Ошибка от первого лица

— Ты чего не спишь? — голос отца без приветствия, глуховатый, с шумом где-то на заднем плане. Уилл услышал, как на кухне щёлкнул включённый чайник, а следом зашуршала упаковка. — У тебя там уже третий час. — Всё нормально, пап. Пап, у тебя и так повышенный сахар. Перестань есть эти печенья. Он стряхнул пепел мимо банки, поправил съехавший стилус. — Ладно, — отец отхлебнул чего-то, судя по звуку чай. — Сессию сдал? — Сдал. Без пересдач, как и всегда. — Молодец, хоть что-то. — Всё хорошо, пап. Уилл посмотрел на планшет. Майк ждал на лестнице. Информатор в капюшоне застыл без лица. — Я ещё немного поработаю и поеду в путешествие. — Какое путешествие? — С Генри на фестиваль. Он даже билеты купил. — Генри, значит, — протянул он наконец. — Это который с длинными волосами? — Нет, у Генри короткие. Это Маттео с длинными. — А, — отец помолчал. — И часто он тебе билеты покупает? — В первый раз. Говорит, мне надо отдохнуть. Голос отца прозвучал больше как усмешка. — Слушай, я в ваших делах не разбираюсь. Только смотрю я на это и думаю. — О чём? — А о том, что Карлтон твой был такой же. Помнишь, как ты приехал тогда, светился весь? «Пап, он такой, он меня понял». Уилл замер. Сигарета застыла в пальцах. — Он харизмой брал, — продолжал отец. — Напором. Я ж видел, как он к нам приезжал. А потом он раз — и всё. Выгнал с квартиры как ненужный хлам. — Пап. — Что пап? Я правду говорю. Ты тогда месяц ходил никакой. Не звонил, на связь не выходил. Уилл сжал телефон сильнее. — А Генри этот, — отец помолчал, видимо, дожевал печенье, — он-то другой? Он постоянно осыпает меня вниманием и заботой. Знаешь, слишком много всего. — Слишком? — отец усмехнулся, но беззлобно.— Это как? — Не знаю. Как будто… — Уилл замолчал, подбирая слова. — Как будто если человек так старается, значит, он чего-то ждёт. А я не знаю, смогу ли отдать. — М-да, — отец вздохнул. — Карлтон твой брал, а этот даёт. И тебя это пугает. — Не пугает. — Пугает, сын. Я тебя знаю. Ты когда чего-то не понимаешь, ты в комиксы свои уходишь или в учёбу. А сейчас ты, судя по голосу, в комиксы. Уилл не нашёлся, что ответить. — Смотри, — отец отодвинул чашку, скрипнул стулом. — Я в ваших там делах не советчик. Только одно скажу: человек, который тебе билеты покупает и настаивает, чтобы ты отдохнул, он или влюблён, или дурак. — Пап. — А ты ему хоть спасибо сказал? — Сказал. — И на фестиваль поедешь? — Поеду. Наверное. — Ну и правильно. Отец помолчал. — А то сидишь там, в своем Чикаго, рисуешь ночами, ешь непонятно что. Я твои наброски потом посмотрю, кстати. Мать просила. — Правда? — Правда. Говорит, красиво стало. А я, если честно, тоже интересуюсь. Не всё же мне на твои старые комиксы смотреть. Уилл усмехнулся. Получилось слабо, но всё же. — Скину, пап. — Скинь. И спать ложись. А то будешь как в прошлый раз, с температурой и с этими своими рисунками. — Не буду. — Ага, не буду. Давай, не засиживайся. — Спокойной ночи, пап. Он сбросил звонок и уставился на планшет. Мысли о Генри и Карлтоне смешались с дымом, повисли где-то под потолком, и он понял, что не договорил отцу, не смог или не захотел не имело разницы. Потому что правда была простой и от этого ещё более неудобной. Генри ему не нравился. Не то чтобы Генри был плохим, хороший друг, заботливый и внимательный, из тех, кто помнит, какой кофе ты пьёшь, подвозит после поздних пар, и никогда не лезет с расспросами. После Карлтона Генри стал ещё настойчивее, ещё заботливее, будто пытался зашить дыру, которую Карлтон оставил в Уилле своим уходом. Но Уилл не любил его. Генри был не для него. Слишком мягкий, слишком правильный, он знал, что тот скажет, прежде чем тот откроет рот, знал, как тот будет смотреть и переживать. С