Не бросай

​Над операционным столом вспыхнули бестеневые лампы, заливая всё вокруг мертвенно-белым, хирургическим светом. В этом круге не было места чувствам, должностям или прошлому — только пульсирующая вена, рваная рана и уходящая жизнь Ольги Арефьевой. ​Марина стояла у стола, выпрямившись как струна. Обработанные антисептиком руки в латексных перчатках замерли в воздухе. Она глубоко вдохнула сквозь маску, чувствуя, как внутри устанавливается тот самый ледяной штиль, который делал её лучшей. ​— Скальпель, — бросила она коротко. ​Напротив неё стоял Брагин. Он ассистировал. Это было странно, почти физически больно — снова видеть его глаза над маской. Те самые глаза, которые три месяца назад смотрели на неё с мольбой и виной, а теперь в них было только сосредоточенное напряжение. ​— Гематома обширная, Марина Владимировна, — голос Олега звучал глухо. — Смещение срединных структур. Мы её теряем прямо сейчас. ​— Я вижу, Олег Михайлович, — отчеканила она, делая первый надрез. — Отсос. Коагулятор. ​Марина работала с ювелирной точностью. Внутри неё шла война. Одно её «я» — холодный хирург — фиксировало показатели на мониторе: давление 80 на 40, тахикардия, критическое падение сатурации. Другое «я» — женщина — кричало от осознания, что этот человек на столе — чья-то жизнь, чья-то Оля, ради которой там, за дверью, сходит с ума изломанный Рыков. ​Она чувствовала на себе взгляд Брагина. Он не просто помогал, он ловил каждое её микродвижение. Марина ощущала его присутствие как электрический ток, проходящий сквозь операционное поле. Его близость сбивала настройки её брони. Запах его парфюма, который не мог перебить даже запах спирта, будил воспоминания о той ночи, после которой она решила сбежать. ​«Не смей. Не сейчас», — приказала она себе. ​— Давление падает! Шестьдесят! — крикнул анестезиолог. — Марина Владимировна, остановка! ​Монитор зашёлся ровным, бесконечным писком. Сердце Оли сдалось. ​— Адреналин! Разряд! — Марина не отступила ни на шаг. — Брагин, на массаж, живо! ​Олег навалился на грудную клетку Оли, ритмично и мощно вколачивая жизнь обратно в это хрупкое тело. Марина смотрела на его руки — сильные, надёжные, те самые, что когда-то обнимали её. Сейчас эти руки пытались вырвать жену другого человека у смерти. ​— Давай, Оля, давай, — шептал Брагин сквозь зубы. — Рано тебе. Слышишь? Рано! ​— Разряд! — Марина приложила утюги дефибриллятора. Тело Оли выгнулось дугой. — Еще раз! Триста пятьдесят! Разряд! ​Тишина в операционной стала осязаемой. Слышно было только, как капает пот со лба ассистента. Марина замерла, не отрывая взгляда от замершей линии на мониторе. В этот момент она ненавидела свою профессию. Она ненавидела Склиф. Она ненавидела Брагина за то, что он здесь, и за то, что он не её. ​И вдруг — слабый, неровный всплеск. Ещё один. Ритм пошел. Горбатая кривая снова заплясала на экране. ​— Есть ритм, — выдохнул анестезиолог.— Стабильна. Насколько это возможно. ​Марина закрыла глаза на секунду. Её мелко затрясло — запоздалый выброс адреналина. Но она быстро взяла себя в руки. ​— Продолжаем, — голос Марины сорвался, но она тут же взяла его под контроль. — Нужно закончить ревизию. Мы не всё убрали. ​Она снова взяла инструмент. Рука была твердой. Но где-то глубоко внутри, под слоями хирургического костюма, Марина Нарочинская понимала: она вернулась не в больницу. Она вернулась в свой личный ад, где ей придётся каждый день оперировать плечом к плечу с человеком, который является её единственной и самой неизлечимой раной. ​— Марина... — тихо позвал Олег, когда они заканчивали последний шов. ​— Для вас я Марина Владимировна, Олег Михайлович, — отрезала она, не поднимая головы. ​Она вышла из операционной первой, не дожидаясь ответа. Ей нужно было дойти до своего нового кабинета прежде, чем она позволит себе расплакаться. В ординаторской стоял густой запах крепкого чая и дешёвого освежителя воздуха. Куликов, тяжело отдуваясь, стянул пропотевшую хирургичку и швырнул её в корзину для белья. Плечи ныли, а в пальцах всё еще ощущалась вибрация от работы с костными отломками. — Ну и денёк, — Сергей устало опустился на старый диван, который жалобно скрипнул под его весом. — Плечо собрал, ключицу зафиксировал. Мужик этот... Рыков... Крепкий орешек. Вкололи ему столько, что слона бы свалило, а он всё рвался в операционную к жене. Еле удержали. Салам, сидевший у окна с планшетом, поднял голову. Его лицо было бледным. — Это доктор со Скорой, Сергей Анатольевич. Видел его пару раз как они пациентов привозили. — Да уж, когда уже этот день закончится — Куликов потер переносицу. И решил что ему срочно нужно выпить кофе. Дверь распахнулась так, будто в неё вошёл не человек, а стихийное бедствие. Ввалился Брагин. Халат расстегнут, на лбу — след от маски, в руках — какая-то подозрительно помятая папка. — Здорово, смертные! — Олег по-хозяйски кинул папку на стол, едва не сбив чей-то кефир. — Кофе есть? Или у нас сегодня день лечебного голодания и сухого закона? — Кофемашина объявила забастовку, — не оборачиваясь, бросил Куликов. — Видимо, впечатлилась твоим назначением Нарочинской. Ты как, Олег? Живой? Или тебя уже в штатное расписание вписали как «жертву режима»? Брагин плюхнулся на диван и вытянул ноги так, что Саламу пришлось вжаться в стол. — Серег, она меня по отчеству назвала. «Олег Михайлович», понимаешь? — А я говорил, — Салам поднял глаза от монитора, — Марина Владимировна зря время в министерствах не теряла. Там, видимо, выдают специальный чип включающий официальность. Вживляют прямо под кожу, чтобы иммунитет был на твои шуточки. В этот момент дверь открылась снова, и в комнату зашёл Костик. Он выглядел неприлично бодрым для человека, отпахавшего смену, и задумчиво вертел в руках стетоскоп. — О, Костяныч! — оживился Брагин. — Ну, скажи мне как профессионал профессионалу: мне уже пора сушить сухари или подождать, пока она мне выговор с занесением в личное дело организует? Костик остановился посреди комнаты, окинул компанию взглядом и философски заметил: — Знаешь, Олег, я сейчас в приёмном видел, как Павлова строила санитаров. Так вот, по сравнению с ней, Марина Владимировна — это просто добрый ангел с крылышками. Я думаю она всё таки меня уволит. — Во-о-от! — Брагин торжествующе поднял палец вверх. — Мне кажется начальство слишком строгого зама себе нашло. Скоро заставят нас халаты по линейке гладить. — Тебя не заставят, — Куликов наконец победил машину и нацедил тонкую струйку мутной жижи, на что Олег хохотнул, перехватывая у Куликова чашку. — Дай сюда, Серёг, тебе вредно, ты и так нервный. — Брагин! — рявкнул Куликов, но кружку отдал. — Хоть бы раз свою принес. — Моя в мойке живет своей жизнью, я к ней подходить боюсь, там уже новая цивилизация зародилась, — Олег сделал глоток, поморщился и добавил: — Ладно, пойду. Нужно узнать, как там Арефьева. — Иди-иди, — напутствовал Костик, доставая свой обед. — Только халат застегни. А то «главный врач» увидит — и Склиф лишится своего главного клоуна раньше времени.

