Номер один

      Утро началось с того, что Илья не обнаружил Женю рядом. Он проснулся, протянул руку в поисках привычного тепла, но нащупал лишь скомканное одеяло. Часы показывали половину восьмого, за окном — февральская утренняя темнота, а на соседней подушке лежала записка:       «Ушла на каток. Чай на столе, яичница в холодильнике. Целую».       Он улыбнулся, провёл ладонью по лицу и сел, всё ещё держа записку в руке. За те полгода, что прошли с окончательного примирения, такие утра стали привычными. Женя часто вставала раньше — сначала из-за болей в ноге, которые не давали спать, потом из-за нового режима реабилитации, а теперь — из-за чего-то ещё, о чём она не рассказывала, но что заставляло её глаза сиять по утрам.       И хотя было очень лениво, но Илья встал, натянул футболку и прошёл на кухню. На столе стояла кружка с новым чайным пакетиком и двумя ложками сахара на дне — осталось только залить кипятком, романтика в исполнении Жени. Рядом лежала ещё одна записка:       «И да, я опять забыла купить хлеб. Прости. Люблю».       Последнее слово было зачёркнуто — не потому что она передумала, а потому что они до сих пор играли в эту игру. Кто первый скажет это вслух после того разговора? Кто решится? Никто. Может она имела ввиду, что любит хлеб. Но записки, сообщения, случайные касания — всё говорило за них.       Совсем скоро наступит важный день: через три недели чемпионат мира в Монреале, и Илья был в такой форме, в какой не ощущал себя никогда. Его технический набор стал легендой ещё до старта сезона: шесть четверных в произвольной, включая аксель, каскады, которые никто в мире не повторял. Он выносил соперников на каждом этапе Гран-при, и спортивные журналисты уже окрестили его «Малинин — эпоха». Но мысли занимало не это.       Его мысли занимала Женя. За эти месяцы они стали не просто парой — они стали целым. После ссоры, когда он чуть не ушёл, а она чуть не потеряла его, они сели и поговорили. Не о чувствах — о прошлом. Проговорили несколько часов, перебирая каждую болезненную точку, как старые шрамы, и к утру оба чувствовали себя опустошёнными, но очищенными. С тех пор прошлое действительно стало прошлым.       Родители узнали быстро. Скрывать то, что Илья проводит у Жени пять ночей из семи на неделе, было невозможно. Татьяна, когда сын наконец признался, только вздохнула:       — Ну наконец-то, я уж думала, ты никогда не решишься.       Роман хмыкнул и добавил:       — Я надеюсь, ты понимаешь, что теперь за неё отвечаешь.       Илья тогда чуть не подавился, но отец уже отвернулся к планшету, давая понять, что разговор окончен. С родителями Жени вышло иначе. Она долго тянула, боясь их реакции — не потому что сомневалась в них, а потому что сама до конца не верила, что это всё реально. Но когда она наконец рассказала, во время разговора по видеосвязи, сидя на диване и теребя край футболки, её мама расплакалась.       — Я так рада, Женечка. Он хороший мальчик.       Папа, стоявший за её плечом, просто кивнул и сказал, чтобы дочь привезла его знакомиться. И Женя привезла. Это был странный, неловкий, но тёплый вечер, после которого Илья вышел на улицу, вдохнул морозный воздух, уверенный, что его одобрили. Она засмеялась и обняла его, и в тот момент всё действительно стояло на своих местах.       С тех пор они жили как самая настоящая пара. Илья оставался у неё на ночь, и сначала это было «на день-два, пока родители не начнут ворчать». Потом — «на неделю, потому что так удобнее». Её квартира постепенно наполнилась его вещами: запасная толстовка на спинке стула, его кружка в шкафу, его зубная щётка и станок в ванной. Они вместе засыпали, вместе просыпались, вместе завтракали. И это будоражило её до сих пор — взрослость, устроенность и ощущение, что всё наконец правильно, это же одновременно успокаивало. Как будто все кусочки пазла, разбросанные годами, вдруг собрались в единую картину.       