другими мужчинами, которые попадались ему после расставания, всё было проще: случайные встречи, ни к чему не обязывающие разговоры, ничего, что требовало чего-то серьезного. А Генри требовал. Своей заботой он ждал чего-то, и Уилл это понимал. Ему не нравился Генри. Но вся выделенность среди других, память на мелочи, забота с требованием поесть и выспаться, билеты, которые покупались не глядя на цену. Нравилось чувствовать себя нужным, важным, тем, ради кого стараются, даже если сам он не был готов стараться в ответ. Это было неправильно. Нельзя принимать чужую любовь, если не можешь дать свою — это то, за что себя ненавидишь, когда остаёшься один в три часа ночи с догорающей сигаретой. Но Уилл был так измотан, что просто не мог отказаться от тепла. Даже если оно было не тем, что ему нужно. Даже если оно принадлежало не тому, кого он хотел бы видеть рядом. Он хотел, чтобы его любили. Он не хотел любить в ответ. Уилл вспомнил, как всё начиналось. Школа, бесконечные часы, потраченные на фанатские комиксы про чужих героев, которые никто не покупал и не замечал. Он рисовал в перерывах между уроками и ночью. Родители тогда смотрели на него с тревогой, учителя с осуждением. Он тратил на это времени в разы больше, чем зарабатывал, а точнее вообще ничего не зарабатывал. Учился параллельно кое-как, главное было не бегать на пересдачи и не вылететь. А потом он решился на свой собственный комикс. Сюжет родился из какой-то телепередачи, которую он смотрел с друзьями, у Майка умерла сестра Нэнси. Следствие выдало вердикт, что это было самоубийство, но Майк не поверил. Он поступил в тот же университет, где училась Нэнси, поселился в том же общежитии и начал расследовать её смерть. Уилл не планировал ничего грандиозного, просто историю о парне, который отказывается смиряться. Как ни странно, это сработало. Комикс взлетел, хоть и не сразу. Сначала пара подписчиков, десяток лайков под каждой главой. Потом один из популярных блогеров сделал обзор, и за одну ночь аудитория выросла в сотни раз. Издательство само написало, предложило контракт, и Уилл, не веря своему счастью, подписал его, даже не дочитав мелкий шрифт. Полтора года он просыпался с этим комиксом и засыпал с ним, рисовал между парами и очередями за кофе. Полтора года издательство ставило жёсткие сроки, а теперь агентство поджимало ещё сильнее. И он просто хотел убить главного героя, и наконец выдохнуть. Он затянулся, выпустил дым и вернулся к работе. Уилл набросал фигуру в капюшоне,  без лица и имени, персонаж чисто на одну сцену. Только вот когда он поднял глаза на готовый разворот, ему показалось, что Майк смотрит иначе. Не так, как он его рисовал мгновение назад. Взгляд стал тяжелее, брови сошлись чуть ближе к переносице, которую Уилл не прописывал. Словно персонаж нахмурился сам, без участия стилуса. Уилл моргнул, протеревши мокрые глаза. «Показалось. Просто усталость», — решил он. Он продолжал рисовать, пока сигарета не догорела до самого фильтра, ощутимо обжигая пальцы. Веки тяжелели, но он держался. Ещё пару фреймов. Он не заметил, как закрыл глаза, как он стоял на лестнице. Холодный бетон под ногами ощущался каждой клеточкой, ржавые перила противно скрипнули, когда Уилл неосознанно опёрся на них ладонью. Уилл узнал это место сразу. Он рисовал его сотни раз. Лестница общежития университета. Та самая, где Майк должен был встретиться с информатором. Он повернул голову. И увидел Майка. В комиксе Майк был линией, тысячами штрихов, слоями цвета, наложенными друг на друга, обретая очертания. Он знал это лицо лучше, чем своё собственное, взъерошенные вечно нахмуренные брови и сжатые губы, будто он готов начать спорить. Он рисовал Майка почти полтора года. Знал, что  ресницы