Не бросай

      Утро. Будильник на прикроватной тумбочке не успел издать ни звука — Марина нажала на кнопку за секунду до того, как тишину разрезал бы резкий цифровой писк. Она давно разучилась спать глубоко и только антидепрессанты помогали ей заснуть и взять себя в руки, продолжать работать и просто не думать не о чем. Шторы в спальне были плотно задёрнуты, но сквозь щель пробивался серый, неживой свет московского утра. Марина села на кровати, сбросив шелковое одеяло. Провела ладонями по лицу, пытаясь стереть остатки липкого сна, в котором снова были коридоры Склифа и чей-то знакомый, до боли хрипловатый смех. Три месяца. Девяносто дней тишины в другом городе, в министерстве, где никто не смотрел на неё с сочувствием, как на «ту самую Нарочинскую, которую Брагин променял на семейный уют с другой». Она встала, босая прошла на кухню. Холодный ламинат приятно холодил ступни, помогая окончательно проснуться. Кофемашина зашумела, наполняя кухню ароматом пережаренных зерен. Марина замерла у окна, глядя на просыпающийся город. В руках тонкая фарфоровая чашка. Кофе без сахара, без молока. Горький, как её нынешнее состояние. «Зачем ты возвращаешься?» — спросил внутренний голос. «Потому что это моё место. И теперь я там буду диктовать правила», — ответила она самой себе, глядя на свое отражение в темном стекле. Она сменила шёлковую пижаму на строгий серый костюм. Минимум косметики, блондинистые волосы собраны в безупречный низкий пучок. Ни одна эмоция не должна просочиться сквозь её личную каменную стену, которую она выстроила за эти девяносто дней. В сумке лежал приказ о назначении. Главный врач НИИ скорой помощи им. Склифосовского — Нарочинская Марина Владимировна. Марина поставила пустую чашку в раковину, взяла ключи от машины и вышла, не оборачиваясь.