Её восстановление шло своим чередом. Вторая операция по извлечению металлоконструкции была назначена на конец февраля. Врачи обещали, что это будет проще, чем первая: несколько дней в больнице, и через пару недель она сможет вернуться в привычный ритм жизни. Она ждала этого с нетерпением, смешанным со страхом. Но пока — работала. Без прыжков на правую ногу. Но ведь никто не запрещал на левую...       Однажды на льду, помогая Татьяне с младшей группой, она от скуки попробовала сделать одинарный тулуп в другую сторону. Неудобно, коряво, но получилось. Через месяц она уже собирала каскады из таких же одинарных, и Татьяна, наблюдавшая за ней с бортика, как-то заметила:       — Ты понимаешь, что делаешь?       Ещё как понимала. Она разрабатывала левую сторону, это давало ей ощущение контроля. Она не могла прыгать на правую — прыгала на левую. Она не могла соревноваться — развивалась по-новому. Это была её личная маленькая победа.              — Оживаю.       Илья не знал. Она почему-то не рассказывала ему. Не боялась осуждения, уж точно не от него. Однако на фоне того скачка вперёд, что Илья сделал, ей просто было стыдно хвастаться такой мелочью. Но сегодня, когда он вошёл на арену и увидел её на льду, она как раз заканчивала прогон своих «левых» прыжков. Он остановился у бортика и молча смотрел. Женя зашла на одинарный аксель и прыгнула его не вправо, как делала всю свою жизнь, а влево.       — Ты что, издеваешься? — громко спросил он.       Она вздрогнула, обернулась, увидела Илью и улыбнулась. Ну всё, походу сейчас в неё что-то полетит.       — Это называется кросс-тренинг. Развиваю нейропластичность.       — Ты прыгаешь в другую сторону.       — Ну да. А что?       — А то, что это... — он покачал головой, не находя слов. — Ты вообще кто?       — Твоя девушка, — ответила она просто, подъезжая к бортику. — И, возможно, единственный человек в мире, который прыгает одинарные в обе стороны с железкой в ноге.       Он наклонился через ограждение и поцеловал её. Быстро, но так, что она чуть не потеряла равновесие.       — Я горжусь тобой, — сказал он. — Ты это знаешь?       — Знаю, — она поправила выбившуюся прядь. — Ты мне говоришь это почти каждый день.       — Как ты вообще себя чувствуешь здесь? На этом льду?       Вопрос был простым, но ответ — нет. Женя оглядела пустую арену, потом перевела взгляд на него.       — Я бы душу дьяволу продала за этот каток, — произнесла она тихо. — И мне страшно думать, что это всё временно. Я просто хочу быть здесь.       Илья ничего не сказал. Только легко потрепал её по голове, а потом перепрыгнул через бортик и вышел на лёд.       — Где Роман Игоревич? — спросила она, оглядываясь.       — Где-то задерживается. Сказал, какие-то дела. Так что сегодня я начинаю сам.       Женя кивнула и отъехала к дальнему бортику, оставляя парню центр. Они начали раскатываться — каждый в своём темпе, каждый на своей волне. Илья вставил наушники, закрыл глаза на секунду и сразу же ушёл в работу. Женя невольно засмотрелась. Она крутила складочку в углу катка, но взгляд то и дело возвращался к нему. Он не дурачился, не отвлекался, не подъезжал к бортику за водой каждые пять минут и не ждал, пока кто-то скажет, что делать дальше. Он гнал программу на полном серьёзе, выкладывался до пота и красных щёк. Между подходами сам себе ставил задачи и был собран, как на соревнованиях, хотя в зале не было ни одного судьи.       