бедра, пятки упёрлись в поясницу. Госпожа старалась притянуть его сильнее, даже когда между ними уже не осталось расстояния для атомной частицы.  В тот миг, когда их тела соединились, он почувствовал, как что-то, долги годы сжатое в тугую пружину, наконец разжалось, освобождая его от тяжести, которую он носил в себе с тех пор, как осознал, что эта женщина станет для него погибелью. Ибрагим не знал, где кончается он и начинается она. Граница между ними исчезла, стёрлась, сгорела в пламени, которое разгоралось всё сильнее от их сплетённых тел, в дыхании, которое они делили на двоих, в том безмолвии, что стало громче крика.  Той ночью никто из них не закрыл глаза. Ибрагим видел её глаза. Глаза, в которых отныне он способен был прочитать всё — как страшно было ей в первую их ночь, как считала дни она до его возвращения из походов, как страдала она в те дни, когда он не являлся, и как молила она Всевышнего прожить хотя бы до следующей встречи с ним. Её руки скользили по его спине, уже не впиваясь, а старательно поглаживая места, где когда-то были раны, где до сих пор болело, где он прятал ту боль от чужих глаз.  Она шептала что-то — не слова, а звуки, что стали важнее любых речей, ибо, не подчинялись они ни разуму, ни притворству, ни тем правилам, по которым они жили все эти годы. Хюррем перестала сдерживаться — от неё не осталось ничего искусственного, ничего заносчивого — ничего от той Хюррем, которую знало это место. Которую знал этот жестокий дворец.  Это была она — та, кто была до того, как научилась улыбаться, когда слёзы подступали к глазам. Та, кто была до того, как научилась не издавать ни звука, когда впадала в гнев.  Ибрагим чувствовал, как её тело напрягается, как борется она с тем, что накатывает на неё, как проигрывает она эту борьбу, позволяя себе упасть в пропасть, куда он последовал за ней. Они лежали в темноте, когда восковые свечи полностью догорели.  — Ибрагим, — серьезно сказала Хюррем.  — Что?  — Ты жалеешь?  — О чём?  — О нас.  Он молчал. Она ждала. — Нет, — ответил великий визирь. — Я жалею лишь о том, что мы не сделали этого раньше.  — Сделали что?  — Выбрали, — он умиротворенно провёл пальцами по её волосам. — Не медлили более. Они никогда не старались говорить. Ни она, ни он никогда не могли найти нужных слов, чтобы быть честными друг с другом. Это волновало Ибрагима — недосказанность создавала неопределённость. Однако, неисповедимы пути Господни — несомненно, это было испытание. Урок, что даровал ему Всевышний. Урок, что позволил ему познать иной язык — язык тела, язык движений, случайных прикосновений, взглядов.  — Ибрагим, — она слегка отстранилась.  — Да, госпожа? — Я не желаю, чтобы ты был один.  — Я не один, — он накрыл её руку своей — ту часть, до которой сумел дотянуться. Ты ведь со мной.  — Всегда?  — Всегда.  Хюррем вынула из рукава два маленьких пузырька с тёмной жидкостью, один дала паше. Она держала его в ладони, согревая своим теплом, рассматривала его содержимое так, будто это было самое ценное, что у неё осталось. Стекло тускло блестело в лунном свете, а жидкость внутри казалось почти чёрной, напоминая воду в Босфоре в ночь, когда луна стыдливо прячет свой лик за грозными облаками.  — Что это? — поинтересовался Ибрагим, хотя знал ответ.  — То, что привезли мне из Венеции. Год назад, — она сжала пузырёк в пальцах. — Я хранила на случай, если придётся выбирать. — Выбирать что?  — Смерть, — она перевела взгляд на него. — Свою. Или твою. Я не знала, кому из нас достанется милость уйти первым. Но отныне ведаю я — мы уйдём вместе.  Он взял пузырёк из её рук, поднёс его к свету, разглядывая жидкость, что переливалась в стекле. Странно — Ибрагим не испугался. Аллах даровал ему покой, пусть и в столь поздний час.  — Ты уверена? — спросил великий визирь.  — Уверена, — Хюррем сжала его руку.  — Я готов, — он улыбнулся.  — Тогда пей, — она протянула ему флакон.  Он поднёс пузырек к губам. Хюррем не сводила взгляда с великого визиря. Жидкость была горькой, обжигающей — он пил её медленно, чувствуя, как она растекается по телу. Он думал, что эта горечь — ничто, по сравнению с той, что ощущал он каждый раз, когда она покидала его на рассвете, когда смотрел на Хатидже и знал, что обманывает её, когда смотрел на Сулеймана и знал, что предаёт его.  