Дисфория

Дисфория — психическое состояние, характеризующееся тоскливо-злобным настроением, раздражительностью, повышенной чувствительностью к внешним раздражителям. В отличие от обычной грусти, дисфория часто не имеет явной внешней причины и проявляется как смутное ощущение, что «что-то не так». --- За окном темно. Холодный осенний ветер гоняет по стеклу редкие капли дождя, и в их отблесках меркнут свет фар проезжающих машин. Бледное свечение экрана подсвечивает комнату, на нем идет какая-то загрузка. Ты не дождалась конца, просто устала и уснула на диване, обняв подушку. И в этом коротком сне между строк кода и шумом ветра было что-то правильное. То, чего не хватало наяву: простота. Там, во сне, не нужно было решать, кем быть — умной или удобной, взрослой или ребенком. Там просто существовала история, где все роли были расписаны на тысячелетия вперед. Через какое-то время в комнату заходит Дима. В толстовке, с кружкой в руках. Останавливается в дверях, смотрит на меня и чуть заметно улыбается. — Спит. Герой монтажа... Он ставит кружку рядом, садится в кресло и молча наблюдает, как почти заканчивается скачивание. Меня зовут Полина, мне 17 лет. У меня русые волосы до лопаток, серо-голубые глаза, пухлые губы, немного острые черты лица, хорошее телосложение и рост примерно 156. Эти цифры и описания — как анкета, которую заполняешь для кого-то другого. Иногда я смотрю в зеркало и не понимаю, кому принадлежит это лицо. Девушка с правильными чертами, спокойным взглядом, которая всегда знает, что сказать. Кто она? И почему я чувствую себя так, будто смотрю на нее изнутри чужого тела? Это чувство приходит без спроса. Как сейчас — я лежу, тихо сопя, но где-то глубоко внутри меня нет покоя. Что-то скребется. Какое-то древнее, первобытное ощущение, что я нахожусь не в своем времени, не в своем месте, не в своей коже. Будто я — ошибка, которую природа случайно собрала из чужих деталей. Волосы слишком русые, глаза слишком светлые, улыбка слишком правильная. Все это — маска, за которой я сама себя не вижу. Во сне я что-то бормочу. Кажется, это было что-то из древней Греции, та самая история. Там, в тех мифах, боги хотя бы знали, кем они были. У них были имена, роли, проклятия и дары. А у меня — только это смутное, липкое чувство, что меня собрали неправильно. Дима слушает мое бормотание, и на его губах появляется легкая усмешка. Он встает из кресла, подходит ближе, присаживается на край дивана, аккуратно убирает прядь волос мне за ухо, а затем, наклонив голову, чуть тише спрашивает: — Что бормочешь? Что-то по-гречески? Я открываю глаза, слегка щурясь от света, смотрю на него и, потянувшись, говорю: — Я что-то говорила? И в этот момент я чувствую это снова. Разрыв. Он смотрит на меня, а я смотрю на него глазами той самой Полины — умной, спокойной, собранной. Но внутри меня другая. Та, которая хочет просто остаться в этом сне, где есть герои и пророчества, где все имеет значение. В реальности же я просто девочка, которая слишком много знает и слишком мало понимает в себе. Дима откидывается назад, ухмыляясь, и проводит рукой по лицу — явно не ожидал такого бодрого ответа. — Ну конечно говорила. Сквозь сон: «Илион... Одиссей... Тень Ахиллеса...» Он приподнимает бровь: — Ты мне сейчас сон-рассказ про древние войны строишь или это намек на то, что ты тайный гений истории? Я слегка усмехаюсь: — Может быть, тайный гений истории. Но на самом деле я просто хочу спрятаться за этими знаниями. За сухими фактами, за датами, за именами. Когда я говорю о древних греках, я хотя бы знаю, о чем говорю. Когда я говорю о себе — я теряюсь. Потому что в моей голове нет четкой карты того, кто я есть. Только обрывки: хорошая студентка, удобная помощница, девочка, которая всегда держит лицо. Но где-то под этим — пустота. Или, наоборот, слишком много всего, что не влезает в отведенную форму. Я поднимаюсь