Две весны Ибрагима.

Зима 1535 — 1536. Она вошла без стука — так, как входила только в эти ночи, когда весь дворец замирал. В ночи, что стирали титулы, что позволяли забыть, кто она и кто он. Ибрагим сидел у стола, перебирая пергаменты, что не читал уже час. Когда дверь открылась, он поднял голову, но не встал.  В последнее время она приходила всё реже. И каждый раз, когда он видел её на официальных приёмах, она выглядела отчуждённой, почти безразличной. Лёгкий наклон головы, короткая фраза о здоровье шехзаде, взгляд, скользящий мимо, не задерживаясь. Никто не смог бы заподозрить, что между ними есть что-то, кроме вечной вражды. Но он видел. Видел, как её пальцы сжимают край платья, когда она проходит мимо него. Видел, как она прикусывает губу, когда он кланяется и отступает в сторону. Видел, что она ослабла — по тому, как осунулось её лицо, как почернели сапфировые глаза.  Снег за окном всё падал и падал, накрывая город белым саваном. Ему казалось, что время, которое им отмерено Всевышним, тает, как этот снег под редкими лучами зимнего солнца. Что они оба — как те голые деревья в саду: живы ещё, но уже не цветут.  — Ты не спишь, — сказала она, останавливаясь напротив.  — Не сплю, — он отложил бумаги, поудобнее устроившись на диване. — Думаю.  — О чём?  — О том, что ты сегодня не приходила. Думал, не придёшь вовсе.  — Пришла, — госпожа обошла стол, села к нему на колени, провела ладонью по шее. — Не могла не прийти.  Ибрагим обнял её за талию, притянул ближе.  — Что случилось? — Письмо пришло, — она говорила, глядя куда-то мимо него, в стену. — Он будет завтра. Пишет, что привезёт подарок дивной красоты. Пишет, что думал обо мне.  — А ты думала о нём?  — Думала, — Хюррем перевела взгляд на него. — Думала о том, что когда он вернётся, я должна буду улыбаться. Должна буду благодарить за подарок. Должна буду делать вид, что ждала. А я ждала не его.  — Я знаю. — Ты знаешь, — она провела пальцами по его губам. — А он не знает. Он никогда не узнает. Я буду заливисто смеяться, а он будет думать, что я счастлива. Я буду лежать в его покоях, а он будет думать, что я его люблю. А я буду думать о тебе. Всегда о тебе.  — Госпожа… — Он перехватил её руку, прижал к своей щеке. — Не надо. Не надо сейчас об этом.  — О чём же пристало мне думать, Ибрагим? О том, что у нас есть всего одна ночь? О том, что после этого мы снова будем врагами на людях  и любовниками в темноте? О том, что ещё при жизни горим в адском пламени?  — О том, что сейчас ты здесь, — сказал он. — О том, что ты сейчас в моих руках. Что сейчас ты моя.  — Твоя, — переспросила она. — А ты — мой? — Твой, госпожа, — он поцеловал её.  Она ответила не сразу. Сначала её пальцы скользнули по его губам — медленно, словно она пыталась запомнить их форму, чтобы потом, когда Всевышний заберет его у неё, хранить это воспоминание где-то глубоко, куда не достанет ни время, ни боль. Потом её ладони легли на его щёки, скользнули к вискам, запутались в волосах. Ибрагим чувствовал, как её тело содрогается в его руках — не от холода, не от желания, а от того, что они оба знали, но не решались произнести вслух.  Когда она прижалась губами к его губам, в этом поцелуе не было ни привычной жадности, ни лихорадочной спешки, с которой они бросались друг на друга в первые ночи, когда каждая минута казалась украденной, драгоценной. Теперь всё было иначе. Будто она знала то, что он не сумел принять до сих пор — их время вышло.  — Не отпускай, — прошептала госпожа, не размыкая губ.  — Не отпущу, — и эти слова были сильнее любого обета, что он когда-либо давал.  Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо. В её глазах не было привычной спеси, выверенной решимости. Он разглядел в них прощание.  — Сними с меня это, — сказала она, касаясь своего платья.  Сераскер снимал с неё одежду медленно, будто это был не просто жест, а ритуал. Будто каждая пуговица, каждый стежок, каждая складка ткани имели сакральный смысл, который он обязан был запомнить. Платье скользнуло вниз, открывая её плечи — он провёл по ним рукой, заставляя её издать протяжный стон. Он смотрел на неё так, будто видел в первый раз, хотя знал каждую линию её тела также хорошо, как линии на своих собственных ладонях.  