Музыки слышно не было, она играла у него в наушниках, но по движениям и по тому, как он выбрасывал руки и вскидывал подбородок, Женя безошибочно узнала дорожку из новой короткой. «Малагенья» — испанская мелодия, которую он показывал ей однажды на видео. Вживую это выглядело в сто раз мощнее: от него так и неслась дикая энергия. Илья не просто катал программу — он рвал лёд под собой.       Когда он закончил очередной прогон и остановился перевести дух, Женя подъехала к нему:       — Это же «Малагенья»?       — Она самая, — он тяжело дышал, упираясь руками в колени. — Ну как?       — Энергии — с головой, — честно сказала она. — Но тебе не хватает изюминки.       — Знаю, — он выпрямился и вытер лоб. — Я вообще без понятия, что с ней делать. Отец говорит — добавь характера. Но какого? Я не испанец.       — Характер тут ни при чём, — она чуть улыбнулась. — Тебе просто нужно расставить акценты. Смотри: у тебя в музыке есть возгласы и хлопки — ты их пропускаешь. Если есть возглас — вскрикни, если хлопки — хлопай. Заводи публику не только ногами, но и руками. Дай зрителю то, что он слышит.       — Что ты имеешь в виду?       — Дай наушник.       Илья протянул ей один. Женя проехала несколько шагов и начала имитировать его дорожку. Она не пыталась повторить все элементы — только движения корпусом, которые помнила. На первом же возгласе она резко вскинула руку и сымитировала вскрик. На хлопках — ритмично захлопала в ладоши. Её тело двигалось иначе, чем его, — мягче, но контрастнее.       — Видишь? — она остановилась и сняла наушник. — Это пустяк, но как меняется впечатление. Просто слушай музыку и воспроизводи её. Если почувствуешь что-то ещё — делай, не упускай момент.       Илья смотрел на неё несколько секунд, а потом кивнул и вставил оба наушника обратно.       — Дай мне попробовать.       Он отъехал на исходную позицию, запустил трек и начал дорожку заново, используя новые корректировки. Получилось коряво, но уже по-другому — очевидно живее. Он повторял ещё раз, и ещё, и с каждым прогоном движения становились всё более естественными. К концу пятого повтора он уже не думал о том, как выглядит, — он просто кайфовал.       Но в отличие от Ильи, время для Жени было ограничено. Этакая Золушка на коньках. Она подъехала к бортику, села на скамейку и принялась расшнуровывать коньки. Нога начинала ныть — предупреждающий сигнал, который она научилась распознавать. Нельзя перенапрягаться.       Илья, заметив это, прервался и подъехал к ней:       — Уже уходишь?       — Ноге хватит на сегодня. Я своё отработала.       Он кивнул, не споря. Вместо этого опёрся локтями о бортик и заглянул ей в глаза:       — Спасибо за помощь.       — Обращайся, испанец, — она усмехнулась и, сняв второй конёк, поднялась. — Докатывай. Я пока в тренерской посижу.       Невозможно было просто взять и уйти. Женя ещё немного постояла у бортика, глядя, как Илья уже перешёл к прыжкам, и как в очередной раз заходит на фирменный каскад.       На мгновение она задумалась о своих метаморфозах. Раньше её главной заботой были прыжки, протоколы и оценки. Теперь — что приготовить на ужин, пока он не вернулся с тренировки (и чтобы обязательно было что-то белковое, потому что «я не кролик, я не могу питаться одним салатом»). Утром, стоя перед зеркалом, она ловила себя на мысли, что выбирает бельё не просто удобное, а такое, какое ему понравится. От осознания щёки заливал румянец. Странно было бы думать, что, практически живя вместе, они могли просто обниматься и засыпать. Нет, конечно, такое бывало, особенно в те дни, когда Илья возвращался с тренировки выжатый как лимон. Но в последнее время Женя особенно остро поняла, каково это — быть молодой, энергичной, жить с человеком, который смотрит на тебя так, будто ты ходячий феромон. Илья никогда не был навязчивым — напротив, всегда спрашивал, всегда был осторожен. Но она научилась распознавать его взгляд, после которого следовал тихий подход со спины, поцелуй в шею и рука, медленно скользящая под ткань. Ей не нужно было быть начеку — она просто знала, что это может случиться в любой момент.       