Дисфория

Проходит неделя. Состояние мое вроде как обычно — можно сказать, не лучше и не хуже. Просто обычно. Но может, если только на долю процента оно улучшилось… Неделя была достаточно продуктивной. Я сидела за монтажом, помогала ребятам со съемками, также в свободное время по большей части старалась уделить время своей любимой истории. Древняя Греция, как всегда, была моей отдушиной — там всё понятно, там всё по полочкам. В отличие от моей собственной головы. Когда уже наконец наступили выходные, я сидела у себя в комнате, а точнее — валялась на кровати, прикрыв глаза, как бы перезагружая свой организм. Это чувство — когда ты просто лежишь и позволяешь мыслям течь, не пытаясь их контролировать. Иногда это помогает. Иногда нет. Словно по наитию, Дима подошел к моей комнате и тихонько постучал, а потом замер у двери, ожидая ответа. Он хотел увидеть меня, просто поговорить или даже посмотреть, как я работаю, но в то же время, почему-то, было немного боязно. Он сделал вдох, положил руку на дверную ручку и чуть надавил… Услышав звук открывающейся двери, я приоткрыла один глаз, устремив взгляд в сторону. Дверь еле-еле приоткрывается, и в тусклый свет из коридора чуть проникает в мою комнату. За ней стоит Дима со слегка растерянным выражением лица, словно он сам удивился своим поступкам. Он стоит на пороге, внимательно глядя на меня. — Можно? — Привет. Можно… Отвечаю я, слегка напрягая мышцы, но тут же расслабляясь и тихо выдыхая, глядя на него. Он медленно заходит в комнату, тихо прикрывая за собой дверь. Дима стоит, не зная, что делать дальше, и выглядит немного потерянно. Это забавно — видеть его таким. Обычно он уверен в себе, знает, что сказать, как пошутить. А сейчас мнется на пороге, как подросток. Он делает несколько робких шагов ко мне, словно пробуя почву. — Всё нормально? Ночь спокойно спала? — Да, всё нормально. Я слегка зеваю, а затем снова смотрю на него. Он кивает, делая еще шаг вперед. Его взгляд скользит по моему лицу, словно он что-то ищет, но не может найти того, чего хочет. — Просто... Не мог уснуть. Он стоит неподалеку от кровати и не решается подойти ближе. Его взгляд чуть скользит в сторону окна: — Осень уже за окном. — Ага, самое серое время года… Бормочу я, слегка хмыкнув. К осени я относилась нейтрально, но как будто я больше не любила это время года. Раньше мне нравилось, как пахнет мокрыми листьями, как город становится тише. А теперь осень только напоминает мне, что всё вокруг умирает. Или делает вид. Он чуть хмыкает, делает крошечный шаг еще ближе ко мне: — Не любишь осень? Его голос звучит тихо, но моя кожа словно покрывается мурашками от этого звука. Дима стоит совсем рядом, всё также не решаясь сесть или прикоснуться ко мне, но его руки явно хотят этого. Я замечаю, как он сжимает и разжимает пальцы, будто сдерживается. — Наверное. Я пожимаю плечами, принимая сидячее положение. Он еще на миг колеблется, глядя мне в глаза, а затем всё-таки садится на край кровати, чуть повернув голову ко мне: — А что именно ты не любишь в осени? Осторожно, как-то неуверенно его рука ложится на мою ногу, слегка поглаживая ее сквозь ткань штанов. Это движение такое... привычное? Будто он делает это каждый день. Хотя нет. Он просто ищет контакт. Тоже, наверное, устал от этой серости. — Слякоть, пасмурная погода, ветер. Говорю я, тихо выдыхая. Такие погодные условия были мрачны для меня, видимо, как и я сама. Он чуть сильнее сжимает руку на моей ноге, а кончиками пальцев другой проводит по моему бедру, словно пробуя территорию на прочность: — Хм, в чем-то ты права. Но есть и приятная сторона. Он делает паузу, чуть наклоняясь, и его горячее дыхание оседает