***

Павел Рыков очнулся в палате интенсивной терапии. Первое, что он почувствовал — тупую, пульсирующую боль в плече, скованном тугой повязкой. Второе — липкий, парализующий страх. — Оля... — его голос был похож на шелест сухой листвы. Он попытался сесть, но мир перед глазами качнулся и поплыл. В дверях палаты возникла фигура врача. Рыков сфокусировал зрение. Это была Нарочинская. Она уже успела переодеться в белый халат. Лицо — гипсовая маска спокойствия. — Лежите, Павел Дмитриевич, — её голос был не терпящим возражений. — У вас серьезная травма и шок. — Где она? — Рыков вцепился здоровой рукой в край простыни. — Жива? Только не ври мне, доктор. Я сам на скорой десять лет. Я всё понимаю. Марина подошла ближе, глядя на приборы. Она видела в глазах этого человека ту же боль, которую пыталась похоронить в себе. Только его боль была за другого, а её — за саму себя. — Жива, — коротко ответила она. — Операция прошла успешно, насколько это возможно при таких повреждениях. Сейчас Ольга Кирилловна в глубокой коме. Мы ввели её в медикаментозный сон, чтобы мозг мог восстановиться. — Я хочу её видеть, — Паша попытался спустить ноги с кровати. — Нет, — Марина жестко положила руку ему на здоровое плечо, удерживая. — Сейчас нельзя. Вы ей ничем не поможете, только мониторы собьете. Отдыхайте. Это приказ главного врача. Рыков посмотрел на неё снизу вверх — зло, отчаянно. — Вы, хирурги, все такие? Для вас человек — это просто набор органов? Главный врач... Да мне плевать, кто вы! Там моя жизнь лежит! Марина на мгновение зажмурилась. Слова Рыкова ударили в самое больное. — Поверьте, Павел, — тихо сказала она, и в её голосе на секунду проскользнула живая человеческая горечь. — Если бы я считала людей просто набором органов, мне было бы гораздо легче жить. И спать по ночам. Она развернулась и вышла в коридор, где её уже ждал Брагин, прислонившийся к стене с папкой в руках и тем самым невыносимым взглядом, от которого ей хотелось бежать на край света.