В тренерской было тихо и пусто, только за столом, заваленным учебниками и тетрадками, сидела Лиза. Девочка что-то сосредоточенно писала, но, услышав шаги, тут же подняла голову. Её лицо озарилось улыбкой, и ручка полетела на стол.       — Женя! Ты закончила?       — На сегодня — да, — девушка опустилась на соседний стул, вытягивая ногу. — А ты почему не на льду? У тебя же через полчаса группа.       — Я уроки делаю, — Лиза с важным видом кивнула на разбросанные тетрадки. — Мама сказала, пока не закончу математику — никакого льда.       — Малыш, учиться — это важно.       — Математика — это скучно, — передразнила Лиза и тут же, забыв про тетрадки, затараторила: — Жень, а ты уже знаешь, когда вернёшься? Ну, в сезон? Я смотрела твои старые прокаты в интернете — ты там такая красивая!       — В следующем сезоне, дума…       — А можно мне покрасить волосы в розовый? Илья говорил, что это ты ему помогла стать блондином. А мне поможешь? Мама пока не разрешает, но если ты скажешь, что это круто, она, может, передумает. Ой, а ты придёшь на мой день рождения? Я хочу, чтобы ты была. И торт чтобы был шоколадный.       Лиза протараторила всё это на одном дыхании и замолчала, глядя на Женю огромными, полными надежды глазами. Та едва успевала обрабатывать вопросы.       — Так, — Женя подняла ладони, — давай по порядку. В сезон — я очень сильно рассчитываю на следующий. Волосы в розовый — только если мама разрешит. На день рождения приду обязательно. А торт — шоколадный, я запомнила.       Лиза радостно закивала, но тут же задумалась:       — А Илья? Как думаешь, он выйдет ко мне с тортом на лёд?       — Хочешь, чтобы он вынес торт?       — Да! То есть нет... — Лиза нахмурилась, потом её лицо прояснилось: — Давай лучше ты. Илья на своём дне рождения такой смущённый был, когда я ему торт выносила. Я думала, он меня убьёт. А потом ничего, обнял даже. Но всё равно — давай лучше ты.       Илья встречал своё девятнадцатилетие прямо на соревновательном льду. Организаторы узнали про дату и устроили сюрприз: выключили свет, включили музыку, а на лёд вытолкали Лизу с огромным тортом, на котором горели свечи. Девочка шла осторожно, боясь споткнуться, а Илья тогда замер с таким лицом, будто увидел призрака. Он не любил публичных жестов, но когда Лиза подошла и тихо сказала: «с днём рождения», он сам того не ожидая, обнял и что-то прошептал на ухо. Никто не слышал, что именно. Но после этого Женя заметила, как он потеплел к сестре — стал чаще звонить, спрашивать про школу, привозить маленькие подарки. Может быть, он и сам не замечал этого за собой, но она видела: та неловкая минута на льду что-то изменила между ними.       — Значит, договорились, — Женя подмигнула Лизе. — Торт выношу я. А теперь давай-ка за математику. Чем быстрее закончишь — тем быстрее на лёд.       Лиза тяжело вздохнула, но послушно потянулась за ручкой. Женя поднялась, взяла свои коньки и пошла к выходу. У двери она обернулась и ещё раз посмотрела на девочку, склонившуюся над тетрадкой, и вдруг поймала себя на мысли, что эта семья стала ей родной. Не ближе, чем собственные родители — она за них умереть готова, — но явно одни из ключевых фигур в её жизни.