на моей ключице. — Например... — Какая? Я слегка хмурюсь, глядя на него. Он ухмыляется, его глаза чуть темнеют: — Ну... Например, сейчас. Его рука медленно поднимается по моей ноге, а пальцы впиваются в ткань штанов. Дима всё еще смотрит мне прямо в лицо: — Осень — самое подходящее время для греха. — Дурак. Я слегка ударила его по плечу, отсаживаясь дальше. Он резко смеется, хватает меня за запястье и тянет обратно к себе: — Да ну? А кто тогда неделю назад так разошелся про педерастию? Его пальцы сжимаются чуть сильнее, а взгляд становится вызывающим. Дима явно наслаждается ситуацией. — Это другое! И вообще… я тебе уже сказала, что Сударь вынудил меня это сказать! Я сложила руки у груди, стараясь выглядеть серьезной. Но уголки губ предательски тянутся вверх. Он чуть усмехается, внимательно глядя на меня. Дима медленно тянет меня на себя, заставляя лечь на кровать: — Ага, конечно. Всё Сударь виноват. Он нависает надо мной, положив руку на мое бедро, не сводя с меня взгляда: — Кто-то пытается оправдаться... — А кто-то сейчас домогается! Я нахмурилась вновь, глядя на него. Он резко замирает, его глаза на секунду расширяются, а потом он с силой откидывается назад: — Что?! Да ты вообще... Дима проводит рукой по лицу, словно не веря своим ушам. Его щеки краснеют: — Ты серьезно? Я всего лишь хотел поговорить! Его голос звучит уже не так уверенно. Ага, попался. — Ну-ну, а это тогда что? Я обвожу пространство рядом с собой, где он как раз нависал надо мной. Он смотрит себе под ноги, не решается посмотреть на меня. Его щеки ярко-алые, как у малолетнего мальчишки, которого поймали на чем-то постыдном. Дима делает большой вдох и, наконец, осмеливается взглянуть на меня: — Это... Это случайность. Я вскидываю брови, глядя на его профиль, качая головой. Дима, в свою очередь, чуть хмыкает, старается держать себя спокойно, но в его глазах читается смущение: — Ну... Может, чуть больше, чем случайность. Его руки все еще держат меня за бедра, немного сжимаясь. Я чувствую это сквозь ткань. И это странное, непривычное ощущение — чужое тепло так близко. — Руки убери. Коротко и с легкой перчинкой в голосе сказала я. Он резко убирает руки, как будто его обожгло. Дима отстраняется еще дальше, садясь на край кровати и проводя ладонью по лицу: — Ладно... Прости. Его голос звучит сдавленно. Он больше не смотрит мне в глаза. Я выдыхаю, проведя рукой по лицу, думая о том, что вот, вроде взрослый мужик, а ведет себя как не пойми кто! Ну захотел близости — так иди в клуб или закажи себе уже, в конце концов, девушку для развлечений… проще говоря, шлюху. Но почему-то эта мысль вызывает не злость, а странную горечь. Я не хочу думать об этом. Лучше вообще не думать. Повисает неловкая тишина. Дима сидит, уставившись в пол, а я смотрю на его склоненную голову и чувствую, как между нами снова натягивается та самая нить — тонкая, хрупкая, готовая порваться в любой момент. — Я пойду, наверное, — тихо говорит он, не поднимая глаз. — Извини, что ворвался. — Да ничего, — отвечаю я, и мой голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Всё нормально. Он кивает, поднимается с кровати и направляется к двери. На пороге задерживается на секунду, будто хочет что-то сказать, но в итоге просто выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Я остаюсь одна. Смотрю на закрытую дверь, слушаю удаляющиеся шаги и не понимаю, что чувствую. Пустота. Серая, привычная пустота. Но где-то на дне этой пустоты — маленькая точка, которая колет изнутри. Досада? Сожаление? Не знаю. И знать не хочу. --- Чуть позже я решила пойти прогуляться. Нужно было выйти из этих четырех стен, вдохнуть свежего воздуха, проветрить