Она была истощена. Ибрагим видел каждое ребро под её кожей, каждую впадину, каждый изгиб. Она была хрупкой, как лепесток айвы перед тем, как опасть — казалось, сожми он её слишком сильно — она растворится в воздухе, оставив после себя запах цветочного масла и удушающую пустоту.  — Смотри на меня, — сказал он низким, едва слышным голосом. — Я хочу, чтобы ты смотрела.  Хюррем открыла глаза. В них стояла влага — не слёзы, вовсе нет, она никогда не позволяла себе слёзы в его присутствии. То была влага, которая появляется, когда сдерживаешь их изо всех сил, когда они подступают к горлу, и ты не можешь их остановить — лишь не даёшь пролиться.  Он наклонился, поцеловал её в лоб, в уголок правого глаза, затем левого, в переносицу — где россыпью предстали перед ним веснушки. Она не двигалась, лишь дыхание выдавало в ней жизнь. Ему показалось, что если бы можно было остановить время, застыть в этом мгновение навсегда, он бы отдал за это всё — власть, годы жизни, даже душу.  Ибрагим двигался в ней медленно. Госпожа обвила его ногами, притягивая ближе. Казалось, их тела помнили друг друга ещё до того, как они встретились. Её бедра поднимались ему навстречу, её руки тянули его вниз, его губы искали её губы.  Хюррем приподнялась, прижалась к нему всем телом, впиваясь ногтями в спину — не ради того, чтобы причинить боль, ради того, чтобы удержать, смертельно боясь потери. Её дыхание то сбивалось, то становилось глубже. Её голос то дрожал, то срывался. Гордая госпожа цеплялась за сераскера, будто он — единственное, что удерживает её на земле.  Ибрагим ощутил, как её тело становится мягким, податливыми, как она расслабляется в его руках, выпуская напряжение, которое держало её все это время.  Не придумали ещё таких слов, не написали трактатов, не завели беседу мудрые мыслители, чтобы описать то, что зарождалось внутри великого визиря. Он двигался в ней ещё несколько мгновений, прежде чем его тело налилось тяжестью, сжалось в тугой узел.  Госпожа гладила его по голове, перебирала его волосы, неразборчиво шептала то-ли клятвы, то-ли молитвы.  — Если ты умрёшь, я умру, — произнесла она. — Это обещание. Обещание, которое я в силах сдержать.  — Тогда будем жить, — сказал он. — Оба. Долго. Чтобы встретить смерть глубокими стариками, а не в ногах повелителя.  — Ты веришь в это?  — Нет, — он поцеловал её ладонь. — Но хочу верить. 

***

За окном ещё стояла тьма, но где-то на востоке небо уже светлело, и этот бледный свет просачивался в комнату — её и его пристанище — очерчивая её фигуру тонким серебряным контуром. Ибрагим стоял у письменного стола, слушая, как она одевается  — шорох ткани, щелчки застёжек, приглушённый вздох, когда она затягивала пояс. Каждый звук отзывался в его груди, будто удар, и он считал, запоминал их — чтобы прокручивать в памяти снова и снова. Ибрагим хотел сказать что-то ещё — попросить остаться, назвать её по имени, схватить за руку и не отпускать. Но голос отказался подчиниться, слова рассыпались в голове, не успев сложиться, и он остался неподвижно стоять, глядя, как она открывает дверь, как шагает через порог, как исчезает в коридоре, где верная Назлы уже ждёт с тусклой, едва различимой свечкой.  Великий визирь опустился на край постели, где его госпожа лежала мгновение назад. Простыня под его ладонью хранила жар её тела — слабый, уже уходящий, но ещё ощутимый. Он провёл рукой по этому месту, чувствуя, как тепло тает под пальцами, как исчезает, оставляя за собой лишь гладкую, холодную ткань. Он задерживал ладонь там, где была её спина, где он держал её, прижимая к себе. Ибрагим закрыл глаза, пытаясь удержать это последнее свидетельство того, что госпожа была здесь наяву. Сераскер не знал, сколько просидел так. Может быть, минуту. Может быть, час. Когда он открыл глаза, за окном уже вовсю палило яркое солнце.  Паша знал, что через несколько часов султан въедет в эти ворота. Что он будет принимать почести, выслушивать доклады, улыбаться госпожам и наложницам. Что он, Ибрагим, будет стоять рядом, как стоял всегда, — по правую руку, ближе всех, вернее всех. Что они буду говорить о походе, о победах, о государстве. Что он будет смотреть на Сулеймана и чувствовать, как затягивается петля, которую он сам на себя накинул. Что он будет ждать вечера, чтобы снова увидеть её, и знать, что этот вечер никогда не настанет, ибо, отныне, она снова принадлежит другому.  