Дисфория

Дима замирает на секунду, словно не веря своим ушам. Затем его лицо медленно искажается в гримасе ярости. — Ну конечно. — он резко поднимается с кровати, — «У них ум как у школьников». Гениально. Просто блестяще. Он делает шаг к двери, оборачиваясь: — Тогда извини за беспокойство... Но теперь ты точно их развлекаешь до утра? — Да че я… Я не успеваю договорить, как он уходит, и я остаюсь одна в комнате. — …не так сделала? Уже тише договариваю я, вздыхаю, а затем отворачиваюсь к ноутбуку. Не так. Всегда не так. Я либо слишком много, либо слишком мало. Либо слишком холодна, либо слишком резка. Я не могу найти ту золотую середину, где я буду собой, и это будет правильно. Потому что я не знаю, какая я на самом деле. Может, меня вообще нет. Может, я просто набор реакций, которые я выучила, чтобы выживать среди людей. Не знаю, что его так зацепило. Ведь они взрослые мужики, которым уже под тридцать, а так реагируют на какую-то древнегреческую историю. Всё же я беру телефон и вдруг натыкаюсь на контакт «Эмиль», и что-то екает в груди от этого. Эмиль — бывший участник Лиги, которого выгнал сам Дима. Это кудрявый парень с карими глазами, немного острыми чертами лица, хорошим мускулистым телосложением, у которого за всё проведенное время не в Лиге появились жена — Алия, которая ранее была его девушкой, и маленькая дочь — Эмили. Я смотрю на контакт, думая: стоит звонить или нет? А для чего? И что я ему вообще скажу? Не знаю… Но почему-то я просто смотрю на имя абонента и тихо выдыхаю. Почему я смотрю на него? Может, потому что Эмиль — это тоже история. История, которую я знаю, но в которой не участвую. Моя безопасная зона. Наблюдать, анализировать, но не вмешиваться. Я умею только это. Смотреть со стороны. Даже на собственную жизнь. Телефон в руке кажется тяжелее, чем должен. Экран подсвечивает мое лицо в темноте комнаты. Я закусываю губу, пальцы на секунду зависают над кнопкой вызова... Вдруг — стук в дверь. — Полина. — Голос Димы за дверью звучит глухо и устало. — ...Выходи. Пауза. Еще один стук, чуть сильнее: — Нужно поговорить. Без шуток. Я лишь выдыхаю, выходя из «транса», выключаю телефон, оставляя его лежать на столе, а затем встаю с кресла и выхожу из комнаты. Дима стоит в коридоре, спиной к стене. Его лицо в тени, но видно, что челюсть всё еще напряжена. Он смотрит на меня — без злости теперь, скорее устало. — Ты... — Он делает шаг вперед, — ...правда не понимаешь? Или просто делаешь вид? Его голос тише обычного: — Эмиль для меня как гнилая рана. И если ты сейчас позвонишь ему... это будет последнее твое дело здесь. Я смотрю на него, слегка сжимая руки за спиной, а затем отвожу взгляд куда-то вниз. Он делает еще шаг, подходит ближе, а затем опирается о стену рядом со мной. Где-то вдалеке доносятся звуки тихих смехов Сударя с Даником. Дима чуть склоняет голову, смотрит на меня сверху вниз, а затем произносит почти беззвучно: — Прошу... — он делает паузу, — ...не делай этого. Пауза. Он смотрит прямо мне в глаза. — Да не буду я. Говорю я, слегка сжав губы, вновь выдыхая. Дима замирает, словно у него камень с плеч свалился, а затем, кажется, становится немного мягче: уголки его губ чуть приподнимаются. Он делает небольшой вдох, а затем чуть наклоняет голову: — Прости... — Он чуть качает головой. — Я... Просто вспылил. Это для меня... Слишком личная тема. — Я знаю. Я смотрю куда-то в сторону. Знаю. Я всегда знаю. Я знаю слишком много о всех, но ничего о себе. Это мое проклятие — быть вместилищем чужих историй, чужих болей, чужих секретов. А внутри — пустота. Или, может, там тоже что-то есть, но я боюсь туда заглянуть. Боюсь увидеть, что меня там нет. Его взгляд становится еще мягче, будто он оттаивает прямо у меня на глазах. Дима чуть поднимает руку, будто хочет прикоснуться к моему плечу, но в последний момент передумывает: — Могу я... задать