голову от всех этих неловкостей и невысказанных слов. Идя по улице, я вдыхала этот, казалось, свежий воздух после дождя, немного обходя лужи. Город после дождя всегда казался мне другим — чистым, обновленным, будто и у него есть шанс начать заново. Ночь совсем распустила свои темные крылья. Небо заволокла пелена низких серых туч. От офиса, где я живу, можно было видеть небольшую аллею, ведущую в парк. За городом тихо шумела река. Ночь была полна ночных звуков города — где-то лаяла собака, шуршали шины по мокрому асфальту, ветер шелестел оставшимися листьями. Я шла медленно, позволяя себе просто быть. Не думать о Диме, не думать о том сером, что живет внутри. Просто идти и дышать. Холодный воздух обжигал легкие, но это было приятно — чувствовать хоть что-то. Вдруг… Я слышу звук шагов, доносящийся из-за спины. Я настораживаюсь и иду дальше, немного ускоряя шаг. Может, показалось? Вокруг много людей, кто-то просто идет в ту же сторону. Но преследователь делает то же самое, и мое сердце начинает биться быстрее. Я ускоряюсь еще. Шаги за спиной тоже ускоряются. Моя интуиция подсказывает, что за мной кто-то следует. Шаг того человека становится таким же быстрым и тяжелым, словно он преследует добычу. Я всё еще могу слышать звуки города в отдалении, но за спиной это… нечто — преследование, которое становится ближе с каждой секундой. — «Блять, неужели опять…» — думаю я. Это вновь те люди, которые преследовали меня два месяца назад. Те, от которых я убегала где-то в лесу, запыхавшаяся, грязная, напуганная. И кажется, это снова они… Люди, которые помнят про долг моего гребаного отца. Сердце ухает в пятки. Я перехожу на быстрый шаг, почти бег. Вокруг никого. Парк, аллея, фонари тускло светят сквозь мокрые ветки. И шаги. Все ближе. Шаги становятся всё ближе. Кто бы там ни преследовал меня, он словно знал, куда я направлюсь, как будто ждал именно этого момента… Вдруг… Он хватает меня за рукав. Сердце чуть не вырывается из грудной клетки. Я пытаюсь крикнуть, но сильная ладонь сразу зажимает мне рот, не давая этого сделать. Я пытаюсь отбиться, пока сердце долбит в ушах, а паника накрывает с головой. Ноги подкашиваются. Воздуха не хватает. Мир сужается до одной точки — страх, руки, холодная ладонь на моем лице. Но мои попытки ничего не дают. Я слишком ослаблена, а человек, схвативший меня, слишком силен. Он удерживает меня на месте своей железной хваткой, не позволяя освободиться. Сильно сжимая мой рот ладонью, он вдруг наклоняется к моему уху: — Не кричи. — Отпустите меня! Сквозь руку мужчины кричу я, тяжело дыша. Голос срывается, в нем — паника, которую я не могу скрыть. Ладонь сильнее надавливает на мой рот, не позволяя кричать. Мужчина держит меня сильно, он буквально вжимает меня в свое тело, а второй рукой удерживает мои запястья за спиной. Я чувствую запах дорогого парфюма и сигарет. И этот запах — он знакомый. От него тошнит. — Чшш… Спокойнее. Не ори. Меня сажают в машину, а все тот же мужчина удерживает меня в том же положении. Дверь захлопывается с глухим звуком, отрезая меня от улицы, от людей, от всего. Машина резко трогается с места, и я чувствую, как ее колеса наезжают на лужи. Внутри салона пахнет кожей сидений и сигаретным дымом. Этот запах смешивается с моим собственным страхом, и меня мутит. Мужчина всё еще держит меня в железной хватке. Его ладонь закрывает мой рот, а второй рукой он удерживает мои запястья так сильно, что кости ноют от боли: — Сиди смирно. Я тяжело дышу, смотря вокруг себя на все, сердце будто вот-вот выпрыгнет из груди. Я сглатываю, но во рту пересохло. Где мы? Куда меня везут? Что со мной сделают? Машина резко сворачивает в темный переулок, и