растут вниз и чуть в стороны из-за этого они постоянно путаются на внешних уголках глаз, и Майку приходится чаще моргать, так же что брови посажены так близко, что почти сходятся у переносицы. Ему не надо просматривать старые референсы, чтобы нарисовать его лицо. Но сейчас он стоял на лестнице, и Майк был не линией. Свет от тусклой лампы падал на его лицо, и первое, что бросилось в глаза — россыпь веснушек. Уилл никогда их не рисовал. В комиксе у Майка была чистая, бледная кожа, но здесь, на скулах, на переносице, и слегка на лбу и подбородке рассыпалась целая поляна мелких тёмных точек, почти незаметных в тени. Уилл вдруг понял, что если бы знал, что с веснушками Майк выглядит именно так, он бы прорисовывал их каждую главу. Волосы падали на лоб чёлкой, которую Уилл прописал ещё в последнем классе школы и потом не решился менять. Она всем полюбилась, и он оставил её как есть, хотя понимал, что в реальности такая чёлка — катастрофа. И сейчас, здесь, она жила своей жизнью, путалась и вилась, и Майк то и дело встряхивал головой, чтобы убрать её, но она возвращалась. Майк встряхивал головой, откидывая чёлку, — небрежно, быстро, будто это была привычка, въевшаяся за годы. Как он прищуривался, когда смотрел на Уилла. — Ты кто? — спросил Майк. В комиксе Уилл всегда представлял его голос низким, какой должен быть у героя, который расследует смерть сестры и не боится идти против системы. Но когда Майк открыл рот, голос оказался мягче. Намного мягче, почти нежным, с какой-то подростковой неуверенностью, которая никак не вязалась с его хмурыми бровями. Холодный ветер сквозняка пробежал по лестнице, и Уилл почувствовал, как рукав его собственной куртки трётся о запястье. Всё было настоящим, влажный после недавней уборки то ли дождя бетон лестничной клетки слеплял подошву, и Майк, ожидающий ответа. Уилл вдохнул через рот. Нужно было собраться, понять, что происходит, но мозг отказывался работать. Перед ним стоял персонаж, которого он сам придумал, и этот персонаж был пугающе реальным. — Я… — Уилл сглотнул, заставляя себя говорить. — Какого черта? Эти слова были самыми разумными и сдержанными, что смогли прийти ему в голову. — Странно, — протянул Майк медленно. Он замолчал, и Уилл понял: сейчас случится что-то, чего не было в сценарии. Майк сделал шаг. Уилл попятился, но спиной сразу упёрся в перила. Майк схватил его за руку. Пальцы оказались совсем не такими, какими Уилл представлял их, выводя линии. Он дёрнулся, но Майк только сильнее сжал запястье, развернул его и толкнул к стене. Майк прижал его двумя руками за плечи, вдавив в холодную штукатурку, и навис сверху так близко, что Уилл чувствовал его дыхание на лице. Уилл почувствовал запах, когда Майк шагнул вперёд. Какой-то обычный мужской одеколон, который берут первым, на который не хочется тратить время, выбирая в магазине. Дешевый, чуть горьковатый, с нотками апельсиновой корки, который смешивался с запахом старой куртки и чем-то ещё, может быть, кофе, который пили часа три назад. И от этого запаха у Уилла закружилась голова сильнее, чем от всего остального  потому что это был запах не персонажа, а человека. Человека, который живёт своей жизнью, спит, ест, забывает поесть, выбирает одеколон в магазине, потому что на него не жалко денег, и пахнет им, когда выходит из дома. — Что с тобой? — голос Майка стал тише, но от этого только опаснее. — Играться вздумал? Ты узнал, что я ищу информацию, и не ожидал, что я приду? Уилл смотрел в его глаза. В них не было ни капли той картонной управляемости, которую он давал своим персонажам. Майк был абсолютно живым. Он вёл себя так, как вёл бы себя реальный человек, которого пытаются обмануть. И это было самым страшным. — Я знаю