один вопрос? Он медленно выдыхает воздух из легких, не сводя с меня глаз. Он выглядит... уставшим на самом деле. — Задавай. Теперь уже я перевожу взгляд на него, ожидая. Дима чуть хмурится, он словно думает, как сформулировать свою мысль: — Я знаю, ты... Разумна, умна, наблюдательна... Даже слишком часто. Ты умеешь держать себя в руках, не спугнуть собеседника... Но в этот раз... Ты почему-то не подумала. О последствиях своей затеи. Ты не подумала о нас. Ты вообще не подумала? О том, что это... больная для меня тема? — Я знала, что эта тема для тебя всегда останется неприятной и больной, но я же не позвонила ему, верно? А просто заострила внимание на его контакте и, соответственно, сразу вспомнила все события, связанные с этим человеком. Это правда. Но не вся. Я не говорю ему, что в тот момент мне было все равно. Что дисфория выключила во мне эмпатию, оставив только холодное любопытство: а что будет, если? Я не говорю ему, что иногда я чувствую себя монстром, который притворяется человеком. Что я смотрю на чужие чувства, как на экспонаты в музее: интересно, но не больно. Дима хмыкает, чуть сдвигает брови к переносице. Он снова делает шаг ко мне, становясь совсем близко. — Я просто... Не могу тебя понять, Полина. То ты ведешь себя как идеальный напарник, всё продумываешь, всегда спокойна, никогда не перегибаешь... Но сегодня... Ты словно стала другой. Ты говоришь то, что думаешь, даже не думая о последствиях. Ты... Ты... Боже, какая ты сегодня взрывоопасная. Я ставлю руки в жесте сдачи и говорю: — Ну… сегодня так выходит… Может, я сильно переработала… Взрывоопасная. Да. Потому что внутри меня долго копилось это чувство — что я не своя. Что я играю чужую роль. И сегодня маска дала трещину. Не потому что я устала. А потому что я на секунду перестала контролировать ту, которую все называют «Полина». И вылезло что-то другое. Темное. Тоскливое. Злое. То, что всегда там, под поверхностью. Он качает головой, смотрит на меня с легкой усмешкой: — Не делай такой жест... Мне придется тебя обнять. В его голосе звенит легкое веселье, которое он сам пытается подавить, но получается у него плохо. Он снова делает шаг, а затем вдруг хмыкает: — Или... Может, стоит просто тебя напоить, чтобы ты не делала глупости? — Не, спасибо. Говорю я, нервно усмехнувшись. Дима снова хмыкает, будто наслаждаясь ситуацией. Он стоит очень близко, буквально вплотную, смотрит на меня пронзительным взглядом своих голубых глаз... — А жаль. Ты, когда пьяная, — очень даже неплохой собеседник. Он делает паузу, чуть наклоняясь ближе. — Разве тебе не хочется немного расслабиться? — Не хочется. А когда пьяная, меня всегда спать тянет, либо угорать. Я слегка пожимаю плечами, выдыхая. Он чуть смеется под нос, внимательно глядя в глаза: — Спать? Вот как это интересно. Обычно люди пьянеют, чтобы бодрствовать, а у тебя... С тобой всё наоборот. На миг в его голосе проскальзывает легкое удивление, но он быстро себя успокаивает, делая небольшой вдох. — Представляю, какие истории можно на тебе вытянуть, если хорошенько напоить. — Так, не надумывай тут идей для спаивания подростка. Говорю я, глядя на него и слегка выгибая бровь. Дима резко закатывает глаза, откидываясь назад: — Что?! — Он смотрит на меня с легким недоверием. — Подростка? Да ты... Он делает шаг в сторону, разводит руками: — Всё. Я ухожу. Пока ты тут не начала рассказывать про педерастию в Риме или еще какую дичь. Я лишь смеюсь, глядя на него, а затем пожимаю плечами и ухожу к себе, пока Дима остается наедине с парнями, продолжая с ними беседу о своих личных делах… --- Ночь. Уже глубокая ночь. За окном шумит холодный осенний ветер, срывающий с деревьев последние листья, и кажется, что вот-вот пойдет дождь. Тюль колышется от легкого сквозняка, проникающего в комнату, а я тем временем лежу под одеялом на кровати, глядя в затемненное стекло. Тишина