Час, когда тьма породила свет

Три недели спустя после объявления войны Война, которую предрекали старейшины, наконец пришла. Не как гром среди ясного неба — слишком долго к ней готовились, слишком много было предзнаменований, — а как неизбежный оползень, который невозможно остановить, можно только пережить. На севере земли ордена Нефритового Дракона горели. Отряды Сянлю, одетые в зелёное, словно ядовитая трава, выползали из своих укреплений и наносили удары там, где их меньше всего ждали. Деревни, которые веками платили дань Нефритовому Дракону, превращались в пепелища. Адепты, не успевшие эвакуировать мирных жителей, погибали, прикрывая отступление. — Они не берут пленных, — сказал Шэньюань Лунцзюнь, когда очередной гонец принёс вести о падении ещё одного форпоста. — Они убивают всех. Тянь Ху Юэчжу стоял у окна, глядя на горные вершины, где ещё недавно было спокойно. — Цзютун Шэцзюнь не нужны пленные. Ему нужна земля. Пустая, выжженная, покорная. — Мы не можем защитить все границы сразу, — вмешался Юйчэнь. Его зелёные глаза покраснели от недосыпа — последние дни он проводил на ногах, разбирая донесения, отправляя отряды, пытаясь заткнуть дыры, которые Сянлю пробивали в их обороне. — Наши силы растянуты. Если они ударят в центр… — Они ударят, — перебил его Шэньюань Лунцзюнь. — Вопрос не в том, ударят ли они. Вопрос в том, когда. Тянь Ху Юэчжу повернулся к карте, разложенной на столе. — Мои разведчики донесли, что Цзютун Шэцзюнь стягивает войска к перевалу Трёх Пиков. Если он захватит его, то откроет себе прямой путь к нашим столицам. — Перевал Трёх Пиков можно удерживать горсткой людей, — заметил Юйчэнь. — Там узкий проход между скалами. Если мы отправим туда отряд… — Мы отправим, — сказал Шэньюань Лунцзюнь. — Ты возглавишь его. Юйчэнь кивнул. Он уже привык к тому, что отец отправлял его в самые опасные места. Это было не жестокостью — это было доверием. — Возьми с собой лучших, — добавил Тянь Ху Юэчжу. — И возвращайся живым. Юйчэнь коротко поклонился и вышел. Его шаги эхом разнеслись по пустому коридору. Шэньюань Лунцзюнь смотрел ему вслед, и в его жёлтых глазах, обычно непроницаемых, мелькнуло что-то, похожее на страх. — Ты боишься за него, — сказал Тянь Ху Юэчжу. — Он моя кровь, — ответил Шэньюань Лунцзюнь. — Конечно, я боюсь. Но война не спрашивает, боишься ты или нет. — Она спрашивает только одно, — Тянь Ху Юэчжу вернулся к карте. — Кто умрёт следующим. Тем временем в ордене Сянлю Бинчжун стоял на коленях в главном зале. Его тело ныло после очередного «испытания» — так они называли задания, которые давали ему. Убить. Запугать. Сломить. Каждый раз он возвращался с новыми шрамами и новыми воспоминаниями, которые хотел забыть. Цзютун Шэцзюнь сидел на своём троне из костей и чёрного дерева, и его жёлтые глаза, с вертикальными зрачками, изучали Бинчжуна, как охотник изучает загнанного зверя. — Ты хорошо служил нам, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём слышалось удовольствие. — Но я чувствую, что ты всё ещё колеблешься. Бинчжун не поднял головы. — Я делаю всё, что вы приказываете, господин. — Делаешь. Но не сердцем. Ты убиваешь, но в твоих глазах нет радости. Ты выполняешь приказы, но в твоей душе всё ещё теплится надежда, что однажды ты вернёшься к своим. Бинчжун молчал. Потому что это была правда. Цзютун Шэцзюнь поднялся с трона и медленно спустился к нему. Его зелёные одежды шелестели по каменному полу, как змеиная кожа. — Знаешь, в чём твоя проблема, Шэнь Бинчжун? — спросил он, останавливаясь перед ним. — Ты всё ещё считаешь себя хорошим человеком, который делает плохие вещи. Но это не так. Ты уже стал плохим. Ты просто не хочешь этого признавать. Бинчжун поднял голову. Его шоколадные глаза встретились с жёлтыми змеиными. — А вы считаете себя хорошим? Цзютун Шэцзюнь усмехнулся. — Я не считаю себя ни хорошим, ни