Час, когда тьма породила свет

Первые три дня в Облачных глубинах Усянь почти не просыпался. Он лежал на белых простынях, бледный, как сама ткань, и его дыхание было таким тихим, что иногда сиделки подходили проверить, дышит ли он вообще. Тьма вокруг него, обычно живая и подвижная, затихла, свернулась клубком где-то глубоко внутри, экономя силы. Се Лянь не отходил от него. Он спал на стуле, просыпался от каждого шороха, проверял повязки, поил Усяня травяными отварами, которые приносили целители. Лань Чжань приходил каждый день. Иногда утром, иногда вечером. Он садился на стул у окна и смотрел. Молча. Долго. — Ты не обязан здесь сидеть, — сказал ему однажды Се Лянь. Лань Чжань не ответил. — Он не умрёт, — добавил Се Лянь, глядя на его непроницаемое лицо. — Тьма внутри него сильнее, чем кажется. — Я знаю, — сказал Лань Чжань. — Тогда зачем ты приходишь? Лань Чжань помолчал. Потом ответил: — Он спас мне жизнь. Дважды. — Первый раз — когда закрыл тебя от демона, — кивнул Се Лянь. — А второй? — В лесу, — Лань Чжань посмотрел на бледное лицо Усяня. — До того, как мы встретились с вами. Была ещё одна тварь. Я не заметил её. Он… Он замолчал. — Он снова закрыл тебя, — закончил Се Лянь. — Мгм. — Он вообще часто бросается спасать тех, кто ему незнаком? Лань Чжань покачал головой. — Не знаю. — Я думаю, это просто его природа, — сказал Се Лянь. — Он не умеет проходить мимо. Лань Чжань снова посмотрел на Усяня. На его бледное лицо, на красную ленту, вплетённую в чёрные волосы, на худые руки, лежащие поверх одеяла. — Он глупый, — тихо сказал Лань Чжань. — Возможно, — согласился Се Лянь. — Но таких глупцов в этом мире не хватает. На четвёртый день Усянь открыл глаза и первым делом сказал: — Как же здесь скучно. Се Лянь, дремавший на стуле, вздрогнул и поднял голову. — Ты очнулся. — Ага, — Усянь попытался сесть, но простреливающая боль в груди вернула его на подушки. — Ай… чёрт. — Не двигайся, — сказал Лань Чжань. Он стоял у окна, скрестив руки на груди. Похоже, он был здесь уже давно. — Ты опять здесь? — удивился Усянь. — Ты вообще уходишь? — Ухожу. — А кажется, что нет. Лань Чжань не ответил. Усянь повернул голову к Се Ляню. — Сколько я спал? — Три дня. — Три дня? — Усянь округлил глаза. — И вы всё это время сидели здесь? — Не всё, — сказал Се Лянь. — Иногда я выходил поесть. — А он? — Усянь кивнул в сторону Лань Чжаня. — Не знаю, — усмехнулся Се Лянь. — Он не говорит. Усянь посмотрел на Лань Чжаня. Тот отвернулся к окну, но Усянь заметил, что его уши слегка порозовели. «Интересно», — подумал Усянь. Через несколько дней Усяню разрешили вставать. Это было и благословением, и проклятием. Благословением — потому что он ненавидел лежать в постели. Проклятием — потому что Облачные глубины оказались ещё более строгими, чем он себе представлял. Здесь было тихо. Слишком тихо. Адепты ходили бесшумно, говорили шёпотом, ели без единого звука. Даже вода в фонтанах, казалось, текла молча, боясь нарушить покой. — Это какое-то царство мёртвых, — пробормотал Усянь, сидя на ступенях одной из пагод. — Только мёртвые здесь веселее. — Не говори так, — сказал Се Лянь, сидя рядом. — Здесь просто… свои правила. — Свои правила — это не значит, что надо превращать жизнь в траурную церемонию, — фыркнул Усянь. — Вон, посмотри на того адепта. Он идёт так, будто у него на плече лежит груз в тысячу цзиней. — Может быть, у него действительно груз, — ответил Се Лянь. — Ты не знаешь его истории. — А ты? — Усянь повернулся к нему. — Ты знаешь? Се Лянь помолчал. — Я знаю, что каждый носит что-то своё, — сказал он наконец. — И иногда тишина — это единственный способ не рассыпаться. Усянь хотел возразить, но замер. В голосе Се Ляня было столько горечи, что он не решился шутить. — Ладно, — сказал он вместо этого. — Твоя взяла. Но я всё равно не понимаю, как они здесь живут. Нарушать правила Усянь начал почти сразу. В первый же