Дисфория

Проходит несколько часов. А может, всего лишь пара минут или час. Я потеряла счет времени. Когда открываю глаза, вокруг темно. За окном снова дождь — мерный, бесконечный, как пульс, который никак не успокоится. Я чувствую, что руки завязаны, рот заклеен. Хочется пить. Хочется обратно — в ту зону, где я чувствовала себя в безопасности. Там, где есть тусклый свет экрана, запах кофе и голос Димы за стеной. Там, где я могла делать вид, что всё нормально. Телефон, наверное, разряжен. Да и вряд ли бы он сейчас помог — руки-то связаны. Эта мысль почему-то не пугает. Только оставляет после себя странное, почти физическое ощущение пустоты. Как будто меня уже нет, а есть только это тело, которое держат в темноте. Темнота вокруг сгущается, и я слышу только капли дождя. В комнате пахнет сыростью и старыми досками. Запястья горят от веревок, а во рту пересохло так, что язык кажется куском наждачной бумаги. Странно. Я всегда думала, что в такие моменты вспоминаешь что-то важное. Лица близких. Слова, которые не успела сказать. А я думаю о том, что так и не дочитала главу про эллинистический период. И о том, что Дима, наверное, злится. И о том, что Эмиль… Впрочем, о нем я стараюсь не думать. Слишком больно. Слишком много всего, что я не могу объяснить даже себе. Вдруг где-то рядом скрипит дверь. — Проснулась? — голос того же мужчины звучит прямо передо мной. — Ну что… Готова к разговору? Или будем играть в молчанку дальше? Я поднимаю взгляд, стараясь разглядеть его лицо в полумраке. Было страшно. Но я с трепетом ожидала его дальнейших слов. Может, этот трепет — единственное чувство, которое я не смогла до конца выжечь? Он медленно присаживается передо мной на корточки, так близко, что я чувствую его дыхание — терпкое, с примесью табака. Его пальцы сжимают мой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. В них — ничего. Та же пустота, что и у меня внутри. Мы смотрим друг на друга, и я понимаю: мы оба — просто инструменты. Он — для своих хозяев. Я — для чужого долга. — Ты знаешь… сколько мы ждали этого момента? — Его голос звучит тихо и почти ласково. Эта ласка пугает больше, чем крик. — Но теперь у нас есть кое-что поинтереснее. Он достает нож и проводит холодным лезвием по моей щеке. Металл пахнет маслом и чем-то металлическим, острым. — Давай попробуем еще раз: ГДЕ ТВОЙ ОТЕЦ? Мое лицо слегка дергается, но лезвие не режет — только скользит по коже, оставляя за собой холодный след. Мужчина сдергивает с меня скотч, и я делаю судорожный вдох, чувствуя, как воздух обжигает пересохшее горло. — Я без понятия, скорее всего у своей новой девушки. Да, я жила с матерью… Ну как «жила». Мать, которая больше не встречает, не готовит, не смотрит на меня как раньше. Только что и делает, что винит в измене отца и называет меня «ебаным отродьем». Может, она права. Может, я действительно отродье. Может, поэтому не чувствую себя человеком. Его глаза на секунду сужаются, а затем он резко откидывается назад и смеется. Смех глухой, рваный, как кашель курильщика. — Ну конечно! — его голос звучит ядовито. — Как же мы могли забыть про "новую девушку"? Он вскакивает, нож все еще блестит в его руке. Лицо становится совершенно серьезным, будто смеха и не было. — Но вот вопрос… — он наклоняется так близко, что лезвие упирается мне под ребро, — Почему ты думаешь, что это нас хоть немного интересует? — Ну вы спросили, где отец, я вам ответила, что предполагаю, где он может быть. Я сглатываю, чувствуя, как страх поднимается по позвоночнику, сжимает горло, мешает дышать. Лезвие вдавливается глубже в кожу, заставляя меня сжаться. Его глаза темнеют, а голос становится холоднее стали: — Мы же не идиоты. Понятно, что твой