давит на уши. Слышно только, как где-то вдалеке завывает ветер да редкие капли дождя начинают барабанить по подоконнику. Пальцы сами тянутся к телефону. Экран вспыхивает, и я снова вижу имя, от которого внутри всё сжимается. Эмиль. Я так и не удалила его номер. За окном темно. Слышно, как шумят деревья, и в тишине ночи время кажется особенно тягучим. Дима лежит на диване в гостиной, не зная, что делать дальше. Где-то там, в своей комнате, я лежу на кровати и смотрю в темноту, а ему так хочется подойти, постучать в дверь, войти незваным гостем... Но что он мне скажет? Что он вообще может мне сказать? --- А я лежу и слушаю, как бьется мое сердце. Стук. Стук. Стук. Оно работает. Оно живет. Но это чувство — оно не в сердце. Оно где-то глубже. В том месте, где должна быть душа, если она вообще есть. Я смотрю на контакт Эмиля и понимаю, что мне не нужно ему звонить. Мне нужно понять, почему я вообще об этом подумала. Почему мой палец завис над кнопкой вызова человека, который для Димы — «гнилая рана». Может, потому что я хочу почувствовать себя живой. Хочу сделать что-то, что вызовет эмоцию — любую. Даже боль. Даже чужую. Потому что моя собственная — спрятана где-то так глубоко, что я сама не могу до нее добраться. Это чувство — быть запертой внутри себя, смотреть на мир через мутное стекло, трогать вещи и не чувствовать их текстуры. Я здесь. Но меня здесь нет. Есть тело, есть голос, есть слова. Но нет меня. Той, настоящей. Или, может, настоящая — это и есть эта пустота? Может, я — это и есть дисфория? Не состояние, а сущность. За окном усиливается ветер. Дождь начинает барабанить сильнее. Осень сдирает с деревьев последние листья, обнажая черные ветки. Как будто кто-то снимает маску с мира, показывая его настоящую, голую суть. Где-то там, в гостиной, Дима, наверное, все еще не спит. Думает о чем-то своем. Может, обо мне. А может, о том, что я сказала. Я закрываю глаза. В темноте под веками — та же пустота, что и внутри. И где-то на границе сна и яви я слышу голос: «Ты не так сделала». Это я сказала себе. Или он. Или кто-то, кто живет внутри меня и знает, какой я должна быть. Но я не знаю. Я никогда не знала. Может, завтра я проснусь и снова стану «правильной Полиной». Спокойной, умной, удобной. А может, эта трещина в маске станет шире, и наружу вылезет то, что я так тщательно прячу. Та, кто на самом деле живет в этой красивой оболочке с серо-голубыми глазами. Или там никого нет. И это самое страшное. Дисфория. Тоскливо-злобное настроение без причины. Смутное ощущение, что что-то не так. Что-то не так. Со мной. Всегда. Всегда было не так. Дождь за окном усиливается, барабаня по стеклу, словно кто-то настойчиво стучится. Я поворачиваюсь на бок, сжимаясь в комок под одеялом. Тело маленькое, хрупкое — 156 сантиметров защиты от огромного мира. Но от себя не спрятаться. От этого чувства — тоже. В комнату проникает слабый свет из коридора. На секунду кажется, что за дверью кто-то есть. Стоит. Слушает. Дышит. Может, Дима. Может, мне просто кажется. Я замираю, прислушиваясь. Тишина. Только дождь и ветер. Никого. Как всегда. Я одна в этой комнате. Одна в этом теле. Одна в этом чувстве, которое не могу назвать, не могу объяснить, не могу выкинуть. Оно со мной с самого детства — это ощущение, что я смотрю на свою жизнь из зрительного зала. Что все, что происходит, — не со мной. Что я просто наблюдаю за девочкой по имени Полина, которая живет чужую жизнь. Переворачиваюсь на спину. Смотрю в потолок. Там, в темноте, нет ответов. Только вопросы, которые я боюсь задать даже самой себе. «Кто я?» «Зачем я здесь?» «Почему я не чувствую того, что должна?» --- Утро. Сквозь сон я слышу, как кто-то возится на кухне. Звяканье посуды, шум воды, приглушенные голоса. Осенний рассвет пробивается сквозь щели в шторах — серый, водянистый, похожий на размытую акварель. Я открываю