Мертвая молодость

По вернулся в свою мастерскую. Он пытался писать, но кисть выпадала из рук. Он видел перед собой только этот гниющий лик - свое лучшее творение, ставшее вместилищем чужого разложения. Он не выдержал мук совести. Он стал писать письма. Сначала Мори Огаю, обвиняя его в том, что тот отравил разум Рампо своей философией гедонизма. Огай ответил ему личным визитом. Он стоял в дверях мастерской бедняги, элегантный и спокойный, как сама смерть, застывшая в парадном костюме. "Ты создал шедевр, Эдгар." сказал Огай, стряхивая пепел сигары на пол. "И теперь плачешь, потому что шедевр обрел собственную волю? Ты хотел запечатлеть душу, но забыл, что душа человека, лишенная рамок, стремится к хаосу. Это не я развратил паренька. Это ты освободил его своей кистью. Ты завидовал его красоте и хотел ее присвоить. Признайся." "Я хотел его спасти!" выдавил По. ‎"Художники не спасают." усмехнулся циник. "Они наблюдают. Ты слишком долго смотрел в бездну, друг мой. А теперь она смотрит на тебя через этот портрет." ‎ Мори ушел, оставив художника в полном одиночестве. Это был приговор. По понял, что единственный способ уничтожить зло - это уничтожить источник. Себя. В ночь полнолуния Аллан прокрался в особняк Рампо. Он шел по коридорам, освещенным слабым лунным светом, и слышал стук собственного сердца, который казался ему громче грома. Он прошел в запретную комнату. Портрет стоял на месте. Эдогава спал в соседней комнате, пьяный и безмятежный, красивый, как античный бог. Творец смотрел на портрет, затем на спящего юношу. В его руке был нож, старый, ржавый нож. Он должен был уничтожить полотно. Разрезать его, сжечь. Убить монстра. Но как только он занес руку над холстом, портрет словно ожил. Из гниющих губ на картине вырвался беззвучный крик. По показалось, что это кричит его собственная совесть. Или это закричал во сне Рампо? По не выдержал напряжения. Он бросился на портрет, вонзая нож в ту часть холста, где находилось сердце. В ту же секунду в соседней комнате раздался душераздирающий, полный агонии вопль, перешедший в хрип. А затем - тишина. Когда слуги, разбуженные шумом, ворвались в дом, они увидели странную картину. На полу, у стены, сидел седой старик с обвисшей, как у трупа, кожей, одетый в роскошный, но висящий мешком халат. Его лицо было неузнаваемо, безобразно и покрыто морщинами. В его груди торчал грязный медный нож ‎А напротив, на мольберте, в идеальном состоянии стоял некогда любимый всеми портрет хозяина поместья. На нем был изображен юноша в расцвете сил - прекрасный, самодовольный, вечно молодой, глядящий на зрителя с холодной, пугающей улыбкой. Никто не узнал в уродливом трупе на полу недавнего красавца. Эдгар Аллан По был найден в своей мастерской спустя несколько дней: он сидел в кресле, мертвый, с остановившимся взглядом, а над ним на стене висел пустой холст, повернутый к каменной кладке. Говорят, Мори Огай, узнав об этой истории, лишь заказал себе новый костюм у лучшего портного и сказал: "Какая жалость. Он был таким талантливым... пока не решил, что искусство должно иметь сердце. У искусства нет сердца. Есть только красота. А красота... она всегда права."