плохим. Я считаю себя единственным, кто видит правду. Мир заклинателей прогнил. Слабые правят сильными, потому что у них есть «традиции» и «честь». Но честь — это всего лишь оправдание для тех, кто боится брать то, что хочет. Он наклонился ближе. — У тебя есть то, чего ты хочешь, Бинчжун? Ты когда-нибудь задумывался об этом? Бинчжун замер. — Я… я хочу защитить брата. — Ты уже не можешь его защитить, — отрезал Цзютун Шэцзюнь. — Он слаб. Он обуза. Он тянет тебя назад. Посмотри правде в глаза: без него ты был бы свободен. Бинчжун хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко, в самой тёмной уголке его души, он знал, что Цзютун Шэцзюнь прав. Комната Усяня Усянь сидел на кровати, обхватив колени руками. За окном уже который день шёл дождь — холодный, нудный, пронизывающий до костей. Ему не разрешали выходить. Ему не разрешали говорить с братом наедине. Его держали в этой роскошной клетке, как дорогую птицу, которая забыла, как летать. Дверь открылась. Вошёл Бинчжун. — Ты выглядишь усталым, — сказал Усянь, глядя на его бледное лицо. — Я выгляжу так, как себя чувствую, — ответил Бинчжун, садясь на стул у двери. Он не подошёл ближе. В последнее время он всегда держал дистанцию. — Что они заставили тебя сделать сегодня? — Не спрашивай. — Я хочу знать. — Я сказал, не спрашивай! — Бинчжун ударил кулаком по столу, и чашка с чаем подскочила, расплескав горячую жидкость. Усянь вздрогнул. Не от удара — от того, что увидел в глазах брата. Там была не только усталость. Там был гнев. И что-то ещё, чего он не мог понять. — Брат, — тихо сказал Усянь, — что с тобой происходит? — Со мной ничего не происходит, — Бинчжун отвернулся. — Со мной всё в порядке. — Ты врёшь. Я знаю тебя с детства. Ты всегда врал, когда что-то было не так. — А ты всегда лез не в свои дела! — Бинчжун вскочил на ноги. — Ты думаешь, что знаешь меня? Думаешь, что понимаешь, что я чувствую? — Тогда объясни! — Усянь тоже встал. — Скажи мне, что происходит! Я твой брат! Я не враг тебе! — Может быть, враг, — прошептал Бинчжун, и в этом шёпоте было столько горечи, что Усянь замер. — Что?.. — Ничего, — Бинчжун покачал головой. — Забудь. Я просто устал. Он направился к двери. — Брат, — окликнул его Усянь. — Помнишь, что ты обещал мне? В ту ночь, когда мы только встретились? Ты сказал, что мы всегда будем вместе. Ты сказал, что никто и ничто не разлучит нас. Бинчжун замер, не оборачиваясь. — Я помню, — сказал он тихо. — Это всё ещё правда? Долгое молчание. Усянь смотрел на спину брата, на его чёрные волосы, стянутые той самой лентой, с которой он был найден. Он ждал ответа, как приговорённый ждёт помилования. — Я не знаю, — сказал наконец Бинчжун и вышел. Усянь остался один. Он опустился на кровать, и слёзы, которые он сдерживал так долго, наконец потекли по его щекам. — Я не знаю, — повторил он шёпотом. — Как можно не знать? Лагерь союзных сил. Перевал Трёх Пиков Юйчэнь стоял на вершине скалы, глядя вниз на узкий проход, где вот-вот должны были появиться войска Сянлю. Ветер трепал его чёрные волосы, собранные в высокий хвост, и серебряная заколка в форме драконьего когтя тускло блестела в свете утренней зари. — Они уже близко, — сказал один из адептов, подходя сзади. — Разведчики видели их знамёна в двух ли отсюда. — Сколько их? — спросил Юйчэнь, не оборачиваясь. — Не меньше пяти сотен. Возможно, больше. Юйчэнь стиснул зубы. У него было всего двести адептов. Но перевал можно было удерживать — в этом была их единственная надежда. — Мы не дадим им пройти, — сказал он. — Приготовьтесь. Адепты зашевелились, занимая позиции. Лучники спрятались за камнями, мечники встали в первые ряды, заклинатели активировали защитные печати. Первые зелёные одежды появились на горизонте, словно волна ядовитой травы, наступающая на беззащитное поле. — Огонь! — скомандовал Юйчэнь, и стрелы полетели вниз, в самую