***

      — Дженни, вы меня слышите? — голос прозвучал над самым ухом, и она поморщилась.       Сознание возвращалось медленно. Сначала яркий свет, режущий глаза даже сквозь закрытые веки. Потом — звуки: где-то далеко гудели приборы, переговаривались медсёстры. Женя попыталась пошевелиться, но тело было ватным и непослушным. Перед лицом возник яркий луч фонарика. Она зажмурилась, но врач уже отвёл его в сторону и удовлетворённо кивнул:       — Зрачки реагируют. Как вас зовут?       — Евгения, — прошелестела она пересохшими губами. — Соловьёва.       — Очень хорошо. Операция прошла успешно, вы в послеоперационной палате. Скоро вас переведут в обычную. Отдыхайте.       Рядом с кроватью сидела мама, в том же свитере, в котором приехала ещё вчера, с тёмными кругами под глазами, но с явным облегчением на лице.       — Привет, родная, — она наклонилась и погладила дочь по влажному лбу. — Ты меня слышишь?       — Слышу, — Женя облизнула губы. — Пить хочу.       — Пока нельзя, потерпи чуть-чуть. Врач сказал — через час принесут воду. Ты как?       — Как будто по мне проехал каток, — честно призналась Женя и попыталась улыбнуться. — Но уже лучше, чем в прошлый раз.       Мама тихо засмеялась, но в глазах у неё стояли слёзы. Она взяла дочь за руку, осторожно, чтобы не задеть капельницу, и просто держала. Женя вдруг замотала головой по подушке, оглядывая палату.       — А Илья? — спросила она с тревогой в голосе. — Он здесь?       Мама усмехнулась и демонстративно посмотрела на часы.       — Смотри на дверь.       Женя перевела взгляд на белую больничную дверь и замерла в ожидании. Прошло не больше минуты — она распахнулась, и в палату буквально влетел Илья. В лёгком больничном халате, накинутом поверх футболки, с огромным букетом белых роз, которые едва не задели косяк. Он замер на пороге, переводя дыхание, окинул взглядом Женю и её маму, и вдруг хлопнул себя по коленке:       — Вот же ж! Опоздал.       Мама Жени тихо рассмеялась и, поднявшись со стула, пересела в угол палаты, уступая ему место. Илья подошёл к кровати, всё ещё тяжело дыша, и положил букет на тумбочку.       — Ты как? — спросил он, вглядываясь в её лицо. — Всё хорошо? Что врачи сказали?       — Сказали — успешно, — она улыбнулась. — Ты что, бежал?       — Нет, я просто мимо проходил, — он усмехнулся, но глаза выдавали его с головой: в них было безмерное количество тревоги и нежности. — Прости, я думал, успею к пробуждению. Но у них там на проходной целый квест — пока халат выдали, пока палату нашли...       — Ты здесь, — тихо перебила она. — Это главное.       Он наклонился и коротко поцеловал её в губы, не стесняясь её мамы, не думая о том, как это выглядит. Женя попросила подать ей букет, поднесла его к лицу и вдохнула сладкий аромат. Веки тут же налились тяжестью.       — Не спать, — скомандовал Илья, заметив, как она клонится на подушку.       — Ещё пять минуточек, — пробормотала она, уже закрывая глаза. — Пять минуточек...       Через некоторое время Женя окончательно пришла в себя. Наркоз отпустил, сознание прояснилось, и теперь она сидела на кровати, держа в одной руке яблоко, а в другой — банан, и сосредоточенно переводила взгляд с одного на другой.       — Яблоко полезнее, — произнесла она задумчиво. — А бананы мне больше нравятся…       — Бери оба, — отозвался Илья, сидящий на соседнем стуле с телефоном в руках.       — Нельзя. Мама сказала — после наркоза только что-то лёгкое. Или яблоко, или банан.       Дверь открылась, и в палату вошёл уже знакомый им врач, с уставшим, но добрым лицом. Он приветливо кивнул и подошёл к кровати:       — Мисс, рад видеть вас в сознании. Операция прошла успешно. Пластина удалена полностью, шов чистый. Если всё пойдёт по плану, через пару дней выпишем.       Женя отложила фрукты и выпрямилась:       — А что дальше? Реабилитация — сколько?       — Стандартный протокол, — врач присел на край соседней кровати. — Первые две недели — покой и минимальные нагрузки. Через месяц — можно начинать разработку. Через два — лёгкие упражнения. К концу сезона, я полагаю, вы будете в строю окончательно.       