с дивана, расправляю волосы руками и подхожу к столу, опираясь на него руками, завершая загрузку. — Видео готово, куда тебе его кидать? Движения механические. Руки делают то, что должны. А мысли — где-то там, между мной и мной же. Я чувствую себя фальшивой. Слишком спокойной. Слишком взрослой. Слишком правильной. И это «слишком» давит, как осеннее небо, которое нависает над городом тяжелыми тучами. Дима разворачивается, садясь чуть боком на край дивана, и продолжает следить за тобой взглядом. Услышав вопрос про видео, он кивает на столик: — Кидай сюда, на ноут. Пауза, и он ухмыляется. Еще мгновение — и его взгляд скользит по твоей фигуре, замечая каждую деталь. Дима даже не старается этого скрыть. Я выдыхаю, перекидываю видео в папку к остальным видосам и завершаю работу, выключая ноут. И в этом его взгляде — снова разрыв. Он видит мое тело. Он видит то, что снаружи. А внутри меня — хаос. Я иногда ловлю себя на мысли, что мое тело — это просто контейнер, который я ношу с собой. Удобный, симпатичный контейнер, который нравится людям. Но я не чувствую его своим. Я не чувствую себя собой. Когда он смотрит так, я должна бы смутиться, обрадоваться, почувствовать что-то. А я просто наблюдаю со стороны: «А, он смотрит. Наверное, это должно что-то значить». Но не значит. Ничего не значит. Дима поднимается, закинув руки в карманы толстовки, и неспешно приближается ко мне. — Ну что, гений истории... — его голос звучит тихо и чуть насмешливо, — Теперь ты официально освобождена от монтажа. Но если честно... Он останавливается рядом, наклоняясь так близко к моему уху: — ...Я бы предпочел услышать продолжение этой греческой сказки. В деталях. — Ну если тебе интересно, могу рассказать подробнее. Я усмехаюсь и иду на кухню. Интересно. Ему интересно. А мне? Мне интересно только то, что находится вне меня. Истории, факты, чужие жизни. Свою я не чувствую. Своя — слишком сложная, слишком пустая, слишком... чужая. Это как смотреть в мутное зеркало и пытаться разглядеть себя. Чем дольше смотришь, тем меньше понимаешь, кто на тебя смотрит. В офисе мы были одни, но ближе к вечеру должны были приехать Сударь и Даник. Стоя у кухонного стола и ставя чайник кипеть, я начинаю говорить: — Могу рассказать тебе интересную тему про древнегреческие науки, хочешь? Я поворачиваюсь к нему лицом, складывая руки у груди, пока чайник за моей спиной начинает издавать характерный звук шипения. Руки сложены у груди. Защитный жест. Я часто так делаю, даже когда не думаю об этом. Будто пытаюсь удержать себя от того, чтобы развалиться на части. Потому что внутри все время кажется, что если я расслаблюсь — меня разнесет ветром, как те листья за окном. Осень, дисфория, это вечное чувство, что мир вокруг движется, а я стою на месте, глядя на него через стекло. Дима не спеша следует за мной на кухню, занимая место за столом напротив. Он садится на стул, упирается локтями в стол и снова склоняет голову чуть набок, будто рассматривая меня. Пристальный взгляд с едва заметной ухмылкой. Услышав предложение, Дима кивает: — Рассказывай. Я люблю интересное и историческое. А если оно еще от тайного гения... тем более. Я усмехаюсь и снова поворачиваюсь к нему спиной, доставая две кружки: для себя, чтобы налить чай, и для Димы, чтобы налить ему кофе. — Как говорил отец главной героини Гас Портакалос в комедии «Моя большая греческая свадьба»: «Назовите мне любое слово, я докажу, что оно имеет греческие корни». Многие названия предметов и имена пришли из Греции, и в основном они имеют отношение к гуманитарным и точным наукам. Я снова поворачиваюсь к нему, сложив руки у груди. — Также слово «педагог» родом из Греции — хотя так называли не учителя, а раба. Слова льются легко. Я знаю это. Я всегда это знала. Истории — моя единственная опора. Когда я рассказываю о чем-то, что было за тысячелетия до меня, я чувствую, что