гущу врага. Битва началась. Она была жестокой. Сянлю не жалели ни себя, ни других. Они лезли вперёд, не обращая внимания на потери, их глаза горели фанатичным огнём, и каждый павший тут же заменялся двумя новыми. Юйчэнь сражался как одержимый. Его меч чертил в воздухе светящиеся дуги, и каждый его удар находил цель. Но врагов было слишком много. Один за другим падали его адепты, и он слышал их крики, но не мог помочь — нужно было держать оборону. К вечеру перевал всё ещё был в их руках. Но половина отряда погибла. Юйчэнь стоял среди тел, тяжело дыша. Его зелёные глаза были красными от крови и усталости. — Они вернутся, — сказал он своим людям. — Завтра. Но мы всё ещё здесь. И мы не уйдём. Орден Сянлю. Три дня спустя Бинчжун стоял перед дверью комнаты Усяня, не решаясь войти. Его рука зависла над ручкой, но он не мог заставить себя постучать. Воспоминания нахлынули внезапно, как удар под дых. Они сидят в маленькой комнатке приюта, и Усянь, только что пришедший с улицы, испуганно жмётся к стене. Бинчжун протягивает ему красную ленту. — Держи. Чтобы волосы не лезли в лицо. И чтобы… чтобы знал, что теперь ты не один. Усянь принимает ленту дрожащими пальцами, сжимает её в кулаке так крепко, что костяшки белеют. — Спасибо, — шепчет он. — Брат. Бинчжун закрыл глаза. В груди что-то разрывалось — то ли сердце, то ли последняя нить, связывающая его с тем, кем он был раньше. Он вошёл. Усянь сидел на подоконнике, глядя на дождь. Он не обернулся. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Откуда? — Потому что ты всегда приходишь, когда тебе плохо. Бинчжун сел на край кровати. Они не смотрели друг на друга. — Мне всегда плохо, — сказал Бинчжун. — Последние недели… месяцы… я не помню, когда мне было хорошо в последний раз. — Я помню, — ответил Усянь. — В приюте. Когда Ань Цыэнь пекла баоцзы на праздник. Ты тогда улыбался. По-настоящему. Бинчжун горько усмехнулся. — Это было так давно. Как будто не со мной. — Ань Цыэнь до сих пор ждёт нас, — сказал Усянь. — Она верит, что мы вернёмся. Я тоже верил. — А теперь? Усянь повернулся. В его серых глазах, цвета грозовой тучи, стояли слёзы. — Теперь я не знаю. Ты стал другим, брат. Я смотрю на тебя и не узнаю. — Я не стал другим, — сказал Бинчжун. — Я стал тем, кем должен был стать. Мир изменился. Мы изменились. — Мир не меняет людей, — Усянь покачал головой. — Люди сами себя меняют. — Ты думаешь, у меня был выбор? — Выбор есть всегда. Ты просто боишься его сделать. Бинчжун встал. Его глаза горели — не тем огнём, что прежде, а холодным, злым. — Ты всегда был таким, Усянь. Ты всегда думал, что знаешь лучше. Что ты умнее. Что ты талантливее. Что тебе всё даётся легче, а я должен стоять рядом и радоваться за тебя. — Я никогда так не думал! — Думал! — крикнул Бинчжун. — Всегда думал! И я знал это. Знал, что ты лучше. Что все любят тебя больше. Что Ань Цыэнь смотрит на тебя с гордостью, а на меня — с жалостью. Что в ордене ты был лучшим, а я — просто твоим молчаливым братом, который умеет только рубить мечом. Усянь смотрел на него широко открытыми глазами. — Брат… я не знал… — Конечно, не знал, — Бинчжун усмехнулся. — Потому что ты никогда не смотрел на меня. Ты смотрел только на себя. Он замолчал. Тяжело дыша. В комнате повисла тишина — такая плотная, что её можно было резать ножом. — Прости, — прошептал Усянь. — Я… я не хотел… — Не извиняйся, — Бинчжун отвернулся. — Всё равно уже ничего не исправить. Он вышел, хлопнув дверью. Усянь остался один. Он сжал в руке красную ленту — ту самую, которую Бинчжун подарил ему в ту ночь. Она была почти истёртой, но он никогда не снимал её. — Я всё равно люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — Даже таким. Главный зал ордена Сянлю. Вечер того же дня. Бинчжуна вызвали к Цзютун Шэцзюню. На этот раз в зале был не только глава ордена, но и Мастер Юй, и ещё