глаза и несколько секунд просто лежу, глядя в потолок. Тело не слушается — оно тяжелое, будто кто-то налил в него свинца вместо крови. Дисфория приходит с утра особенно остро. Это мгновение между сном и реальностью, когда ты еще не успела надеть маску, и внутри — только пустота, зияющая и холодная. В дверь тихо стучат. — Полина? — голос Димы. Спокойный, чуть хриплый со сна. Я молчу. Не потому что не хочу отвечать. Просто не могу собрать слова. Они рассыпаются раньше, чем я успеваю их поймать. — Полина, ты встала? Кофе будешь? Пауза. Слышно, как он переминается с ноги на ногу за дверью. — …Да. Иду. Мой голос звучит чужо. Как будто кто-то другой сказал это за меня. Я сажусь на кровати, провожу руками по волосам, смотрю на свои пальцы. Они дрожат. Или нет? Может, мне кажется. Я уже не могу отличить реальность от того, что творится у меня в голове. Выхожу в коридор. Дима стоит у двери, прислонившись плечом к косяку. В его руках — две кружки. Он протягивает мне одну. — Ты как? — он смотрит на меня внимательно, пытаясь считать что-то с моего лица. Я принимаю кружку. Тепло обжигает ладони. Хорошо. Хотя бы это я чувствую. — Нормально. Выспалась. Ложь. Но какая разница? Правда никому не нужна. Даже мне. Дима хмыкает, но как-то неуверенно. Он явно не верит, но не настаивает. — Сударь с Даником уехали. Сказали, до вечера не появятся. Так что офис наш. Я киваю. Иду на кухню, сажусь на тот же стул, где вчера рассказывала про Архимеда. Кажется, это было в другой жизни. В той, где я еще могла притворяться, что все в порядке. Дима садится напротив. Молчит. Пьет кофе. И я чувствую, как между нами натягивается что-то невидимое — нить, которая вчера чуть не порвалась, а сегодня висит, тонкая и хрупкая. Он ставит кружку на стол, сцепляет пальцы в замок. — Послушай... — начинает он, и в голосе проскальзывает что-то непривычное. Неуверенность. Я смотрю на него. Жду. — Насчет вчерашнего... Я погорячился. Не нужно было на тебя срываться. Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. «Ничего страшного»? Но это неправда. «Ты был прав»? Тоже неправда. Я просто сижу и смотрю в свою кружку, где темный чай отражает мое лицо — размытое, чужое. — Просто... — Дима проводит рукой по лицу, будто стирает усталость. — Я иногда забываю, что ты... Ну... — Что я подросток? — я поднимаю взгляд, и в голосе проскальзывает что-то острое, колючее. Он кривится. — Нет. Что ты не обязана нести ответственность за мои тараканы. Я замираю. Это не то, что я ожидала услышать. — Я взрослый мужик, Полина. Мне тридцать. А я веду себя так, будто мне семнадцать и весь мир крутится вокруг моих обид. — Он усмехается, но в усмешке — горечь. — Эмиль... Это моя проблема. Моя боль. И я не имел права выносить это на тебя. Тем более... угрожать. Я сжимаю кружку крепче. В горле встает ком. Не потому что я расстроена. Потому что я не понимаю, что чувствую. Это снова оно — это серое, липкое ничто, которое застилает глаза, когда нужно что-то ответить. — Дима... — мой голос звучит тихо, почти шепотом. — Я не знаю, что со мной вчера было. Я... — я запинаюсь, потому что слова не складываются. — Я не хотела тебя задеть. Правда. Он смотрит на меня, и в его взгляде — что-то новое. Не насмешка, не раздражение. Что-то более сложное, что я не могу прочитать. — Я знаю, — он кивает. — Ты вообще редко кого хочешь задеть. Ты слишком... правильная для этого. Правильная. Это слово бьет наотмашь. Потому что правильная — это маска. А я хочу быть настоящей. Но настоящая — это кто? Та, которая вчера смотрела на контакт Эмиля? Та, которая рассказывала про педерастию, зная, что это ранит? Та, которая лежит ночью в темноте и не понимает, существует ли она на самом деле? — Я не правильная, — вырывается у меня. Слишком резко. Слишком громко. Дима удивленно вскидывает брови. — Просто... — я пытаюсь подобрать слова, но они