день, когда ему разрешили вставать, он громко засмеялся на общей террасе. Адепты обернулись, на их лицах застыло изумление. Смех в Облачных глубинах был редкостью. Громкий — тем более. — Тише, — сказал один из старших адептов, подходя к нему. — Здесь не принято шуметь. — А что, звуки запрещены? — удивился Усянь. — Вы вообще дышите? — Мы соблюдаем порядок, — ответил адепт, и его голос стал холоднее. — А я не соблюдаю, — усмехнулся Усянь. — Ну и что мне теперь будет? Адепт посмотрел на него с явным раздражением, но ничего не сказал. Вместо этого он развернулся и ушёл. — Ты мог быть повежливее, — заметил Се Лянь, когда они остались одни. — А что, я должен ходить на цыпочках и бояться чихнуть? — возмутился Усянь. — Я не в храме, в конце концов. — Ты в гостях, — сказал Се Лянь. — И они могли бы выгнать тебя. — Не выгонят, — уверенно ответил Усянь. — Почему ты так думаешь? — Потому что Лань Чжань не позволит, — улыбнулся Усянь. Се Лянь посмотрел на него с удивлением. — Вы так близко познакомились? — Не знаю, — Усянь пожал плечами. — Но он каждый день приходит. Сидит молча. Смотрит. Это что-то да значит. — Может быть, он просто проверяет, не умер ли ты, — сказал Се Лянь. — Тоже возможно, — усмехнулся Усянь. — Но тогда зачем краснеть? Се Лянь не нашёлся, что ответить. Лань Чжань действительно приходил каждый день. Но он не сидел молча. Он делал замечания. — Ты не должен сидеть на ступенях, — сказал он однажды, застав Усяня на том же месте. — Почему? — спросил Усянь. — Это неуважение к пагоде. — Пагоде всё равно, — отмахнулся Усянь. — Она каменная. — Это неуважение к тем, кто здесь молится. — А они здесь молятся? Я никого не видел. Лань Чжань нахмурился. — Правила существуют не просто так. — А зачем они существуют? — Усянь поднял на него глаза. — Чтобы делать всех одинаковыми? Чтобы никто не выделялся? Чтобы не было слышно ни смеха, ни крика, ни жизни? — Чтобы был порядок, — ответил Лань Чжань. — Порядок ради порядка? — Усянь покачал головой. — Это называется тирания, Лань Чжань. Лань Чжань замолчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Усянь заметил, как напряглись его плечи. — Ты слишком много говоришь, — сказал Лань Чжань. — А ты слишком мало, — ответил Усянь. — Мы друг друга стоим. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Лань Чжань развернулся и ушёл. — Он обиделся? — спросил Усянь у Се Ляня, который сидел в тени и делал вид, что не слушает. — Не думаю, — ответил Се Лянь. — Скорее, задумался. На следующий день Усянь нарушил следующее правило. Он ел на ходу. Адепты Гусу Лань ели молча, сидя за длинными столами, и никогда — никогда! — не брали еду с собой. Усянь, который не привык к таким церемониям, сунул баоцзы в рукав и вышел из столовой, жуя на ходу. Его перехватил старший адепт. — Это запрещено, — сказал он, глядя на Усяня с нескрываемым неодобрением. — Что именно? — спросил Усянь, прожевав кусок. — Еда вне столовой. — А где написано, что нельзя? — В правилах. — Я не видел правил. — Они были высечены на камне у входа. — Я не умею читать по камням, — усмехнулся Усянь. Адепт побледнел от злости. — Ты нарочно всё это делаешь? — А вы нарочно делаете жизнь такой скучной? — парировал Усянь. Их разговор прервал Лань Чжань. Он появился из-за угла, как будто специально ждал этого момента. — В чём дело? — спросил он. — Этот… этот человек нарушает правила, — сказал адепт, указывая на Усяня. — Он ест на ходу. Он смеётся в неположенных местах. Он… — Я понял, — перебил Лань Чжань. — Можешь идти. Адепт поклонился и ушёл, бросив на Усяня ещё один недовольный взгляд. Усянь и Лань Чжань остались вдвоём. — Ты нарочно? — спросил Лань Чжань. — Возможно, — сказал Усянь. — А что, если да? — Тогда я попрошу тебя уважать наши обычаи. — А если я не могу? — Почему? — Потому что я вырос не здесь, — ответил Усянь. — Я вырос на горе, где не было правил. Где тьма была единственным законом. А потом