существую. Что я не просто набор случайных клеток, а звено в цепи. Но как только разговор заходит обо мне — цепь обрывается. Я не знаю, куда вставить себя в эту историю. Может быть, я вообще лишняя. Дима, услышав про «педагога-раба», фыркает в чашку с кофе и чуть не поперхнулся. Он ставит кружку на стол, прикрывает рот тыльной стороной ладони и медленно качает головой. — Ну... это жесть. Пауза. Но логично: кто еще будет заставлять ребенка учить стихи? Он наклоняется вперед, подпирая подбородок рукой: — А если слово «школа» — тоже от греков? Или ты сейчас скажешь, что это явно римский след? — Смотри, «школа» первоначально вообще означала место отдыха и дискуссий, которые позволяют «разгрузить» разум. Я делаю глоток чая, а затем, держа кружку в руках, сажусь за стол и смотрю на него. Разгрузить разум. Вот чего мне не хватает. Мой разум никогда не разгружается. Он работает постоянно, анализирует, сравнивает, ищет подтверждение тому, что я существую. Но находит только цифры, даты, факты. Чувства — они где-то там, за стеклом. Я знаю, что должна их испытывать. Иногда даже кажется, что я их испытываю. Но когда присматриваюсь — они рассыпаются, как мираж. Дима хмыкает, делая медленный глоток своего кофе. Его взгляд прикован ко мне, глаза блестят от интереса. Он чуть сдвигается, наклоняясь ближе: — Ого... То есть школа раньше была скорее клубом интеллектуалов. Место сбора, где можно было «перекурить мозги». Он снова хмыкает, усмехаясь: — С такой точки зрения, современная школа — полная противоположность. — Это точно. Говорю я, хмыкнув, и откидываюсь на спинку стула, глядя на мужчину. — Расскажу тебе еще про математику. Возьмем Архимеда. Архимед — вершина научной мысли древнего мира. Он родился в 287 году до нашей эры в греческом городе Сиракузы, где и прожил почти всю свою жизнь. Отцом его был Фидий, придворный астроном правителя города Герона. Учился Архимед в Александрии, где правители Египта Птолемеи собрали лучших греческих ученых и мыслителей, а также основали самую большую в мире библиотеку. Основные его работы касались различных практических приложений математики, физики, гидростатики и механики. Я выдыхаю, отпивая чая. Архимед знал, кто он. Ученый, математик, гражданин Сиракуз. У него было место в мире. А у меня? Я — студентка, монтажер, девочка, которая слишком умна для своих лет. Но это роли, а не я. Если снять их одну за другой — что останется? Пустота. Или что-то, чего я боюсь увидеть. Дима слушает меня с неподдельным интересом, словно впитывая каждое слово. Он чуть наклоняет голову, удерживая взгляд на моем лице. — Архимед... — Он медленно проговаривает это имя, будто пробуя на вкус, и кивает. Пауза. Дима делает глоток кофе, не сводя с меня взгляда. — Необыкновенный человек, ученый, математик, механик... Ты говоришь о нем так увлеченно. Я слегка улыбаюсь уголками губ. Увлеченно. Да. Потому что когда я говорю о ком-то другом, я могу забыть о себе. На время. Но это чувство — оно всегда здесь. На задворках сознания. Тоскливо-злобное настроение, как в определении дисфории. Только у меня нет причины. Нет конкретной боли, нет явного врага. Просто смутное ощущение, что все не так. Что я не так. Что мир вокруг — декорация, а я — актриса, которая забыла свою роль. А затем мы видим, как Сударь и Даник заходят в офис. Дима слышит звук открывающейся двери и поворачивает голову. Сударь с Даником вваливаются в офис, громко переговариваясь. Дима переводит взгляд на них, а затем снова поворачивается ко мне, чуть улыбнувшись одним уголком губ. — Кажется, компания прибыла. Я хмыкаю, поставив кружку на стол, и выдыхаю. Компания. Свои. Те, с кем я должна чувствовать себя легко. Но я не чувствую. Я снова включаю режим «правильной Полины». Спокойной, улыбчивой, немного ироничной. Они видят маску. Я знаю, что они видят маску. Но никто не спрашивает, что под ней. Может, потому что они боятся ответа. А может, потому что его там нет. Дима неспешно встает со стула, делая последний глоток кофе. Его взгляд скользит ко мне снова — коротко, с намеком на что-то недоговоренное. — Ну... — он тихо произносит, — Кажется, наш «учебный час» окончен. Жаль. Сударь уже кричит из коридора: — Вы где? Че тут без нас опять?  