Она просияла и повернулась к Илье:       — Слышал? К концу сезона!       — Слышал, — он улыбнулся, но врач вдруг кашлянул, и Женя снова перевела взгляд на него.       — Дженни, — доктор чуть смягчил тон, — я понимаю ваш энтузиазм. Это прекрасно, что вы так настроены. Но я обязан вас предупредить. Такие травмы бесследно не проходят. Кость срослась хорошо, это правда, но нагрузка, которую вы даёте на лёд, колоссальна. Меньшее, на что вы можете рассчитывать — это неприятная боль при перегрузках.       Женя уже открыла рот, но мужчина опередил её:       — Я всё понимаю. Вы профессиональная спортсменка, вы знаете своё тело. Но вы должны быть максимально осторожны. Одно даже безобидное, но неверное падение — и вы можете вернуться в исходную точку. Я не пугаю вас. Я просто хочу, чтобы вы держали это в голове.       В палате повисла тишина. Девушка медленно кивнула, но улыбка сползла с её лица. Мама поднялась и вышла вслед за врачом, чтобы поговорить с ним лично, а Женя осталась сидеть, глядя в одну точку.       — Эй, — Илья пододвинулся ближе и легонько пощекотал её за ухом. — Ты чего?       — Ничего, — она слабо улыбнулась, но улыбка вышла вымученной. — Просто задумалась.       — О чём?       — О том, сколько жизней у меня осталось.       — Значит, не падай, — сказал он просто.       — Илья...       — Что? — он пожал плечами. — Я серьёзно. Ты профессионал. Ты контролируешь своё тело лучше, чем кто-либо на этой планете. Если кто и может избежать падений — так это ты. А если упадёшь... — он взял её за руку, переплёл их пальцы, — я всё равно буду рядом. С этим, — он кивнул на её ногу, — или без.       Она долго смотрела на него, а потом тихо сказала:       — Ты правда так думаешь?       — Клянусь.       Женя выдохнула и чуть расслабила плечи. Потом взяла с тумбочки яблоко и протянула ему:       — Помоешь?       — Да хоть прожую.

***

      С того дня прошло три недели. Номер в отеле был слишком тихим для человека, который только что откатал короткую программу на чемпионате мира и оказался на третьем месте. Илья сидел на кровати, в тренировочной форме, и смотрел в стену. В голове крутились одни и те же мысли. Он знал, что прокат был не идеальным, но не думал, что судьи будут так строги. Он вставил в короткую четверной аксель! Руки опускались. В первую очередь от ощущения разочарования, когда ты сделал всё, что мог, а этого оказалось недостаточно.       Телефон завибрировал. Он потянулся за ним, уже зная, кто звонит, глубоко вздохнув, принял видеозвонок. Женя сидела на диване, поджав под себя одну ногу. Волосы распущены, на плечах — его толстовка, которую он "случайно" забыл у неё ещё в январе.       — Приветик, малый бронзовый призёр, — произнесла она с мягкой иронией.       — Привет, — буркнул он, ставя телефон на тумбочку так, чтобы камера его видела.       — Ого, какой голос. Как будто ты не на чемпионате мира, а на похоронах.       — Третье место, Жень. После короткой.       — Я знаю. Я смотрела трансляцию. Ты был хорош.       — Я был недостаточно хорош.       — Илья, — её голос стал серьёзнее, — посмотри на меня.       Он поднял глаза на экран. Она сидела, чуть наклонившись вперёд, и смотрела прямо в камеру, словно гипнотизировала.       — Ты самый лучший фигурист из всех, кого я знаю. Ты делаешь то, что никто в мире даже не пытается. Третье место после короткой — это не приговор. Всего лишь разминка перед боем.       — Я сегодня даже шнурки завязать не могу, всё из рук валится! — он опустил взгляд на свои ладони.       — Эй, — позвала Женя, и он снова поднял глаза на экран. Она улыбалась и махала рукой, как будто они были в одной комнате и она пыталась привлечь его внимание. — Я здесь. Смотри на меня, не на шнурки.       Ну не мог Илья сопротивляться её напору. Даже не хотел.       — С третьего на первое подняться — это пустяк, — сказала она мягко, но без излишней сладости. — Главное — не упустить этот шанс. У тебя вообще ничего не потеряно. Произвольная — твоя стихия. Ты там всех порвёшь.       — Ты правда так думаешь?       — Пф, — хмыкнула она и закатила глаза, будто это самый несусветный бред, который можно было услышать.       