отец снова сбежал… со своей новой сучкой. Он слегка улыбается, и в этой улыбке — что-то хищное, сытое. — Но мы не будем искать его с ней… Потому что… теперь у нас есть ты, милая, верно? Я сжимаюсь у стены, будто пытаясь стать ее частью. Раствориться в сырой штукатурке, исчезнуть. Как я всегда хотела. Его пальцы впиваются мне в волосы, резко откидывая голову назад. Лезвие все еще упирается под ребро, и я чувствую, как острая кромка продавливает ткань футболки. — Слишком поздно прятаться. — его голос звучит как шепот. — Ты ведь понимаешь… что теперь ты нам нужнее его? Он медленно проводит языком по лезвию, не сводя с меня глаз. Этот жест — такой театральный, такой нарочитый — пугает больше, чем сам нож. — Так давай договоримся… Где мы найдем твоего папочку? — Я… я же сказала, что он у своей новой девушки… если… если вам нужен адрес… Я вдыхаю, глядя на него, и чувствую, как руки сжимаются за спиной, пытаясь унять дрожь. И в этой дрожи — вся я. Разобранная на части. Собранная неправильно. Фальшивая с самого начала. Его лицо вдруг искажает довольная ухмылка. Он отводит нож, но не убирает далеко — лезвие все еще блестит в его пальцах. — Вот видишь… как же легко ты сдалась. — Он проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, словно гладит испуганное животное. — Адрес. Сейчас же. Его глаза сужаются: — И если хоть одно слово окажется неправдой… — лезвие снова прижимается к горлу, — ты узнаешь, почему нас боятся даже мертвые. Я тут же называю адрес. Слова вылетают из меня, как будто кто-то нажал на кнопку воспроизведения. Я даже не думаю о том, что делаю. Может, это и есть настоящая я — не та, что рассказывает про Архимеда и цитирует древних философов, а та, что выдает чужой адрес, чтобы спасти свою шкуру? Лицо мужчины на секунду выражает удивление, но быстро возвращается к привычному жесткому выражению. — Ты умеешь быть послушной. Его шаги отдаляются, и я слышу, как он говорит с кем-то по телефону. Голос приглушенный, слова не разобрать. Теперь я остаюсь одна в темноте. Лишь звук дождя разносится по комнате, заполняя пустоту. Я чувствую, как слезы подступают к глазам, и тут же зажмуриваю их. Я давно не плакала. А сейчас мне страшно вдвойне… Не только из-за них. Из-за того, что я сделала. Я выдала отца. Пусть он ублюдок. Пусть бросил нас. Пусть из-за него мать меня ненавидит. Но я все равно подставила его, отчего потом, он будет напоминать об этом, каждый раз, когда будет у нас с мамой дома… Если вообще будет и буду ли я… Я чувствую только пустоту. Ту самую, серую, липкую, которая живет во мне с детства. Она разливается по венам, заполняет легкие, и я перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается темнота. *** Проходит несколько минут. Или больше. Я снова потеряла счет. Собираюсь с духом и пытаюсь встать. Получается с трудом — ноги ватные, чужие, не слушаются. Допрыгав до косяка, начинаю тереть веревку об острый угол. Каждое движение отдается болью в запястьях. Ладно… потерпеть можно. Когда руки освобождаются, я сразу принимаюсь за ноги. Пальцы дрожат, веревка не поддается, но я справляюсь. Сделав это, я рванула искать выход. Благо здание одноэтажное — не придется петлять по лестницам. Я снова бегу. Как тогда, два месяца назад. Шаткое, сбившееся дыхание. Ноги подкашиваются. Страх разъедает изнутри. Я вылетаю в ночь, и холодный воздух бьет в лицо, выжигает легкие. Но я не останавливаюсь. Не могу. Если остановлюсь — рассыплюсь. Стану никем. Снова. Выбежав из темного леса, я вижу на другой стороне дороги заправку и магазинчик. Свет. Там есть свет. Люди. Безопасность. Я бегу на свет, как мотылек, забывая, что мотыльки сгорают. Я выбегаю к заправке. По ту сторону дороги виднеется