Парни усмехаются.  — Ничего, будет интересно — заходи, еще расскажу тебе что-нибудь. Отвечаю я, улыбнувшись и глянув в сторону парней. Расскажу. Потому что это безопасно. Факты не ранят. Факты не спрашивают, почему ты такая. Факты просто есть. В отличие от меня. Дима кивает в ответ: — Я запомню это обязательно, — с легкой усмешкой, а затем разворачивается к Сударю с Даником, которые уже успели подойти ближе. Сударь стоит, уперев руки в бока, и смотрит на Диму, а тот в ответ только закатывает глаза, понимая, что сейчас посыплются вопросы. — Ладно, я пойду посплю часок. Я встаю со стула, оставив кружку почти наполовину полной чаем, и ухожу к себе. Спать. Сбежать. Туда, где снова будут сны. Где я могу быть кем-то другим. Или хотя бы никем. Дима бросает последний пристальный взгляд в мою сторону, а затем разворачивается к Сударю и Данику. Слышно, как мои шаги отдаляются к твоей комнате. Сударь, разумеется, не упускает этот момент и хмыкает, понимающе глядя на Диму: — О... Вижу, вы тут «интересно» проводили время. Но я лишь останавливаюсь на пол пути и выглядываю из комнаты, выгнув бровь. — Сударёк, мы, между прочим, очень интересную беседу вели, а не то, что ты там себе напридумывал. Дима резко поворачивается ко мне, с легким испугом в глазах — явно не ожидал, что я еще на связи. Но тут же собирается и хрипло смеется. — Да-да... — Он кивает, — Очень «интересная» беседа про древних греков. Я теперь почти готов к экзамену по истории. Сударь закатывает глаза: — Ну конечно, "историю"… — Вообще, это я еще не начала вам рассказывать одну тему, которая смешит всех школьников, да даже студентов. Да, я ведь студентка и все равно сталкиваюсь с этой темой, слыша смешки. А тема знаете какая? Педерастия. И вот здесь — щелчок. Что-то внутри меня ломается. Или, наоборот, встает на место. Я знаю, что эта тема для Димы — больная. Те самые фанфики, написаные его фанатами про него и его бывшего друга — Эмиля. Различные подколы от друзей и прочего, явно оставляя за собой затянувшийся не до конца шрам. Я знаю это. Но сейчас, в эту секунду, мне плевать. Это не я говорю. Это та часть меня, которая устала быть удобной. Которая хочет хоть раз сказать правду, даже если эта правда режет. Дисфория — это не только тоска. Это еще и злость. Злость на то, что я должна молчать. Должна быть паинькой. Должна думать о чувствах других, когда мои собственные — просто черная дыра. В комнате как-то резко становится тихо. Сударь вскидывает бровь, а Даник смотрит на меня с интересом и легкой ухмылкой, сидя на диване. Дима смотрит на меня, чуть качая головой, словно пытаясь дать понять, что лучше эту тему оставить. — Нет-нет! Не надо... Несмотря на это, Сударь уже усмехается и складывает руки на груди, явно заинтересован: — Ну давай, рассказывай… Я усмехаюсь и, опершись об косяк двери, начинаю говорить: — Педерастия в Древней Греции. Знаешь, что это? Дима резко вскидывает голову, словно услышав сигнал тревоги. Его пальцы непроизвольно сжимают край стола. — Полина... — Он говорит это тихо, но твердо, — Не надо. Сударь же, напротив, ухмыляется еще шире и поднимает руку: — Ой, ну расскажи! Что там у греков? Даник отводит взгляд в сторону и кашляет себе в кулак. — Педерастия в Древней Греции — это социально признанные отношения между мужчиной старшего возраста, то есть эрастес, и мужчиной младшего возраста — эроменос, обычно в подростковом возрасте. Теперь ясно? Я усмехаюсь, глядя на него. Я смотрю на Диму и вижу, как меняется его лицо. И мне... стыдно? Нет. Скорее, интересно. Я будто