Он представил, как она выйдет встречать повелителя — в расшитом платье, с улыбкой на лице, с детьми у рук. Ветер будет трепать края её платка, а она не поправит — не позволит себе лишнего движения. Он будет смотреть на неё с другой стороны двора, среди визирей и сановников. Она не посмотрит на него — не посмеет. Лишь только тогда, когда все взгляды будут устремлены на падишаха мира, когда султан начнёт принимать поздравления, когда ворота захлопнуться за процессией, она, быть может, бросит взгляд в его сторону. На мгновение. И отвернётся.  И так будет каждый день, что позволит прожить ему Всевышний. Каждый приём. Каждая пятничная молитва. Каждый ужин у неё или у него во дворце. Каждый раз, когда их пути будут пересекаться в коридорах Топкапы. Они будут раскланиваться при встрече, уступать друг другу дорогу, говорить о здоровье детей. Никто не услышит в их голосах ничего, кроме вежливости. Никто не заметит, как долго длятся паузы между фраз.  Он сжал пальцы на подоконнике так, что побелели костяшки. Ибрагим не ведал, что хуже — потерять её сразу или терять по кусочкам, каждый день, каждую ночь, каждый раз, когда будет смотреть на неё и не сметь подойти.  — Аллах, — прошептал он, — я больше не прошу Тебя избавить меня от неё. Я больше не прошу Тебя даровать мне силы забыть. Я не прошу ни рая, ни ада, ни прощения, ни наказания. Он замолчал, глядя на свои руки — что сложились в молитве, что хранили тепло её тела.  — Молю Тебя, о Всевышний!, — его голос стал почти беззвучным, — Если Ты даровал мне это чувство, если пути Твои привели нас друг к другу, если Ты всё равно заставил меня полюбить её — не дай узреть мне, как она уходит. Или дай ей уйти вместе со мной. Ибо, я не вынесу. Знаю — не вынесу. В комнате было тихо. Лишь за окном сочувствовал ему ветер, напевая панихиду.  — Ведаю я, что это грех — продолжил он, но в голосе не было раскаяния. — Знаю, что предал я того, кто доверял мне больше всех. Ведаю, что обманул ту, что звала меня мужем.  Знаю, что нет мне оправдания. — Он срывался на крик.  — О, Аллах, я не могу просить Тебя вырвать то, что стало жизнью моей. Не могу умолять Тебя сделать так, чтобы я её разлюбил, ибо, без неё в душе моей не останется ничего. Ничего, о Всевышний! Лишь стужа, лишь тоска, от которой сам я захочу умереть.  Великий визирь поднял взор к потолку, к небу, которое было где-то там, за каменными сводами, за свинцовыми тучами, за темнотой, что застилала свет ему уже несчитанные месяцы. — Не ведаю, зачем Ты дал мне это, о Аллах, если должен отнять. Не ведаю, зачем явил Ты мне, что есть счастье, если хотел, чтобы я познал отчаяние. Быть может, это испытание. Быть может, наказание. Быть может, Ты просто взираешь и ждёшь, когда сломлюсь я.  Ибрагим молчал. В горле пересохло, в глазах защипало. Он не плакал. Он не плакал даже тогда, когда, будучи ребёнком, был оторван от семьи и стал безвольным рабом. Он не умел плакать. Быть может, Аллах дал ему эту женщину — чтоб научить. А ныне отнимает.  — Если Ты хочешь, чтобы я сломался — сломлен я, — прошептал великий визирь. — Если расплаты Ты желаешь — я расплачусь. Если смерти Ты моей желаешь — умру. Но коль слышишь Ты меня, коль всё же видишь, что творится в сердце моём, коль всё же ведаешь, что не смогу я без неё дышать — пусть кончится это. Так или иначе. Ибо, не могу более ждать. Не могу более притворяться. Не могу более делать вид, что есть надежда, когда её нет.  Ибрагим опустил голову, коснулся лбом холодного пола. Он не просил прощения. Не обещал исправиться. Не молил о пощаде. Лишь лежал, чувствуя, как каменные плиты отдают стужей, что разливалась по телу, добиралась до груди, сжимала сердце.  Быть может, Аллах уже ответил на его мольбы. Быть может, это и есть ответ — безмолвие, пустота, холод. Быть может, Аллах безмолвствует не потому, что не слышит, а потому, что нечего сказать. Ибо, всё уже решено. Ибо, оба они уже мертвы, просто доселе не ведают об этом.  В ту зиму Хюррем-султан и Ибрагим-паша встречались так часто, как только могли. Они не говорили о любви — это слово было слишком жестоким для них. Но в каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждой паузе, когда язык не слушался, а мысли так и не успевали собраться в слова, таилось то, что не нуждалось в названии. Ведали они оба, что весна эта будет последней. И оба они безмолвствовали.