Lumina aprinsă a casei

      Глухое и вязкое, прерываемое и нет. Звенящее, поющее, до. Без начала края, запаха осязания, тесноты и широты. И всё где и нигде, разрывающее поглощение.       Давят частицы, словно ничто да что весит. И ярко до жжения в кромешности это.       

«Ничто само ничтожит»,

— Мартин Хайдеггер.

(из работы «Что такое метафизика?»)

Его утверждение: Ничто не является итогом

какого-то отрицания, а ничтожение

— существо ничто.

                    Серость окружает крупные поселения и мелкие деревушки плотным кругом. Светило, которое могло бы рассеять эту тьму, уже давно зашло за далёкие поля, укрытые белым одеялом.       В одном из таких поселений, над который кружит вьюга, на высоком взгорке, где старые ивы спрятались от зимней тужи, стоит терем князя Светозара Игнатича. Белокаменный, узорчатый, с высоким резным крыльцом и частыми слюдяными оконцами, что горят на закате алым и золотым, словно перья Жар-птицы, примостившей отдохнуть на тесовую припорошённую кровлю. Хоромы – залюбуешься. Крепко рубленые, на совесть, чтобы и внукам, и правнукам было, где жить да добра наживать.       А внутри пахнет свежим мёдом, что заливают в бочки, янтарными пирогами с капустой, что уже доходят в печи, и ещё чем-то праздничным, тревожным – тем самым особым, что поселяется в доме накануне чего-то обширного. И всё это вместе с морозом щекочет ноздри и сбивает с толку дворовых псов: они беспокойно повиливают хвостами и таскаются за стряпухами, выпрашивая объедки.       Бабы же снуют по горнице, словно челноки в ткацком стане: взбивают перины пуховые, перетирают до блеска в очередной раз глиняные да деревянные миски, шушукаются по углам, изредка зевая взамен смеха в кулак.       Ещё днём в доме был шум да гам, да как же иначе, ежели боярин Светозар, раз уж гулять, так гулять вовсю ширь души, дочь единственную и ненаглядную замуж выдаёт.       Дочь ж тем времени сидит в светёлке своей, что под самой крышей, где пахнет сушёными травами и воском, и в окно даже не глядит. Не до того ей. Фату шьёт, да думами занята. Звать её Мареной, в честь Богини Смерти и Зимы, потому как родилась слишком уж синюшней, практически не дышала. Да стоило подрасти и превратиться в чудный бутон, так сталась подстать сказам об этой Богине. Тёмная коса толщиной в кулак и длиной до пят, глаза – два океана осенних, в которых отражается холодное небо, брови соболиные, дугой, а губы пышные, лёгкого морозца на щеках морозным днём оттенка. Писаная красавица, одним словом, которую днём с огнём не сыщешь.       Вот соседние князья да бояре засылают женихов чуть ли не каждый месяц. Но был бы кто по вкусу деве… Всё же знатной крови она, абсолютно спокойно и носом водит на неугодных ей. Да и, к слову, не из чего выбирать: то стары, суше поля после сенокоса под лучами Солнца, то глупы, что только и умеют на конях гарцевать, а то и вовсе рябы, словно вылезли во двор княжеских из тетеревиной норы на ближайшем лугу. Одним словом, не из чего. Было. Пока не пришло одно послание.       Боярский сын из-за леса, из-за дальней заставы, сам его писал с разрешения отца, поставившего свой очерк в самом низу березы. Статный, пригожий, с ямочкой на подбородке и взглядом честным, открытым, без хитрецы. Просил дозволения посвататься.       Марена его видела-то всего три раза в жизни: мельком на ярмарке, где он, не зная её рода, пряник медовый купил, на крестинах у тётки, где они за одним столом сидели, да стеснялись друг на друга взглянуть, лишь обменявшись ранее приветственными фразами. Да прошлым летом, когда он, проезжая мимо терема, остановился коня у колодца напоить. В рубахе льняной, с мокрыми после дороги и, наверное, скачек волосами, он вытаскивал полное ведро воды. Она подглядывала из-за створки окна, не решаясь на разговор. Тогда он показался ей таким родным, будто она его всю жизнь знала. Вот так, с трёх раз, и полюбила сие боярского сына из-за дальней заставы. Сердце-то не камень, не прикажешь стучать в желаемом темпе.       И сейчас Марена не могла не вспоминать об этих встречах и не грезить об их совместной жизни.       За окном сверкалось.       Завтра с утра – под венец, в церковь деревянную, что на том берегу.       