Час, когда тьма породила свет

Се Лянь не знал, зачем он согласился прийти сюда снова. Гора Луаньцзан была местом, которое даже боги обходили стороной. Тьма здесь была слишком плотной, слишком живой, слишком… своей. Она не подчинялась чужакам. Она только наблюдала. И ждала. Но Безликий Бай был убедителен. Очень убедителен. — Там живёт мальчик, — сказал он, когда они в последний раз говорили в его дворце, среди теней и чёрного шёлка. — Он не такой, как другие. Он связан с тьмой так, как никто из ныне живущих. Я хочу, чтобы ты посмотрел на него. — Почему я? — спросил Се Лянь тогда. — Потому что ты не боишься тьмы, — ответил Бай. — Ты знаешь, что она не злая. Ты знаешь, что она просто другая. Он нуждается в том, кто поймёт его. Се Лянь не поверил Баю. Он никогда ему не верил. Но в его словах было что-то, что заставило его прийти. Любопытство? Жалость? Или просто тоска по чему-то новому, что могло бы отвлечь от бесконечных дней, проведённых в сборе рухляди и выслушивании насмешек? Он поднимался по склону медленно. Чёрные деревья шелестели листвой, хотя ветра не было. Вода в ручьях была тёмной, как расплавленный нефрит, и в ней отражалось небо без звёзд. Се Лянь не боялся. Он чувствовал — гора не желает ему зла. Она просто… смотрит. На вершине, у входа в пещеру, его встретил юноша. Лет пятнадцати-шестнадцати, с чёрными волосами, собранными в небрежный хвост, и серыми глазами, которые смотрели на мир с дерзостью и любопытством. На его поясе висел меч — простой железный клинок, явно выкованный своими руками. В волосах была вплетена красная лента — старая, почти истлевшая, но он, казалось, дорожил ею больше, чем оружием. — Ты, наверное, тот самый бог, о котором говорил Бай? — спросил юноша, скрестив руки на груди. — Се Лянь, верно? — Да, — ответил Се Лянь. — А ты, должно быть, Вэй Усянь. — Он самый, — усмехнулся юноша. — Ну что, заходи, что ли. Не стоять же нам тут весь день. Се Лянь вошёл в пещеру. Внутри было темно, но не страшно. Тьма здесь была тёплой, почти уютной. Она не давила, не пугала — она обнимала. В углу стояла циновка, на которой, видимо, спал Усянь. Рядом — несколько старых книг по заклинательству, самодельные талисманы, глиняная кружка. — Не дворец, конечно, — сказал Усянь, заметив его взгляд. — Но мне нравится. Здесь никто не лезет с нравоучениями. — Ты здесь один живёшь? — спросил Се Лянь. — Ну, не совсем один, — Усянь махнул рукой в сторону стен. — Тьма всегда со мной. Она разговаривает. Не словами, но… чувствами. Ты понимаешь? Се Лянь кивнул. Понимал. — Ты не боишься её? — спросил Усянь, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то уязвимое. — Все, кто узнают, боятся. Думают, что я какой-то демон. Что я проклят. — Я не боюсь, — сказал Се Лянь. — Я видел тьму с разных сторон. И ту, что спасает, и ту, что уничтожает. Всё зависит от того, кто ею пользуется. Усянь смотрел на него долго. Его серые глаза, цвета грозовой тучи, блестели в темноте. — Ты первый, кто так говорит, — сказал он наконец. — Даже Бай… он говорит, что тьма — это сила. Инструмент. А ты говоришь, что она просто есть. — Потому что это правда, — ответил Се Лянь. Они сидели у входа в пещеру и смотрели, как тьма танцует между чёрных деревьев. — Расскажи о себе, — сказал Усянь. — Бай говорил, что ты был наследным принцем. А теперь ты бог. Как так вышло? Се Лянь помолчал. Ему не нравилось говорить о прошлом. Но в глазах Усяня было не любопытство, а что-то другое. Желание понять. — Я был глупым, — сказал он наконец. — Думал, что могу спасти всех. Что моя доброта и упорство изменят мир. А мир изменил меня. — И что теперь? — спросил Усянь. — Теперь я собираю рухлядь, — усмехнулся Се Лянь. — И меня называют мусорным божеством. Усянь фыркнул. — Глупые они. Если ты прошёл через всё это и не сломался, ты не мусор. Ты — сталь. Се Лянь посмотрел на него удивлённо. — Ты странный, — сказал он. — Знаю, — улыбнулся Усянь. — Мне часто говорят. Усянь решил показать, на что способен. Он встал, вышел на площадку перед