пустынный магазин… И вдруг слышу звук двигателя. Машина едет прямо навстречу. Я вижу только свет фар, ослепший, размытый дождем. Но машина вдруг вдавливает тормоза, резко остановившись на середине дороги. Кто-то изнутри опускает стекло. Я вижу кудрявую голову, улавливаю мимолетный запах парфюма, и меня накрывает странное, почти физическое облегчение. Эмиль. Стекло опускается еще ниже, и я вижу его лицо — скулы, резко очерченную челюсть, усталые глаза. Он выглядит так же, как всегда. Спокойно. Как будто это нормально — встретить меня в лесу в пять утра со следами веревок на руках. — Садись. — его голос звучит ровно. — Или хочешь снова убегать? Дверь со стороны пассажира уже открыта. В машине пахнет кофе и кожей сидений. Этот запах — безопасность. Я знаю его с момента, когда Эмиль был ещё «своим». Я сажусь на сиденье и, закрыв дверь, чувствую, как с меня спадает напряжение. Плечи опускаются. Дышать становится легче. Я в безопасности. Эмиль — единственный, кто знает о всей этой истории полностью. А Дима знает только про отца-ублюдка и мать, которая относится ко мне как к «ничто». И про то, что я не люблю быть дома. Но не про это. Не про долг. Не про лес. Не про людей с ножами. Он смотрит на меня внимательно пару секунд, а затем резко разворачивает руль, возвращая машину в движение. — Где тебя держали? — вопрос звучит резко. Эмиль бросает на меня быстрый взгляд. — Недалеко? Это был скорее риторический вопрос. — Не знаю. Где-то в лесу. Там, где я была два месяца назад. Видимо, тогда они хотели меня туда затащить… Говорю я, глянув на Эмиля. — Спасибо тебе. Слова выходят тихими, почти неслышными. Но я правда благодарна. За то, что он оказался там. За то, что не бросил. За то, что следил, когда я даже не знала. Его пальцы сжимают руль сильнее. Челюсть напряжена. Он не отводит взгляда от дороги, но я вижу — его глаза стали холоднее. — Не благодари. — Он резко давит на газ. — Пока они тебя искали… я был рядом. Машина вылетает на трассу. Эмиль бросает мне телефон: — Позвони Диме. Скажи… что уезжаешь ко мне надолго. — Он будет против. Ты это знаешь. Говорю я, потирая покрасневшие запястья. — В прошлый раз, когда я думала просто позвонить тебе, он сказал, что не нужно этого делать. А тут ты как себе это представляешь: «Дим, я у Эмиля, не переживай»? Я тяжело выдыхаю. — Ладно. Скажу, что дома у мамы. Рука Эмиля вцепляется в руль сильнее. Челюсть напрягается еще больше. В кабине становится слишком тихо. Он резко сужает глаза, но все еще смотрит на дорогу. Голос звучит ровно — даже слишком. — Хорошо. — он бросает короткий взгляд на меня. — Ложь ради лживых. Он притормаживает у обочины. — На. Выйди и звони. Я выхожу из машины. Холодный ветер бьет в лицо, заставляя меня окончательно проснуться. Держу в руках телефон Эмиля и вбиваю номер Димы который, как кажется, я выучила наизусть. Нажав на звонок, я слышу гудки, уже морально готовясь к разговору. Сердце колотится где-то в горле. Или это не сердце? Может, это страх? Может, что-то другое? Я уже не отличаю. Голос Димы звучит резко, сонно, но в нем слышится тревога: — Да?.. — по звуку, он будто резко поднимает голову. — Полин, это ты? — уже на автомате спрашивает он. Волнуется… Эмиль внимательно смотрит на меня через окно и жестами просит поспешить. Он выглядит напряженным. — Дим, все в порядке. Я… дома у мамы. Постараюсь завтра или сегодня вечером приехать в офис. Я вздыхаю. — Не переживай, пожалуйста, ладно? Я жду его ответа, и в этом ожидании — вся я. Девочка, которая не умеет врать, но вынуждена. Девочка, которая хочет, чтобы за нее переживали, но не знает, что делать с этим чувством. На том конце провода слышится резкий вдох, а затем — звук шагов. Дима явно