расползаются, как вода сквозь пальцы. — Просто я не знаю, какая я. Вообще. Иногда мне кажется, что меня нет. Что есть только... это. — я обвожу рукой пространство, но сама не понимаю, что имею в виду. Тишина. Дима молчит, и я боюсь поднять на него взгляд. Потому что если я увижу в его глазах жалость или непонимание — это будет финал. Я не выдержу еще одного человека, который смотрит на меня как на сломанную игрушку. — Полина. — его голос звучит мягко. Осторожно. Как будто он подходит к краю обрыва. — Посмотри на меня. Я поднимаю глаза. В его взгляде — не жалость. Что-то другое. Теплое, но тяжелое. — Ты есть. — Он говорит это так, будто утверждает факт. — Ты здесь. Ты пьешь чай, сидишь напротив меня, и у тебя волосы растрепались после сна. Ты есть, Полина. Даже если ты этого не чувствуешь. Я сглатываю. В горле — ком. Глаза щиплет. Но я не плачу. Я никогда не плачу. Потому что если я начну — боюсь, что не смогу остановиться. Боюсь, что заплачет не Полина, а кто-то другой, кого я не знаю. Или никто. — Откуда ты знаешь? — шепчу я. Он смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю чувствовать это — присутствие. Впервые за долгое время я чувствую, что нахожусь в комнате не одна. Что меня видят. Не маску. Меня. — Потому что я тоже через это проходил, — тихо говорит он. — Не так, как ты. И не в семнадцать. Но... это чувство. Когда ты не понимаешь, где ты, а где — не ты. Когда смотришь в зеркало и не узнаешь себя. Когда кажется, что ты — ошибка, которую кто-то забыл исправить. Я знаю это, Полина. Я не дышу. Слова падают в тишину, тяжелые, как камни. — И знаешь, что мне помогло? — он наклоняется чуть ближе. — Не философия. Не история. Не Архимед с его рычагами. — Он чуть усмехается. — Мне помогли люди. Которые просто были рядом. Которые говорили: «Ты есть». Даже когда я сам в это не верил. Я смотрю на него. На его лицо — уставшее, но серьезное. На его руки, сцепленные на столе. На кружку с остатками кофе. И впервые за долгое время я не чувствую себя наблюдателем. Я здесь. В этой комнате. В этом теле. С этим человеком. — Дима... — я начинаю, но он перебивает. — Я не буду лезть к тебе с нравоучениями. И психологом я так себе. Но если тебе когда-нибудь станет слишком... — он выдерживает паузу, — просто скажи. Хорошо? Не надо звонить Эмилю. Не надо проверять, что будет, если сделать больно. Просто скажи: «Дима, мне плохо». И я приду. Я киваю. Медленно. Потому что слова застряли где-то в горле, и я боюсь, что если открою рот — наружу выйдет что-то, что я не смогу контролировать. — Договорились? — он протягивает руку через стол. Ладонь открытая. Серьезно. Не как вчера — с усмешкой и подколами. По-настоящему. Я смотрю на его руку. Моя ладонь маленькая по сравнению с его. Я кладу ее сверху, чувствуя тепло, сухость кожи, легкое давление. — Договорились, — выдыхаю я. Он сжимает мои пальцы — осторожно, будто боится сломать. А потом отпускает и откидывается на спинку стула. — Ну вот и славно. — В его голосе снова проскальзывает привычная легкость, но я чувствую — она другая. Не маска. Просто он дает мне пространство. Я смотрю на свою ладонь. Она все еще чувствует его тепло. И странное дело — мир вокруг становится чуть более реальным. Чай в кружке — горячим. Осень за окном — холодной. Стул подо мной — твердым. Я здесь. Я есть. Может, не вся. Может, только наполовину. Может, завтра снова накроет серая волна, и я проснусь чужой в собственном теле. Но сейчас — в эту минуту — я чувствую. Я чувствую тепло чая, тяжесть кружки, свет из окна, взгляд Димы, который все еще следит за мной, чуть прищурившись. И где-то глубоко внутри, в той пустоте, где живет дисфория, что-то смещается. Трещина в маске становится чуть шире. Но на этот раз оттуда не вырывается злость. Не вытекает пустота. Оттуда — свет. Слабый, едва заметный. Но он есть. И, может быть, этого достаточно. На сегодня.