Марена сидит на лавке, склонив голову над подвенечной фатой – кисеёй. Подбирая по размеру, она обшивает край речным жемчугом, мелкими бусинами, что матушка из-за болезни на грани между жизнью и смертью передала в кедровой шкатулке. Тихонько вздохнув, Марена вновь отводит взгляд на окно, заставленное ставнями, вслушивается в завывания снежного ветра и думает о том, что, будь покойная матушка жива, явно сейчас бы сидела рядом, сказывая про свои подготовки к свадьбе, и успокаивала её…       Всё ей чудится что-то в этот вечер. То ветка старая за окном скрипнет не так, как обычно, жалобно или поскребётся в ставни, то в печной трубе ветер завоет, будто живое мается, просясь наружу. Марена каждый такой раз откладывает шитьё и прикладывает руки к груди, прося Рода защитить её от переживаний. И это помогает. Правда, ненадолго. Волнения вновь подкатывают под сердце холодной волной, а тени ходят ходуном ещё сильнее.       — Маренушка! — звучит высокий женский голос, прежде чем в дверь просовывается круглая, румяная физиономия няньки Акулины. — Ты чего это, краса моя, в потёмках-то сидишь? Изведёшь очи-то. Ишь, лучина лишь горит. Дай-ка свечу зажгу.       — Не надо, няня, — тихо отвечает Марена, опуская на колени кисею. — Я так посижу… думается мне.       — Думы, — ворчит Акулина, шаркая валенками, но всё же берёт подсвечник и огонь на свечу. Затрепетавшее пламя освещает одрину тёплым, живым светом. — Замуж выходить – не думу думать, хорош ж жених. Завтра тебе, моя птаха сизокрылая, век воли не видать. Последнюю ночку девичью гуляй, не тоскуй.       Марена слабо улыбается, глядя на няньку, вдвое старше её. И она – единственный родной человек после смерти матери. Крепкая, надёжная, пахнущая луком, хлебом и ещё чем-то бесконечно домашним, уютным, от чего на душе становится теплее.       — Да полно тебе… Няня, а… страшно?       — Чего страшно-то? — не понимает Акулина, грузно присаживаясь на край лавки.       — Замужем, — шепчет Марена, глядя на огонёк свечи, что спустя время светит ровно, не дрожит. — Вдруг не уживёмся? Вдруг он не тот, кем кается на людях? Вдруг жизни мне не будет в его доме…       Акулина крякает, подаваясь вперёд и обнимая девушку за плечи широкой тяжёлой рукой, прижимая к себе.       — Ох, краса… Слушай меня, значица. Иван – добрый парень, это чувствуется, когда видела его. Смотрит на тебя, как на идола. А значит, не обидит. А коли что – ты ж боярская дочь, не какая-нибудь деваха с села. Завсегда за тобою родня город. И отец, и дядья с тётками, и мы, прислужники, за тебя любому глотку перервём. Не бойся, глупая. Всё образумится. Дай времени идти своим ходом. Да и я ж с тобой поеду, не боись.       Марена внемлет и прижимается щекой к мягкому нянькиному плечу, закрывая очи. И в тот же миг, за окном, ветка царапает по ставням в возникшей тишине шибко громко, словно нетерпеливый гость. Марена вздрагивает всем телом, выпрямляется и устремляет взор на брус, удостоверяясь в его прочности.       — Няня… А правду люди глаголят, что за рекою Заречной, за лечом Чёрным, где-то там, на одиноком холме, живёт…       — Замолчи, — перебивая, зажимая ей рот широкой ладонью, шикает Акулина. Движение её выходит быстрым, испуганным. Глаза в полумраке круглые, как у рыбы. Зло и одновременно испугано шепчет:       — Молчи, дура глупая! Не смей поминать его, а не то беду накликаешь на себя! Ночью-то! Накануне свадьбы-то! Несколько лет о себе не напоминал, пусть и дальше так будет.       Марена испуганно выворачивается из её хватки, имея возможность вдохнуть воздуха. Сердце колотится где-то у горла.       — Да полно тебе, няня. Сказки всё это, небылицы деревенские! Чтобы я, боярская дочь, да в выдумки верила? Не маленькая уж.       А сама иглу в жемчужину вставить не может.       — Сказки не сказки, а ты молчи, — Акулина торопливо бормочит что-то древнее, почти забытое. — Нечисто нынче вечером, ох, нечисто, свеча и тени тому подтверждение. Воздух сам не свой, тяжёлый, как перед грозой, хотя куда там, Мороз нынче господствует на земле… Чтоб из избы ни ногой сегодня! Я вниз пойду, пироги проверю, чтобы не пригорели, да с мужиками побалакаю. А ты дошивай быстрее да ложись спать. Утро вечера мудренее, не давай волнениям заполнить твоё сердце…       И уходит, зашаркав по лестнице валенками, оставив после себя запах лука и тревоги.       