Ибрагим отнял пустой флакон от губ, отбросил в угол, где он прокатился по каменному полу, и, звеня, замер. — Теперь ты, — сказал он.  Хюррем не медлила. Паша смотрел, как она пьёт, как её горло движется, как она не морщится, хоть и знает, что это конец. Она не торопилась, будто хотела продлить это мгновение. Хюррем допила до дна и спрятала стеклянную колбочку обратно. Госпожа обратила взор на своего Сераскера. На её лице отражались боль, облегчение, древняя печаль, что живет в людях, рождённых для того, чтобы терять.  — Ибрагим, — сдавленно произнесла она.  — Что? — Обними меня. Я хочу, чтобы ты обнимал меня, когда я усну.  Великий визирь подчинился. Хюррем уткнулась в его плечо.  Внутри него уже разливался холод. Он начинался в груди, растекался по рукам, по ногам, заставляя конечности неметь.  — Госпожа, — сказал он. — Ммм? — Ты чувствуешь? — Чувствую, — она пошевелилась, устраиваясь поудобнее. — Сначала холод, а потом? — Не знаю, — он смахнул волосы с её лба. — Я никогда не умирал.  Хюррем улыбнулась. Она перехватила его руку, прижала к своей груди, к тому месту, где билось сердце.  — Ты слышишь?  — Слышу. — Оно бьётся все медленнее, — госпожа нашла силы поднять голову. — Я чувствую каждое сокращение. Оно считает оставшиеся минуты.  — Не считай, — Ибрагим подтянул её сильнее. — Просто будь здесь.  — Я здесь, — она поднесла его руку к своим губам, поцеловала кончики пальцев. — Я здесь, Ибрагим. И никуда не уйду.  — А если уйдёшь раньше?  — Не посмею, — она усмехнулась. — Я всегда была упрямой. Ты знаешь.  — Знаю, — сказал он. — Ты всегда делала, что хотела. Не спрашивая разрешения.  — А ты всегда стоял рядом и смотрел, — она очертила замысловатый узор на его ключице. — И делал вид, что тебе всё равно.  — А тебе было не всё равно? — Ибрагим задал странный вопрос, ибо, голова тяжелела с каждым мгновением.  — Мне было не всё равно, — Хюррем не оставляла попыток поднять взор на пашу. — Никогда.  Холод поднимался выше, уже достиг плеч, а пальцы на ногах Ибрагим не чувствовал вовсе. Госпожа лежала на его груди. Он ощущал, что её дыхание становится медленнее, что её тело тяжелеет в его руках, что её пальцы, сжимающие его рубашку, начинают расслабляться.  — Ибрагим, — обессилено позвала его она. — Что?  — Ты помнишь?  — Помню, — он слабо рассмеялся. — Я всё помню, непокорная госпожа.  Хюррем хотела сказать что-то ещё, но слова застряли поперёк горла. Ибрагим видел, как силы покидают её, как тяжелеют её веки, как она борется со смертью, что уже пришла за ней.  — Не бойся, — сказал он. — Я здесь.  — Я знаю, — прошептала она. — Всегда знала.  Госпожа в последний раз закрыла глаза. Великий визирь наблюдал, как она уходит туда, куда он последует за ней через мгновение. Он видел её лицо — казалось, исчезли все тени, исчезли тревоги. Он знал — она впервые по-настоящему свободна.  Ибрагим поцеловал её в лоб, в закрытые глаза, в губы. И закрыл свои. 

***

В беседку вошли через час — тихо, без стука. Назлы, закутанная в тёмный плащ, и Фируз-ага — верный слуга Ибрагима. Они первые увидели их — лежащих на старом диване, обнявшихся, с закрытыми глазами. Никто не сумел бы сказать — мертвы они или безмятежно спят.  — Забирай её, — глухо бросил Фируз-ага. — Я позабочусь о нём.  Назлы кивнула, подошла к госпоже. Руки её дрожали, но она всегда умела делать то, что следовало, не задавая вопросов. Девушка подхватила тело Хюррем — легкое, почти невесомое, вынесла из беседки. Фируз-ага остался: поправил одежду Ибрагима, сложил руки на груди. Мысленно попрощавшись со своим господином, вышел, запер дверь и выбросил ключ в колодец.  Утром один из слуг, обходя сад, увидел, что дверь в старую беседку заперта и заглянул в щель. Он разглядел на диване неподвижную фигуру человека, и побежал докладывать.  Стража, войдя в беседку, нашла Ибрагима-пашу мёртвым. Рядом с ним валялся пустой стеклянный пузырёк. Никто не знал, что там было, но лекарь, осмотрев тело, определил: яд. Сильный, быстрый. Кто дал его великому визирю, осталось загадкой.  Одновременно, в покоях Хасеки, Назлы подняла шум. Хюррем-султан не просыпалась. Служанки сбежались на голос, приводя за собой лекаря: он нашёл её такой же — безмятежной, с закрытыми глазами, не подающей надежды на жизнь. Под её подушкой скрывался схожий пузырёк.  