двигатель глушится. Вокруг тишина — только мое тяжелое дыхание и легкий стук колес по лужам. Тишина. Это хуже всего — эта тишина, в которой никто не услышит, если я закричу. Мужчина наконец убирает ладонь с моего рта, но его рука тут же обвивается вокруг шеи: — Ты знаешь… зачем ты здесь? — Его голос звучит спокойно, почти вежливо. Это спокойствие пугает больше, чем крик. — Из-за отца… Говорю я, а голос слегка дрожит, пока я смотрю на этого мужчину в маске. Я пытаюсь держаться, но пальцы трясутся, и он это видит. Мужчина медленно снимает маску. Под ней оказывается лицо, которое я не раз видела в кошмарах — острые скулы, холодные глаза и шрам через губу. Теперь я вспоминаю. Его зовут… Как его зовут? Я не помню имени, только это лицо. Лицо из тех ночей, когда отец исчезал, а потом появлялся с синяками и сбитыми костяшками. — Наконец-то догадалась. — Он хрипло смеется. — Твой отец грязная крыса. И… ты расплатишься за него. Его пальцы слегка сжимают мою шею сильнее. Я чувствую, как перекрывается дыхание. Не до конца, но достаточно, чтобы в голове запульсировала тревога. — Как думаешь… сколько он должен?.. — Я не знаю… но… но явно много… Говорю я заикаясь, слегка отползая назад на сиденье. Спина упирается в дверь. Дальше некуда. Он резко дергает меня назад к себе, не позволяя уйти. Его пальцы сильнее сжимают мое горло, заставляя задохнуться. В глазах темнеет. Я хватаю ртом воздух, но его не хватает. — Он должен нам… много. Его лицо вдруг оказывается так близко, а дыхание опаляет мою кожу. Я чувствую запах табака и чего-то еще — металлического, острого. Страха. Моего страха. — Триста тысяч. Долларов. Он отпускает мое горло, и я делаю судорожный вдох, давясь воздухом, кашляя, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза от боли и удушья. — Твой папаша был должен нам триста тысяч. А сейчас он сам бегает от нас… И теперь… Он замолкает, в упор глядя на меня. В его глазах — холодный расчет. Ни капли жалости. Ни капли сомнения. — Ты будешь отрабатывать. — Как? — шепчу я, хотя уже знаю ответ. Боюсь его знать. Он усмехается. Этой усмешкой — всей, от шрама на губе до ледяных глаз — он говорит мне всё, что я боюсь услышать. — Увидишь. Машина снова заводится. Я смотрю в окно на убегающую назад улицу и понимаю, что точка невозврата пройдена. Там, в офисе, остался Дима. Осталась моя комната, мои книги по истории, моя серая, безопасная рутина. Осталась та жизнь, где я могла делать вид, что всё нормально. Сейчас — другая жизнь. Та, в которой расплачиваются за чужие грехи. Та, о которой я читала в древних трагедиях, никогда не думая, что однажды окажусь внутри. Снаружи моросит дождь. По стеклу стекают капли, размывая фонари, размывая мир, размывая меня. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, кто я. Полина. Семнадцать лет. Русые волосы. Серо-голубые глаза. Девочка, которая любила историю и не любила осень. Но сейчас мне кажется, что это была не я. Что это был кто-то другой. А я — просто ошибка, которую наконец-то нашли и теперь будут исправлять. Это чувство накрывает с новой силой. Я не ощущаю своего тела. Не чувствую рук, которые лежат на коленях, ног, которые еще минуту назад бежали по мокрой аллее. Я не чувствую ничего, кроме этого ледяного, липкого ужаса, который въедается в каждую клетку. Кто я? Девочка, которую похищают из-за долгов отца? Или просто вещь, которую можно забрать, пересчитать, использовать? Я не знаю. Я никогда не знала. Машина уносит меня в ночь, и вместе с ней уносится последний шанс остаться той Полиной, которую я так старательно строила последние семнадцать лет. Трещина в маске разлетается вдребезги. Но под ней — не я. Под ней — ничего.