вскочил с кровати. — Ты… дома? — его голос дрожит. — Сейчас пять утра. Пауза. Слышно, как он тяжело дышит. — Если ты врешь… — он вдруг переходит на шепот, — я найду тебя быстрее Эмиля. Поняла? — Я… Дим, все нормально… Смотрю на ссадины на руках. — Я обещаю, что приеду. Он выдыхает. Как будто эти слова действительно что-то значат. — Обещаешь? Эмиль жестами подзывает меня к себе. Он выглядит нетерпеливым и чуть хмурится, когда я не иду. Дима все еще на том конце провода: — Если тебя еще раз втянут в какую-то хрень… — его голос становится угрожающим, — я тебя найду. Где бы ты ни была. Я сбрасываю звонок. Сажусь в машину. Выдыхаю. — Поехали. *** Мы приезжаем к нему домой, когда небо на востоке только начинает светлеть. Алия и Эмили еще спят — в доме тихо, только часы тикают где-то в коридоре. Я прохожу в ванную, умываюсь. В зеркале — чужое лицо. Бледное, с темными кругами под глазами, со следами веревок на запястьях. Я смотрю на него и не узнаю. Как всегда. Захожу на кухню. Эмиль ставит чайник. Сажусь на стул, обхватываю себя руками — так холодно, хотя в доме тепло. — А ты… почему вообще оказался там в такое время? — спрашиваю тихо, с хрипотцой. Он ставит передо мной кружку с горячим чаем. Садится напротив. Смотрит серьезно, устало. Под глазами — темные круги. Он не спал. Все эти дни, недели — он был рядом. — Я следил за тобой. … — С тех пор, как отец исчез. Он опускает взгляд в свою кружку, отхлебывает чай. Я смотрю на него и не знаю, что чувствовать. Благодарность? Злость? Стыд? Может, все вместе. А может, ничего. Серая волна накрывает с новой силой, и я снова перестаю понимать, где я, а где — не я. — Скорее всего, часть их поедет искать меня. А вторая часть — к отцу. Потому что я сказала, где он. Я смотрю в свою кружку, не поднимая глаз. Устала. От всего. Эмиль резко ставит кружку на стол. Глаза сужаются. — Ты им адрес дала. — Это не вопрос. Факт. Холодный, жесткий. — Значит… они уже едут к отцу. Вдруг его телефон вибрирует. Эмиль достает его, смотрит на экран. Лицо каменеет. — Димка звонит тебе. Второй раз за пять минут. Я достаю свой телефон — он разряжен. — А он ведь тебе последний раз когда звонил? Года три назад? Или четыре? — ради интереса спрашиваю я, будто немного сводя тему в другую сторону. Отпиваю чай. Лицо Эмиля каменеет еще сильнее. Он молчит несколько секунд. — Да. Четыре года назад. Я не отвечал. К тому же… симка на другой номер, так что он не знает, что абонентом являюсь я, а не какой-то незнакомец. Телефон снова вибрирует. — Дима. Уже третий раз. — Ответь, — говорю я. В моем голосе — любопытство. Или желание увидеть, как Эмиль будет выкручиваться. Или то самое темное, что иногда вылезает из трещин в маске. Эмиль смотрит на меня долгим взглядом. Потом медленно подносит телефон к уху. — Да? — Голос ледяной. На том конце провода — резкий вдох. Видимо понял, что это Эмиль. Голос Димы громкий, нервный, неестественно спокойный: — Где она? — Чего? Ты про что вообще? Эмиль делает вид, что не понимает. У него получается. Слишком хорошо. Дима делает вдох через зубы: — Да хватит делать вид… Я знаю, что она у тебя. Эмиль бросает на меня быстрый взгляд. Я не могу прочитать его лицо. — Если ты про своего монтажера, то у меня ее нет. И я понятия не имею, где она. Разговор закончен. Он сбрасывает звонок. Запускает руку в волосы. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Ждет реакции. Пальцы все еще в кудрях. — Ну… теперь он точно знает. — Голос ровный, но внутри — буря. — И если Дима решит приехать сюда… Телефон снова вибрирует. Сообщение: «Я не шучу». Эмиль медленно поднимает глаза. — Ну что? Готова к следующей главе этого цирка? — Нет. Не готова. Я провожу ладонями по лицу. Измученно. Устало. Сломанно. Эмиль хлопает телефоном по столу. Лицо искажается — ярость, усталость и что-то еще. Что-то, чего я не могу назвать. — Слушай… — Он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую запах его парфюма. — Ты либо прямо сейчас звонишь Диме и говоришь ему ВСЁ. — Либо мы готовимся к тому, что он ворвется сюда с криком: «Где она?». Выбирай. — Что я ему скажу? — Я развожу руками. — Что за мной гоняются какие-то придурки из-за долга отца? Выдыхаю. Он откидывается назад, проводит ладонями по волосам. — Ну да. — бросает быстрый взгляд. — Больше вариантов все равно нет. И… может… возможно… это хоть как-то его успокоит. Сжимает пальцы в кулаки. Хмурится. Сам не верит в свои слова. — Успокоит? — Я хмыкаю. — Я так не думаю. Он только больше начнет волноваться. Еще и будет ходить за мной по пятам. Эмиль хлопает ладонью по столу. Кружки подпрыгивают, но он стихает, боится разбудить жену с дочкой. — Да мне плевать! — голос срывается на шепот. — Пусть волнуется! Пусть идет за тобой как тень — хоть так ты не окажешься одна в том лесу. Он замолкает, осознав свою вспышку. Стискивает челюсть. Телефон снова вибрирует. — Дима. Уже шесть пропущенных. — Эмиль закрывает глаза на секунду. — Выбирай. Или он узнает правду… или я сам ему позвоню. Я вздрагиваю от его тона. — Ладно! Ладно… я скажу ему. Эмиль выдыхает. Плечи опускаются. Он протягивает мне телефон. — Ну давай… — голос снова ровный, но напряжение не ушло. — Скажи ему. Всё. Телефон в моей руке тяжелый. На экране — «ДИМА: 6 пропущенных». Эмиль откидывается  на спинку стула, смотрит прямо перед собой. — И чтобы без «всё нормально», ясно? Я смотрю на экран. На имя, которое горит там снова и снова. И чувствую, как внутри что-то сжимается. Не страх. Не стыд. Что-то другое. То, что я не могу назвать. Может, это и есть я? Не маска. Не пустота. А это — липкое, тяжелое чувство, которое поднимается из глубины, когда нужно сделать то, что ты не хочешь. Нажимаю «ответить». — Алло? — Голос Димы хриплый, сорванный. Он не спал. Он ждал. — Дим… — Закрываю глаза. — Мне нужно тебе кое-что сказать. На том конце провода тишина. Тяжелая. Давящая. — Я слушаю, — его голос становится спокойным. Слишком спокойным. Как перед бурей. Я делаю глубокий вдох. И рассказываю. Все. Про отца. Про долг. Про людей в масках. Про лес два месяца назад. Про сегодняшнюю ночь. Слова выходят тяжелыми, рваными. Иногда я запинаюсь, иногда замолкаю, собираясь с силами. Эмиль сидит напротив, не сводя с меня глаз. В его взгляде — что-то, чего я не могу прочитать. Дима молчит. Так долго, что я думаю — связь оборвалась. Но потом слышу его дыхание. Тяжелое. Рваное. — Ты… — голос глухой, будто говорит сквозь зубы. — Ты врешь? Скажи, что врешь. — Не вру, — шепчу я. Пауза. А потом — звук. Тяжелый, глухой. Что-то упало. Или ударило. Я закрываю глаза. — Я еду. — Голос Димы становится жестким, металлическим. — Дайте мне адрес. Я смотрю на Эмиля. Он кивает. — Я скину, — говорю я. В моем голосе — ничего. Только серая, выжженная пустота. Сбрасываю звонок. Телефон выпадает из рук. Эмиль не двигается. Просто смотрит на меня. — Ну что, — тихо говорит он. — Теперь началось. Я смотрю на свои руки. На ссадины от веревок. На дрожащие пальцы. И не понимаю — это я дрожу или кто-то другой. — Я не знаю, что будет дальше, — шепчу я. — Я знаю, — Эмиль встает, подходит к окну. За стеклом — серое, размытое утро. Дождь кончился. — Будет буря. И мы все в ней окажемся. Я закрываю глаза. В темноте под веками — все та же пустота. Но теперь в ней есть что-то еще. Страх. Ожидание. И где-то очень глубоко — слабый, едва заметный свет. Тот, что пробивается сквозь трещину. Тот, что, может быть, когда-нибудь станет мной.