Вести разнеслись по дворцу быстрее, чем ветер разносит опавшие листья. Слуги шептались, калфы взывали к Всевышнему, евнухи замирали в дверях. Хатидже узнала первой.  Ей сказали, что Ибрагим-паша скончался, что нашли его в старой беседке, а рядом — пустой флакон яда. Госпожа сидела за книжным столом, смотря в окно, где голые ветви деревьев начали покрываться первыми почками. Служанка, принёсшая весть, ждала, боясь поднять глаза.  — Оставь меня, — сказала Хатидже-султан.  Служанка вышла. Хатидже осталась одна. Не подступили тогда слёзы к её глазам, не билась она в стенаниях. Лишь сжала руки так, что ногти впились в ладони, и прошептала в пустоту: «Ты ушёл к ней». Не спросила, не упрекнула. Прошептала, как констатацию того, что знала давно. Она вспомнила его лицо, когда он заверил её: «с ней я счастлив», и вдруг поняла — он ушёл не от неё — он ушёл к тому, что было для него важнее жизни. Она — Хатидже-султан. Дочь султана Селима, сестра султана Сулеймана. Она знала, что некоторые тайны лучше оставлять нераскрытыми. Но эта тайна разрывала ей сердце.  Сулейману доложили в полдень. Евнух вошёл в покои, где султан готовился к приёму персидских послов, и упал на колени. — Повелитель, — голос его дрожал, — великий визирь Ибрагим-паша… мёртв. Сулейман поднял голову от бумаг. Лицо его не изменилось.  — Как?  — Его нашли в старой беседке. Рядом с ним — пузырёк из под яда. И… — евнух запнулся, чего было достаточно, чтобы султан понял: есть что-то ещё.  — Говори. — Хюррем-султан… тоже мертва, повелитель. Её нашли в её покоях.  Тишина, что воцарилась в покоях, была такой плотной, что, казалось, к ней можно прикоснуться. Сулейман смотрел на евнуха, но не видел его. Он видел её — рыжую, смелую, что появилась в его жизни много лет назад и изменила всё. Он видел его — верного друга, брата, соратника, которому доверял больше, чем самому себе. И вдруг, все странности последних месяцев, все невысказанные слова, все ускользающие взгляды сложились в картину, что он не хотел видеть.  — Выйди, — сказал он шёпотом. Евнух удалился, не поднимая глаз. Сулейман остался один. Все чувства — любовь, боль, предательство — смешались в один огромный ком, что врезался в грудь и проделал огромную дыру.  Он вспомнил их последний разговор. Как Ибрагим сидел напротив, смотрел на свои руки, молчал. Как он сказал: «Я должен идти». Как вышел, не обернувшись. Султан тогда подумал, что они ещё увидятся, что можно будет поговорить, что время ещё есть. А теперь он понял — Ибрагим прощался. Он знал, что уходит навсегда, и не сказал ничего.  Сулейман вышел на балкон, оперся о массивные перила, глубоко вдохнул. В саду цвела айва — бело-розовая, нежная, невозможная после такой долгой зимы. Он смотрел на цветы. Неотразимые, яркие, живые — как его Хасеки. Он знал. Знал, что она выбрала смерть. Выбрала умереть, а не жить. Выбрала уйти, а не остаться. Быть может, она устала. Быть может, она не вынесла тоски. Быть может, она просто не хотела быть его женой. А он — выбрал уйти вместе с ней.  Сулейман не ведал, сколь долго он наблюдал за цветами. В последний раз окинув взглядом сад, он позвал стражу. — Похороните их с надлежащими почестями, — сказал он.  Стражник глубоко склонился и вышел.  В тот день погибель настигла и Сулеймана — не физическая. Он чувствовал, как что-то умирает в нём навсегда — дружба, доверие, иллюзия, что он может владеть сердцем женщины, которая не хотела принадлежать никому. Иллюзия, что друг, с которым он разделял трапезу и мечты, останется с ним навсегда. 

***

Никто никогда не узнал, что случилось в ту ночь в старой беседке. Никто не ведал, о чём они говорили, о чём молчали, как смотрели друг на друга. Но те, кто видел её тем утром, в её покоях, рассказывали, что она улыбалась. А те, кто видел его, говорили, что выглядел он умиротворённо, будто ненадолго задремал и скоро проснётся вновь. Хюррем-султан была похоронена в тюрбе рядом с мечетью, которую она строила. Их могилы были далеко друг от друга, но служанки шептались, что по ночам над садом кружатся два белых лепестка, а ветер носит их вместе, оберегая, не давая разлучиться.  С тех пор, каждый год, когда айва зацветала в садах Топкапы, говорили, что это цветы для тех, кто полюбил слишком сильно, чтобы жить.