***

Приёмное отделение Склифа жило своей обычной, сумасшедшей жизнью. Каталки, крики, запах хлорки и спирта. Нина за стойкой регистратуры привычно пыталась объяснить человеку в трубку, что не нужно никого им уже вести, одновременно записывая данные доставленного пациента. — Я вам еще раз говорю, мест в терапии нет! Везите в... — Нина осеклась на полуслове. Трубка чуть не выпала из её руки. По вестибюлю, чеканя шаг, шла женщина в дорогом пальто. Каблуки стучали по плитке, как метроном. — Марина Владимировна? — выдохнула Нина, округлив глаза. — Вы... вы к нам какими судьбами то? Нарочинская остановилась у стойки, даже не снимая перчаток. На её лице не дрогнул ни один мускул, хотя внутри всё сжалось от до боли знакомого запаха этого места. — Здравствуй, Нина. Где сейчас исполняющий обязанности? У себя? — Да... там совещание должно быть через пять минут, — пролепетала Нина, провожая Марину взглядом. — Супер, значит я во время Улыбнулась женщина и отправилась к лифту. В этот момент из смотровой вышел Брагин. Он был в своем обычном синем хирургическом костюме, шапочка сдвинута на бок, на лице — фирменная полуулыбка, которую он как раз адресовал какой-то молоденькой медсестре. — Нин, ну чего ты там застыла? — крикнул он, не глядя в сторону входа. — Где анализы из сороковой? Брагин обернулся, за мед сестричкой новой, но его улыбка сползла мгновенно. Он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Весь его расслабленный вид испарился. Марина почувствовала его взгляд спиной — тяжелый, обжигающий. Она знала этот взгляд слишком хорошо. Она не обернулась. Она просто продолжала идти к лифту, зная, что через пятнадцать минут весь Склиф содрогнется от новости, которая навсегда изменит их привычный хаос. Брагин моргнул. Силуэт в сером скрылся за дверями лифта, и на мгновение в приемном воцарилась тишина, прерываемая лишь писком мониторов. Олег тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. — Привидится же в такую рань… — пробормотал он сам себе — Нин, ты видела? Или у нас коллективный глюк на почве недосыпа? Нина, всё еще прижимавшая трубку к уху, только неопределенно пожала плечами. Она сама не до конца верила в увиденное, а статус «госслужащей» приучил её не болтать раньше времени, особенно если в дело вступала Нарочинская. — Михалыч, иди на летучку, — сухо бросила она. — Там и узнаешь, глюк это или нет, потом мне расскажешь Брагин усмехнулся своей фирменной, чуть надломленной улыбкой. Марина в Склифе? Спустя три месяца гробового молчания? Невозможно. Она уехала «с концами», вычеркнув его из жизни так профессионально, как умела только она — точным хирургическим разрезом. Он до сих пор помнил холод её взгляда в день увольнения. Он побрел в сторону конференц-зала, задевая плечом проходящих интернов. В голове только одно стучало: «Она не вернется. У неё гордость выше Останкинской башни». В конференц-зале было душно. Врачи переговаривались, обсуждая ночную смену и вечные кадровые слухи. Куликов что-то доказывал Косте, Салам проверял планшет. Брагин ввалился последним, по-хозяйски опустился на стул в заднем ряду и вытянул ноги, демонстрируя полную расслабленность. ​Дверь открылась. Разговоры оборвались мгновенно, будто в комнате разом выкачали кислород. Марина Нарочинская вошла без халата — в строгом сером костюме, который сидел на ней как броня. Она прошла к трибуне и обвела зал взглядом. Холодным. Дистанцированным. Чужим. ​Брагин почувствовал, как стул под ним стал ватным. Сердце, привыкшее к адреналиновым штормам, пропустило удар. Это была она. Но совершенно другая. Между ними словно пролегла пропасть которую нереально даже перекрыть чем-то, всё равно не выйдет, ну никак. ​— Доброе утро, коллеги, — голос Марины прозвучал ровно. — С сегодняшнего дня я вступаю в должность главного врача отделения. Мои требования просты: дисциплина, строгая отчетность и профессионализм. ​Зал взорвался шёпотом, но Марина подняла руку. Она ни разу не посмотрела на Олега, хотя чувствовала его взгляд кожей. Для неё он сейчас был просто фамилией в расписании. ​— Первое, с чего мы начнем... — она не договорила. ​В зал влетела Нина, запыхавшаяся, с рацией в руке. — Марина Владимировна! Извините, но там в приёмном... Массовое на трассе, фура в лоб легковушке. Везут двоих тяжелых. Один — наш коллега со Скорой, в сознании, вторая женщина — без сознания, давление по нулям! ​Марина среагировала мгновенно. Хирург в ней убил администратора за долю секунды. — Брагин, Куликов — в приёмное! — скомандовала она, и это был первый раз, когда она официально произнесла его фамилию. — Салам, готовь вторую операционную. Живо! ​Олег вскочил, на ходу оправляя хирургичку. Он хотел поймать её взгляд, задать хоть один вопрос, но Марина уже стремительно выходила из зала. ​Двери приёмного распахнулись с грохотом. Гул сирен снаружи перекрывал всё. Бригада фельдшеров влетела в коридор, толкая каталку. ​— Мужчина, 40 лет, закрытая ЧМТ, подозрение на перелом ребер и повреждение органов брюшной полости! — кричал фельдшер. ​На каталке, бледный как полотно, лежал Рыков. Увидев Брагина, он попытался приподняться, схватил его за руку, пачкая перчатку кровью. — Там Оля... Занимайтесь ей... Слышите? Бросьте меня, идите к ней! — прохрипел Паша, задыхаясь от боли. ​В этот момент вкатили вторую каталку. Над ней уже стояла Марина, уже в халате, наброшенном прямо на костюм хирургии. — Давление 60 на 40, нитевидный пульс, подозрение на разрыв селезенки и внутреннее кровотечение! — докладывал врач скорой. ​Марина мельком взглянула на бледное лицо Ольги Арефьевой. — В операционную! Брагин, чего стоишь? — резко бросила она Олегу. — Рыкова в смотровую к Куликову, женщину — ко мне на стол! Быстро! ​Брагин на секунду замер, переводя взгляд с тяжело дышащего врача скорой на бывшую девушку, которая сейчас распоряжалась жизнями так, будто они никогда не были близки. Шоу начиналось.