я жил на улице, где выживал как мог. А потом — снова на горе. И знаешь, что я понял? — Что? — Что правила — это хорошо, когда они защищают слабых. Но ваши правила… они защищают только ваш покой. А покой — это не жизнь. Лань Чжань смотрел на него долго. В его глазах, цвета осеннего неба, было что-то, что Усянь не мог прочитать. — Ты странный, — сказал Лань Чжань. — Мне уже говорили, — усмехнулся Усянь. — Но ты тоже странный. И это, наверное, почему мы до сих пор разговариваем, а не разбежались в разные стороны. Лань Чжань не ответил. Но он не ушёл. И это было ответом. Се Лянь чувствовал себя лишним. Он видел, как Усянь и Лань Чжань смотрят друг на друга, как их разговоры становятся длиннее, а паузы — короче. Он видел, как Лань Чжань краснеет, когда Усянь говорит что-то дерзкое, и как Усянь замолкает, когда Лань Чжань отвечает чем-то неожиданно тёплым. Он не завидовал. Он радовался. Усянь заслужил кого-то, кто будет рядом. Кто не боится его тьмы. Кто видит в нём не чудовище, а человека. Но он чувствовал, что его присутствие постепенно становится лишним. — Мне скоро уходить, — сказал он однажды вечером, когда они сидели в комнате Усяня. — Куда? — удивился Усянь. — По делам, — ответил Се Лянь. — У меня есть свои… обязательства. — Ты про те штуки, которые собираешь? — Да, — усмехнулся Се Лянь. — Пришло время проверить, не растащили ли их птицы. Усянь хотел рассмеяться, но осекся. В голосе Се Ляня была грусть, которую трудно было скрыть. — Ты вернёшься? — спросил он. — Конечно, — ответил Се Лянь. — Я обещал. — А если я не захочу оставаться здесь? — Тогда я найду тебя, где бы ты ни был, — сказал Се Лянь. — Мы же друзья. Усянь посмотрел на него. В его серых глазах, цвета грозовой тучи, блеснуло что-то влажное. — Спасибо, Се Лянь, — сказал он. — За всё. — Не за что, — ответил Се Лянь. — Ты бы сделал то же самое. Они обнялись. Неловко, по-мужски, но искренне. На следующее утро Се Лянь ушёл. Без него стало тише. И тишина эта была другой — не той, что царила в Облачных глубинах, а той, что поселяется в груди, когда рядом нет того, кто понимает тебя без слов. Усянь сидел на ступенях пагоды и смотрел на облака. — Ты скучаешь по нему, — сказал Лань Чжань, садясь рядом. Нарушая правила. Потому что адептам не полагалось сидеть на ступенях. — Откуда ты знаешь? — спросил Усянь, не оборачиваясь. — По глазам. Усянь усмехнулся. — Ты тоже скучаешь? — Нет, — ответил Лань Чжань. — Я его почти не знал. — А меня знаешь? Лань Чжань помолчал. — Наверное, нет, — сказал он. — Но хотел бы. Усянь повернулся к нему. В глазах Лань Чжаня не было привычного холода. Было что-то другое. Тёплое. Робкое. Неуверенное. — Ты странный, Лань Чжань, — сказал Усянь. — Ты уже говорил. — И повторю ещё раз, — улыбнулся Усянь. — Но мне это нравится. Прошло ещё несколько дней. Рана Усяня почти зажила. Врачи сказали, что он может покинуть Облачные глубины в любой момент. Но Усянь не уходил. Он просыпался по утрам, шёл на террасу, дразнил адептов, нарушал правила, улыбался Лань Чжаню, когда тот делал ему замечания. Жил. Дышал. Был. Лань Чжань заметил, что он не торопится уходить. — Ты можешь остаться, — сказал он однажды вечером. Они снова сидели на ступенях. Нарушая правила. — Правда? — удивился Усянь. — Ты ещё не полностью здоров, — сказал Лань Чжань, не глядя на него. — Нужно долечиться. — Это единственная причина? Лань Чжань промолчал. Но его уши снова порозовели. Усянь улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Останусь. Но только если ты прекратишь делать мне замечания каждые пять минут. — Не могу, — ответил Лань Чжань. — Это моя обязанность. — Тогда хотя бы улыбайся, когда делаешь их, — усмехнулся Усянь. Лань Чжань посмотрел на него. — Я не умею улыбаться. — А я не умею соблюдать правила, — ответил Усянь. — Но мы же как-то уживаемся. Лань Чжань не ответил. Но уголки его губ снова дрогнули. И этого было достаточно.