кое-что, — выдохнул Уилл. Голос дрожал, но он заставил себя не отводить взгляд. Он просто ответит то, что планировал прописать информатору. — Она искала информацию на преподавателя Баумана. Пальцы Майка впились в его плечи ещё сильнее. Уилл почувствовал, как ногти вдавливаются в ткань куртки. — Зачем? — спросил Майк почти шёпотом. — Не знаю. Майк ещё несколько секунд смотрел на него, всматриваясь в лицо, пытаясь выловить ложь. Не найдя, медленно разжал пальцы. — Уходи, — сказал он тихо. Уилл не стал ждать, когда он повторит. Он развернулся и побежал вниз по лестнице, перескакивая через три ступеньки, сжимая перила мокрыми от пота ладонями. Где-то над головой хлопнула дверь, и он всё бежал, пока не отсчитал три лестничных пролёта. И на последней ступеньке, когда нога уже не нашла опоры, он резко провалился в пустоту. Уилл открыл глаза за столом. Планшет беспрерывно горелом блеклым светом. На часах без пяти четыре. Сигарета догорела в банке, оставив чёрную полосу на металле.  Он медленно поднял руку и коснулся плеча. Больно, ровно настольно, чтобы понять, что это не сон.  Он взял планшет. На экране мигало уведомление: «Новая глава опубликована.». — Что? — прошептал он. — Я ничего не отправлял. Он открыл файл и пролистал до того места, где остановился. Страницы вовсе не те, что он сам рисовал. Вместо безымянного информатора в капюшоне на лестнице стоял он. Кто-то переписал историю, втянув автора в сюжет. Пальцы задрожали, и он продолжил листать. На рисунках Майк разговаривал с ним, произносил реплику про Мюррея, потом резко хватал за руку, толкал к стене и прижимал — рисунки предавали происходящее до мелочей. Но на этой странице глава не заканчивалась. Майк шёл по коридору общежития. В конце главы он вынул из кармана куртки потёртый кошелёк с выцветшей монограммой «Д. Б.». Этот кошелёк он рисовал всего один раз, много глав назад. Кошелёк Джонатана, бывшего парня Нэнси. Они расстались всего за пару дней до её смерти. Майк открыл кошелёк. На внутренней стороне, в потёртом пластиковом окошке, была фотография. Уилл никогда не рисовал эту фотографию. Глаза уставшие, с синяками под ними, потёртая джинсовая куртка. Укуренный фрик, которого полиция повязала бы ещё до выяснения обстоятельств. Самый очевидный подозреваемый в мире, и при этом самый безобидный человек на свете. Просто внешность у него дурацкая, к тому же и куртка одна на все времена. А рядом парень, обнимающий Джонатана за плечи, прижавшийся к нему ближе, с лёгкой улыбкой на губах. Это был Уилл. Невозможно было себя не узнать, это точно был он. С родинкой над губой и прилизанными волосами, хоть сейчас он так уже и не ходит. Последняя панель главы была простой. Майк стоял посреди коридора, сжимая в руке раскрытый кошелёк, и смотрел прямо перед собой. Его губы были приоткрыты, и в облачке диалога было написано всего три слова: — Кто же ты? Уилл начал листать все свои главы. Он перелистывал страницу за страницей, вглядываясь в каждую панель, проверяя каждую реплику. Сердце барабанило, пальцы дрожали, но он не мог остановиться, пока не пролистал всё — от первой главы до предпоследней. Всё было на месте. Ничего не изменилось. Кроме новой главы, где он заснул. Он вернулся к финалу. Пальцы сами потянулись к кнопке удаления. Он нажал. Ничего не произошло. Нажал ещё раз, с силой, словно можно было продавить экран. Стилус скрипнул по стеклу, но изображение осталось. Тогда он выделил всю страницу целиком — команда удалить, дважды подтвердил. Экран моргнул, перезагрузился, и та же панель открывалась снова. Глава не удалялась. Он открыл комментарии. Читатели не просто приняли нового персонажа, они его полюбили. Они писали теории, придумывали ему имя, обсуждали, как он связан с Джонатаном.