Мертвая молодость

Эдгар Аллан По всегда считал, что искусство - это исповедь, которую нельзя произнести вслух. Он жил в своем особняке, напоминающем склеп, где стены помнили запах скипидара и увядших цветов. Последние три месяца он работал над портретом, который должен был стать итогом всего творческого пути художника. Натурщиком был Эдогава Рампо. По встретил его на одном из спиритических сеансов, которые Мори Огай устраивал ради собственного развлечения. Парень тогда, сидя в круге из свечей, прочитал мысли присутствующих с такой пугающей легкостью, что леди падали в обморок. Но деятель не испугался. Он увидел в юнце то, что искал всю жизнь, идеальную чистоту сосуда, готового вместить в себя саму суть красоты. Эдогава был не просто красив. В нем чувствовалась та странная двойственность, которая завораживает творцов: его лицо казалось созданным для того, чтобы впитать в себя весь свет мира - и превратить его в тень. "Сиди смирно," Хрипло сказал По, смешивая краски на палитре. Его пальцы дрожали. Он чувствовал себя пигмалионом, который боится коснуться собственной статуи. "Я чувствую, как ты стараешься вложить в меня что-то, чего нет во мне самом." Тихо произнес натурщик, не открывая глаз. "Это странно. Ты пишешь не меня. Ты пишешь идею, которая живет у тебя в голове" ‎"Художник не копирует природу. Художник исправляет ее." Ответил Аллан, макая кисть в изумрудный зелёный. "Я пишу твою душу. Такой, какой она должна быть." ‎ Когда работа была завершена, творец отступил назад. Его дыхание перехватило. С холста смотрел не просто Рампо. С холста смотрела сама Вечная Юность, облаченная в не менее юную плоть. Краски казались живыми, в глазах горел огонь, которого По никогда не видел в реальном прототипе. Это был идеал. "Это... лучшее, что я создал." Прошептал Эдгар, чувствуя, как внутри зарождается удушающее чувство собственничества. В этот момент в мастерскую, не стучась, вошел Мори Огай. Он двигался бесшумно, как призрак, а от его одежды пахло дорогим табаком и тленом истории. ‎"Дорогой Эдгар," Протянул циник, прищурив свои темные глаза. "Ты превзошел себя. Это не портрет. Это цитадель невинности." Огай подошел к Рампо и положил руку ему на плечо. По на мгновение показалось, что от этого прикосновения по коже парня пробежала тень, подобно змее. "Вы оба не понимаете главного," сказал циник, обращаясь к художнику, но глядя на натурщика. "Единственное, ради чего стоит жить - это красота. Но природа жестока. Она дает человеку божественное лицо и заставляет его покрываться морщинами, гнить и умирать. Какая трагедия, Рампо. Этот портрет останется таким вечно, а вы... вы будете увядать. Разве это не чудовищная несправедливость?" По почувствовал, как в груди разрастается ледяная тяжесть. Он хотел возразить, сказать, что ценность человека не во внешности, а в глубине переживаний, в горе, которое он способен выстрадать. Но Эдогава смотрел на портрет с выражением, которое Эдгар видел только у игроков, поставивших на кон все. "Если бы портрет старел вместо меня..." задумчиво произнес 'детектив', "Я бы отдал за это все". "Ты бы отдал за это что угодно?" усмехнулся Огай. "Что ж. Каждое желание имеет свой вес". По попытался настоять на том, чтобы оставить портрет у себя. Это было его творение, его плоть и кровь. Но Мори, чье слово в высшем свете было законом, мягко, но непреклонно убедил юношу, что искусство не должно пылиться в затворничестве. Рампо забрал портрет в свой особняк. В ту же ночь Эдгар Аллан По, сидя в пустой мастерской, замирал слишком часто. Ему казалось, что он слышит скрежет. Будто что-то тяжелое и живое перевернулось на холсте, который остался стоять лицом к стене.