ставлю эксперимент над собой: смогу ли я быть плохой? Смогу ли я переступить черту? И почему эта черта вообще существует для меня, если я все равно не чувствую себя по-настоящему живой? Может, если я сделаю что-то неправильное, я наконец почувствую, что я — это я? Дима резко вскидывает голову, его лицо на секунду становится каменным. Он медленно проводит рукой по лицу, словно стирая нежелательное выражение. — Нет. — Его голос звучит холодно и четко. — Не надо это обсуждать. Ни здесь, ни сейчас. Сударь с Даником переглядываются: один — с насмешливым интересом, второй — с легким дискомфортом. — Ох... Ну ты даешь... — Ну ты сам меня заставил, я тебе ответила. Я отрываюсь от косяка, заходя в комнату, и кидаю через плечо: — Поэтому, Сударь, укороти язык, а то я очень хорошо знаю историю, и тебе мало не покажется. Дверь закрывается. Я остаюсь одна. И внутри — пустота. Я сделала это. Я сказала то, что хотела. Но легче не стало. Наоборот, тоска сжимает грудную клетку, и становится трудно дышать. Зачем я это сделала? Чтобы доказать что-то им? Или себе? Может, я просто хотела, чтобы они увидели: я не только «хорошая девочка». Что под этой маской есть что-то еще. Но что именно? Даже я не знаю. Дима резко делает шаг вперед, но я уже скрываюсь в комнате. Он сжимает челюсть и бросает на Сударя такой взгляд, что тот невольно поднимает руки: — Ладно-ладно! Я заткнулся... Даник нервно поправляет капюшон худи. — Э... Может, просто выпьем кофе? Без исторических справок. Дима медленно проводит ладонью по лицу и тихо цедит сквозь зубы: — Боже... Что за день. *** Чуть позже, я поспала примерно до девяти вечера и, выйдя из комнаты, слегка зеваю, обращая внимание на парней, которые, по всей видимости, выпивают что-то из спиртного. Сударь, слегка пьяный, стоит на кухне и о чем-то рассказывает Данику, который тихо смеется, пряча лицо в рукаве своей толстовки. Дима стоит рядом с ними с кружкой черного кофе в руках. Они не сразу замечают, что я зашла, поэтому Дима, повернувшись ко мне, слегка вздрагивает: — О... Ты уже встала? — Ага, и я спросить хотела. Слегка хрипло говорю я. — Какой-то еще материал есть? Сударь и Даник, услышав мой вопрос, переглядываются. Дима же делает небольшой глоток из своей кружки, а потом слегка качает головой. Он стоит у стола, держа кружку в руке, и смотрит на меня. Его голос спокойный и ровный, несмотря на алкоголь в крови: — Нет, на сегодня все. Можешь отдыхать. — Кайф. Я слегка улыбаюсь уголками губ, наливая себе воды, и замечаю тот факт, что он все-таки выпил, но сейчас уже пьет кофе. Дима слегка хмыкает в ответ, поднимая свою кружку и делая очередной глоток из нее. Он стоит, прислонившись спиной к столу, его взгляд устремлен на меня, но глаза чуть стеклянные от спиртного. Сидящий неподалеку Даник тихо кашляет и прячет лицо в толстовке, а Сударь громко хмыкает и ухмыляется: — Кхм... Кхм... Я поворачиваю голову на него, слегка выгнув бровь. Сударь усмехается шире, чуть наклонив голову, в то время как Дима пристально смотрит на него с явным недовольством в глазах: мол, отвали. Даник же старается стать как можно незаметнее и тихо кашляет в рукав своей толстовки. Сударь игриво замахивает рукой в мою сторону, делая глоток уже третьей по счету кружки с алкоголем: — Ты только посмотри на неё... — Сударь, что не так-то? Спрашиваю я, разводя руками в стороны. Даник тихо хмыкает, а Сударь, не теряя своей ухмылки, качает головой, делая еще глоток: — Ничего... Всё нормально... Сидящий рядом Дима чуть хмурится еще сильнее. Даже в алкогольном состоянии видно, что он очень недоволен ситуацией. Поставив кружку на стол, он чуть хрипло произносит: — Сударь... Заткнись. Я лишь слегка качаю головой, выдыхая. Сударь на секунду затихает, но потом всё равно ухмыляется: ему явно нет никакого резона слушать Диму. — Ну почему? Мы просто общаемся, ага... Даник тихо кашляет в рукав