Парень смотрел на неё, и ему до боли хотелось, чтобы она была здесь. Чтобы он мог обнять её, уткнуться носом в её волосы и услышать этот голос не через динамик, а вживую.       — Мне пора, — сказал он нехотя, беря телефон в руки. Через полчаса у него лёд. — Я не хочу отключаться.       — Я тоже, — она чуть улыбнулась. — Но надо.       Он кивнул и уже собрался нажать «отбой», когда Женя вдруг окликнула его:       — Илья.       — М?       Она наклонилась ближе к камере и тихо прошептала, только для него:       — Я тебя люблю.       Сердце пропустило удар, потом ещё один. Живой, вроде… Илья смотрел на неё, не в силах пошевелиться, а она сидела и ждала.       — И я тебя, — выдохнул он и, не дав себе времени передумать, нажал «отбой».       Телефон полетел в сумку. Он вскочил, подхватил свои вещи и выбежал в коридор. Там было пусто. Оглянулся, побежал, разогнался и в прыжке дотянулся пальцами до потолка.       Она сказала это! Она первая сказала это! Он ответил!       Она меня любит!       Третье место? К чёрту третье место. Пусть пишут завещание. Сейчас, только вспомнит как завязывать коньки.       День перед произвольной программой прошёл словно в каком-то ускоренном кино. Илья пребывал в состоянии, которое спортсмены называют «поймать волну», а тренеры боятся как огня — потому что за эйфорией часто следует опустошение. Но не в этот раз.       На тренировке ему поддавалось буквально всё. Четверной аксель — с места, без подготовки, просто чтобы размяться. Каскады — один за другим, чистые, как по учебнику. Он не уставал, не нервничал, не сомневался. Роман, стоявший у бортика, молча наблюдал за сыном, с чувством гордости и плохо скрываемой тревоги.       — Ты бы поберёг силы, — заметил он, когда Илья в третий раз подряд прыгнул аксель просто ради удовольствия. — До завтра ещё дожить надо.       — Я в порядке, пап, — отозвался Илья, переводя дыхание. — Я вообще сегодня железный.       — Вот именно, сегодня, — буркнул Роман, но больше не спорил.       Утром перед произвольной Илья проснулся ровно за пятнадцать минут до будильника, вообще без лишних мыслей. Позавтракал. Размялся. При этом весь день мысленно ловил волну и чувствовал, как внутри разгорается спокойный, ровный огонь.       Татьяна, как обычно, заявила, что смотреть трансляцию не будет.       — Я лучше потом запись включу, когда уже всё закончится, — сказала она сыну по телефону. Илья лишь усмехнулся — эту фразу он слышал перед каждым стартом, она стала чем-то вроде талисмана.       К выходу на лёд он был готов на все двести, будто за весь сезон у него не было ни одного срыва, даже на репетициях. А когда наконец выехал, осознал, что бояться нечего. Первый элемент — четверной аксель. Четыре с половиной оборота в воздухе — и он приземлил его так чисто и плавно, что едва почувствовал касание льда. Трибуны взревели, но этот звук дошёл до него словно сквозь толщу воды. В это время он уже ехал дальше. Четверной за четверным, один за другим — чистые, мощные, безупречные. Он не уставал — адреналин работал за него, сердце гнало кровь по венам с такой скоростью, что дыхания почти не требовалось. Публика завелась вместе с ним, а к середине программы зал уже жил в унисон с его движениями.       Осталась вишенка. Последний каскад. Его ненавистный и проблемный тройной лутц — тройной аксель. Илья зашёл на него, толкнулся — и уже в воздухе всё понял. Это победа.       Приземление вышло идеальным. Финальная поза, но он не задержался в ней. Схватился за голову, закричал и рухнул прямо на лёд, на спину, глядя в яркий свет прожекторов. Грудь ходила ходуном, но он смеялся, лёжа на льду чемпионата мира, и ему было всё равно, как это выглядит. Это была победа всухую. У него не было конкурентов. Он только что переписал книгу легенд.       Илья не запомнил, как добрался до кисс-энд-край. Не слышал, что говорил отец, но когда на табло высветилась оценка за произвольную, Илья замер. Он побил мировой рекорд по произвольной программе. Всего двух баллов не хватило до рекорда Нэйтана Чена по сумме двух программ. Но он даже не расстроился, потому что итоговая сумма сияла на табло: 333 балла. Почти тридцать баллов отрыва от второго места.       