пещерой, поднял руку. Тьма послушно потянулась к нему, обвилась вокруг пальцев, засветилась алыми искрами. — Смотри, — сказал он. — Я могу управлять ей. Могу создать светлячка, могу сделать щит, могу… Он не договорил. Тьма вдруг дёрнулась, вырвалась из-под контроля, ударила в него обратной волной. Усянь пошатнулся, схватился за голову, зашипел от боли. — Осторожно, — Се Лянь подскочил к нему, схватил за запястье, направил свою светлую ци, чтобы стабилизировать энергию. — Ты слишком много хочешь показать. Не надо доказывать, что ты сильный. — Я не… — начал Усянь, но запнулся. Се Лянь не отпускал его руку. Его ци была тёплой, мягкой, совсем не такой, как у других заклинателей, которые боялись даже приближаться к Усяню. — Твоя тьма сильная, — сказал Се Лянь. — Но она как дикий конь. Если ты будешь дёргать поводья слишком сильно, она сбросит тебя. Нужно учиться доверять ей. — Я доверяю, — тихо сказал Усянь. — Не до конца, — ответил Се Лянь. — Ты боишься, что она причинит кому-то боль. Поэтому ты держишь её в узде. А она этого не любит. Усянь смотрел на него широко открытыми глазами. — Откуда ты знаешь? — Потому что я был таким же, — сказал Се Лянь. — Я боялся своей силы. Боялся, что причиню вред тем, кого люблю. И в итоге причинил. Он отпустил руку Усяня. Тьма успокоилась, свернулась клубком у ног юноши, как верный пёс. — Спасибо, — сказал Усянь. — Ты… ты не такой, как я думал. — А каким ты меня думал? — Не знаю. Высокомерным. Или жалким. А ты просто… человек. Се Лянь усмехнулся. — Спасибо. Наверное. Они снова сидели у входа в пещеру. Тьма успокоилась, только изредка вспыхивала алыми искрами в чёрных деревьях. — Покажи мне что-нибудь ещё, — попросил Се Лянь. Усянь помедлил. Потом достал из-за пазухи красную ленту. Она была старой, почти истлевшей, но он держал её так бережно, словно это было самое ценное, что у него есть. — Это единственное, что осталось от… от того времени, — сказал он. — Когда меня нашли. Мои приёмные родители говорили, что она была со мной. Завёрнутая в ту же ткань. Се Лянь посмотрел на ленту. В ней не было ничего особенного — кусок старой ткани, выцветший, с порванными краями. Но он чувствовал, что для Усяня она значила больше, чем любые сокровища. — Иногда, когда я смотрю на неё, в груди что-то болит, — сказал Усянь. — Как будто я потерял что-то очень важное. Как будто кто-то ждёт меня. Но я не помню кто. — Может быть, это память, — сказал Се Лянь. — О прошлой жизни. — Ты веришь в прошлые жизни? — Я верю во всё, — ответил Се Лянь. — Слишком много странного я видел, чтобы отрицать что-либо. Усянь сжал ленту в кулаке. — Я хочу знать, — сказал он. — Кто я. Откуда. Почему тьма выбрала меня. — Может быть, это не она выбрала тебя, — сказал Се Лянь. — Может быть, ты выбрал её. В другой жизни. Усянь посмотрел на него. В его серых глазах, цвета грозовой тучи, загоралась искра. — Ты странный, — сказал он. — Но мне нравится. — Мне тоже, — ответил Се Лянь. — Ты не похож на других. — Это хорошо или плохо? — Ещё не знаю, — усмехнулся Се Лянь. — Но мне интересно узнать. Солнце уже вставало, когда Се Лянь собрался уходить. — Ты вернёшься? — спросил Усянь, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на надежду. — Если ты хочешь, — ответил Се Лянь. — Хочу, — сказал Усянь. — Здесь… одиноко. Даже с тьмой. А ты не боишься. И не смотришь на меня как на чудовище. — Ты не чудовище, — сказал Се Лянь. — Ты просто человек, который родился не таким, как другие. Это не преступление. Усянь улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, без насмешки. — Тогда до встречи, Се Лянь. — До встречи, Вэй Усянь. Се Лянь спустился с горы, чувствуя на себе взгляд юноши. Тьма вокруг шелестела, провожала его, но не препятствовала. Он знал, что вернётся. Не потому, что Безликий Бай велел. А потому что там, на вершине, среди чёрных деревьев и алых искр, жил кто-то, кто нуждался в том, чтобы его просто поняли. И Се Лянь, который сам прошёл через одиночество, унижения и боль, не мог оставить его одного.