несколько старших адептов. — У нас есть для тебя новости, — сказал Цзютун Шэцзюнь, когда Бинчжун опустился на колени. — И хорошие, и плохие. С каких начать? Бинчжун поднял голову. — С плохих. — Твоя названная мать, Ань Цыэнь, жива, — сказал Цзютун Шэцзюнь. — Пока что. Наши люди следят за ней. И за приютом. Бинчжун побледнел. — Не трогайте их. — Всё зависит от тебя, — вмешался Мастер Юй. — Ты хорошо служил нам. Но ты всё ещё колеблешься. А колеблющихся мы не любим. — Что я должен сделать? Цзютун Шэцзюнь наклонился вперёд, и его жёлтые глаза впились в лицо Бинчжуна. — Ты знаешь ответ. Вэй Усянь. Он — твоя слабость. Он — твоя цепь. Пока он жив, ты никогда не будешь полностью нашим. Бинчжун опустил голову. — Я не могу убить брата. — Можешь, — сказал Цзютун Шэцзюнь. — Ты просто не хочешь. Но подумай, что ты получишь, если сделаешь это. Силу. Уважение. Место среди нас. И безопасность для Ань Цыэнь и её приюта. — А если я откажусь? — Тогда мы убьём всех, — просто ответил Цзютун Шэцзюнь. — Твоего брата. Ань Цыэнь. Каждого ребёнка в том жалком приюте. И тебя. Но сначала ты посмотришь, как они умирают. Тишина. Бинчжун смотрел в пол. Его руки дрожали. В голове билась одна мысль: «Усянь. Ань Цыэнь. Приют.» — У тебя есть три дня, — сказал Цзютун Шэцзюнь. — Подумай. И запомни: от твоего выбора зависят жизни многих. Бинчжун поднялся на ноги. Его шатало, но он заставил себя идти прямо. Выйдя из зала, он прислонился к холодной каменной стене и закрыл глаза. Перед его внутренним взором встали лица: Усянь, смеющийся в лесу; Ань Цыэнь, гладящая его по голове; дети в приюте, которые смотрели на него с надеждой. А потом — лица убитых им. Адепты, которые молили о пощаде. Их глаза, полные страха и непонимания. Он уже стал чудовищем. Может ли он стать ещё худшим? Та же ночь. Комната Усяня. Усянь не спал. Он сидел на кровати и смотрел на красную ленту, которую держал в руках. Она была почти истёртой, но он никогда не снимал её. «Если однажды ты вспомнишь, кем мы были… если однажды ты захочешь вернуться… не бойся. Я буду ждать. Где бы я ни был.» Слова, сказанные им несколько дней назад, эхом отдавались в голове. Он знал, что брат изменился. Он знал, что Бинчжун больше не тот мальчик, который подарил ему красную ленту. Но он всё равно верил — нет, не надеялся, а именно верил, — что где-то глубоко, под слоями боли, страха и злобы, всё ещё живёт тот, кого он называл братом. Дверь открылась. Бинчжун стоял на пороге, бледный, с красными глазами. — Ты не спишь, — сказал он. — Я почти не сплю, — ответил Усянь. — Слишком много мыслей. Бинчжун вошёл. Сел на край кровати. Долго молчал. — Усянь, — сказал он наконец, и голос его дрожал. — Что, если… что, если я не тот, кем ты меня считаешь? — Ты мой брат, — ответил Усянь. — Этого достаточно. — А если я сделаю что-то непоправимое? Если я стану тем, кого ты не сможешь простить? Усянь посмотрел на него. В его серых глазах, цвета грозовой тучи, не было страха. Только печаль. — Я уже простил тебя, — сказал он. — За всё, что ты сделал. И прощу за всё, что сделаешь. Потому что я знаю: ты делаешь это не со зла. Ты делаешь это, потому что боишься. Бинчжун закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. — Ты слишком хорош для этого мира, — прошептал он. — Слишком добр. Слишком доверчив. — Может быть, — Усянь слабо улыбнулся. — Но это единственное, что у меня осталось. Они сидели рядом, как в детстве, но между ними теперь была пропасть, которую ничто не могло заполнить. Бинчжун встал. — Мне нужно идти, — сказал он. — Брат, — окликнул его Усянь. — Что бы ни случилось… знай: я люблю тебя. И я не виню тебя. Бинчжун замер. Его рука на дверной ручке дрожала. — Я тоже тебя люблю, — сказал он и вышел. Усянь остался один. Он сжал в руке красную ленту, прижал её к груди и закрыл глаза. — Прощай, брат, — прошептал он. — Если это прощание.