В Штатах в это время творилось что-то невообразимое. Женя сидела на диване, дома у семьи Ильи, прижимая к груди подушку. Слёзы текли по её щекам, капая на экран телефона, где всё ещё висел открытый чат с Ильёй. Лиза орала (в прямом смысле слова) подпрыгивая на месте, её крик был таким громким, что Жене пришлось зажать ей рот ладонью.       — Тише, тише, соседи сейчас прибегут! — сквозь смех и слёзы пыталась утихомирить её девушка.       — Он сделал это! — вырывалось у Лизы сквозь ладонь. — Он сделал! Женя, ты видела?! Мой брат — чемпион мира!       Из спальни вышла Татьяна. В одной руке она держала телефон, прижатый к уху, другой прикрывала рот. Глаза её были красными. Она медленно опустила трубку и посмотрела на экран телевизора, где прямо сейчас на лёд выносили подиум, а по центру горела итоговая таблица.       — Это правда? — спросила она дрогнувшим голосом. — Он выкатал всё?       Женя молча показала на экран. Татьяна перевела взгляд на таблицу, и слёзы хлынули сами.       — Сынок... — прошептала она, прижимая ладонь к губам. — Сынок...       Женя поднялась с дивана, всё ещё всхлипывая, и обняла женщину. Лиза втиснулась между ними, и они втроём стояли посреди гостиной — три женщины, которые любили одного человека и только что видели, как он вошёл в историю. По телевизору уже играл гимн Америки, Илья стоял на верхней ступени пьедестала, золотая медаль блестела на его груди. Женя смотрела на него — он был растерянным, видимо, всё ещё не веря в происходящее.

***

      — Илья, как вы себя чувствуете после такого проката?       Он моргнул, будто только что осознал, что вопрос адресован ему. На столе перед ним стояла бутылка воды, которую он вертел в пальцах последние пять минут, так и не открыв.       — Честно? Я пока не верю. Мне кажется, я сейчас проснусь в отеле, а будильник показывает шесть утра.       По залу прокатился лёгкий смех. Журналисты защелкали клавишами.       — Вы расстроились после короткой программы, когда оказались на третьем месте? — спросил мужчина во втором ряду.       — Расстроился — не то слово, — Илья провёл ладонью по затылку. — Если честно, я уже был готов смириться с поражением. Но потом... — он чуть запнулся, — кое-кто напомнил мне, что это ещё не конец. И я решил: нет, конец будет за мной.       Рядом с ним по обе стороны сидели Юма Кагияма и Адам Сяо Хим Фа — серебряный и бронзовый призёры. Оба на порядок старше Малинина, оба уже закалённые бойцы, но сегодня им пришлось подвинуться. Илья чувствовал их присутствие, но не напряжение — они оба достойно приняли результат, и француз даже шепнул ему на ухо перед выходом на лёд: «удачи, легенда». Это было приятно.       — Как вы справились с волнением? — раздался следующий вопрос.       — Я вообще о нём забыл, — честно признался он. — Я просто слушал музыку. И ноги. Они сами всё делали.       Стандартные вопросы текли один за другим: о программе, о рекордах, о планах на следующий сезон. Илья отвечал рассеянно, то и дело повторяя «я ещё не осознал» и «честно, пока не верится». Он действительно не осознал. В голове всё ещё звенела мелодия произвольной, перед глазами стоял лёд, а в ушах — рёв трибун, который он, кажется, будет помнить всю жизнь.       Наконец ведущий объявил, что время подходит к концу, и попросил последний вопрос. Поднялась девушка-журналист с блокнотом в руке — молодая, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Она поправила микрофон и, слегка улыбнувшись, спросила:       — Здравствуйте, Илья. Вам теперь придётся свыкаться с чемпионским титулом, который влечёт за собой популярность и интерес у медиа. Вы, как молодой талант, должны быть готовы к толпе фанаток в ближайшее время. И их всех будет интересовать главный вопрос — ваше сердце занято?       В зале повисла тишина. Даже коллеги-журналисты, кажется, затаили дыхание. Илья моргнул, и на секунду в его голове пронеслась мысль: «ну вот, дождался». Он представил, как Женя сейчас сидит дома, на диване, и, возможно, смотрит эту самую трансляцию.       Он медленно улыбнулся, кашлянул и выпрямился, растягивая момент.       — Ну… Как вам сказать…