своей толстовки, а Дима сжимает челюсть и делает медленный вдох через нос. Где-то внутри него уже всё клокочет от раздражения. Я ставлю стакан на стол, а затем разворачиваюсь и иду к себе. Сударь, видя это, резко хмыкает и чуть качает головой, а Дима, повернув голову к нему, бросает убийственный взгляд, но это не особо помогает. Сидящий рядом Даник нервно хмыкает, а Сударь, ухмыляясь, делает еще глоток из своей кружки — ему явно нет никакого дела до того, что творится вокруг. Я уже почти дошла до своей комнаты, когда Дима вдруг окликает меня: — Стой! Я поворачиваюсь, глядя на Диму. Он стоит на месте, чуть подпирая рукой стол, и смотрит на меня. Где-то на заднем плане Сударь с Даником тихо перешептываются между собой, но Дима смотрит только на меня... Он хмыкает и жестом подзывает к себе: — Подойди. Я выдыхаю, подходя к нему, и держу руки у груди. Дима стоит перед тобой, всё так же опираясь на стол. Его взгляд устремлен прямо на меня, а на лице читается напряжение. Сзади снова четко слышны тихие перешептывания Сударя с Даником, но Дима не обращает на это никакого внимания. Он чуть склоняет голову набок: — Мне нужно с тобой поговорить. Через пару минут мы сидим у меня в комнате, и я смотрю на него, слегка кружась в своем кресле. Дима спокойно сидит на кровати, положив руки на колени. Он сидит прямо и внимательно смотрит на тебя, не мигая. В комнате царит тишина, и слышно только тихий скрип кресла, когда я покачиваюсь  из стороны в сторону. После небольшой паузы он всё-таки заговаривает: — Мне... Нужно задать тебе один вопрос. — Я тебя слушаю. Сразу говорю я, смотря на него, прикрывая ладонью рот и слегка зевая. Дима резко напрягается, сжимая челюсть. Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. — Ты вообще понимаешь... — он делает паузу, — ...что только что произошло? Его голос звучит низко и четко. Где-то в голове у него явно крутится: «Как ты могла это озвучить?» Но он ждет моего ответа. — Что именно? Спрашиваю я, глядя на него, разминая руки. Дима резко выдыхает, чуть запрокинув голову назад. Он смотрит на меня так, будто я только что спросила «что такое гравитация». — Ты... — он делает еще одну паузу, — ...в присутствии Сударя и Даника рассказала про педерастию в Древней Греции. Его глаза сужаются: — И это всё? — Ну да, а что? Спрашиваю я, глядя на него. Дима вмиг сжимает челюсти, хмурится, а его взгляд темнеет как ночь. — Да ничего... — он выдыхает, отведя взгляд в сторону, — ...Просто, может, следить за своими словами надо лучше? — А я-то здесь при чем? Во-первых, если я хорошо знаю историю, это же не означает, что я не могла поделиться этим с вами. Во-вторых, Сударь сам меня вынудил рассказать, ну и я рассказала… Я пожимаю плечами. — И вообще, я не понимаю твоей реакции. Я не понимаю. Или не хочу понимать? Потому что если я пойму, мне придется признать, что я сделала больно человеку, который мне... кто он мне? Напарник? Друг? Тот, чей взгляд я ловлю на себе чаще, чем хотелось бы признавать? Нет. Лучше не думать об этом. Лучше спрятаться за фактами и равнодушием. Это безопасно. Дима резко сжимает кулаки, его пальцы впиваются в колени. Он делает глубокий вдох, словно пытаясь удержаться от крика. — Потому что ты... — он буквально проглатывает слова, — ...сказала это перед ними. В их-то компаниях! Его голос становится тише, но от этого звучит еще опаснее: — И теперь они будут над этим ржать до утра. А тебе всё равно? — Значит, у них ум как у малолетних школьников, раз уж они собираются смеяться над этим. Я пожимаю плечами, глядя на него совершенно спокойно. Спокойно. Я выгляжу спокойной. А внутри — буря. Не из-за того, что я сказала. А из-за того, что я не могу понять: почему мне не больно? Почему мне все равно? Почему я не чувствую того, что должна чувствовать? Это дисфория. Это она выжигает все эмоции, оставляя только серый налет раздражения и пустоты…