Стало страшнее. Марена сейчас совсем одна. Свеча и вправду горит неровно, пламя мечется из стороны в сторону, будто от сквозняка, хотя всё наглухо закрыто. Тени по углам пляшут, шевелятся, вытягиваются в странные и пугающие фигуры. Вот вроде бы сундук, а тень от него – как зверь притаившийся.       — Глупости, — шепчет себе под нос Марена, выдыхая и всё же продевая иглу через жемчужину. — Это всё волнения. Завтра я уеду отсюда. Все девки перед венчанием боятся…       Говорит, а руки всё равно подрагивают. Жемчужина, самая крпная, матово поблёскивающая, взятая не особо крепко, выпадает, подпрыгивая на столе, по которому после прокатывается, падая на пол с лёгким стуком, и катится куда-то под лавку.       — Чтоб тебя! — выдыхает Марена с досадой.       Пару мгновений она раздумывает лезть ли за ним, но всё же это жемчуг матушкин, дорогой, память, а такой нельзя терять и прямо сейчас именно эта бусинка гармонирует по размеру. Отложив вышивание, она слезает с лавки и опускается на колени. Поджав губы, немного боясь, решает просунуть в тёмное пространство только руку, не заглядывая. Пальцы шарят по холодным половицам, по пыли, нащупывают забытый клубок шерстяных ниток, старую тряпицу, щепку. Но не жемчужину. Как сквозь землю провалилась.       Наклонившись в другую сторону, она пальцами натыкается на что-то мягкое. И тёплое. И это тёплое шевелится.       Выйдя из ступора, Марена отдёргивает руку так резко, что падает с колен на пол, ударяясь спиной о ножку стола, а головой – о край. В глазах немного темнеет, но сквозь тупую боль она видит, как из-под лавки на неё смотрят два огонька. Глаза. Маленькие, блестящие, как бусинки. Потом ещё два. И ещё. Целая россыпь глаз в полумраке.       Мыши.       Но не те серые полёвки, что шуршат по подполам и таскают крошки. Эти крупные, с мохнатыми ушами, и глаза у них горят недобрым, красноватым огнём в отсветах мечущегося пламени свечи.       Марена замирает, боясь даже вдохнуть.       Мыши не убегают. Они не боятся. Сидят плотными рядами и смотрят на неё в упор, изредка моргая. Потом одна – самая большая, размером с добрую крысу – ведёт острым носом, шевелит длинными усами и… скалится жёлтыми частыми и острыми, как у щуки, клыками.       — Пошли вон! — выдыхает Марена осипшим от ужаса голосом, хватая со стола тяжёлый литой подсвечник. Свеча чудом не затухает, освещая. — Пошли вон, сказала!       Мыши не слушаются. Конечно, они же мыши. И меж тем они выползают наружу: из-под лавки, из-за тяжёлого сундука, из щелей в стенах, которых ещё минуту назад не было. Они лезут отовсюду. Серые, чёрные, бурые. Десятки. Сотни. Целая чёрная, шевелящаяся, пищащая волна живой плоти заливает пол, залезая на лавки, на стол, подбиралась к ногам, окружая.       Марена кричит, вылезая из-под стола. Крик тонкий, пронзительный, полный такого животного ужаса, что внизу, в гриднице, мужики разом роняют кружки с брагой.       Дверь распахивается в покои княжеской дочери с треском, в светёлку влетает запыхавшаяся Акулина. В руках у неё кочерга – тяжёлая, железная, из печи, что стоит в коридоре.       — Кого это ты, касатка моя… — начинает она и осекается. Видит.       Кочерга со звоном падает из рук, грохаясь на пол, чудом не придавив ногу. Акулина открывает рот, чтобы закричать, но крик не выходит – только сиплый, булькающий хрип из груди.       Мыши, замерев, смотрят на пришедшую секунду-две, а после продолжают наступать. Теперь они не просто сидят неподалёку, а надвигаются стеной, текут сплошным полотном с потолка по стенам вниз.       Одна из мышей прыгает Акулине на подол, цепляясь острыми зубами в плотную ткань сарафана, и повисает.       — А-а-а! Сгинь, нечистая! — визжит старуха не своим голосом, заметавшись по одрине, сбивая тварей руками, отшвыривая их от себя, и пробираясь так по шевелящемуся полу к барыне. — Беломор могущий, спаси! Спасите, люди добрые!       Марена кидается к няньке, хватает её за руку, тянет к двери. Но мыши облепляют стены, тянут свои лапки с перепонками к ним, загораживая путь к отступлению. Одна мышь, тяжёлая, мохнатая, вонючая, падает с потолка Марене на плечо, цепляясь коготками в ткань её сарафана.       Марена кричит так, что в гриднице у мужиков волосы встают дыбом, пока они бегут на выручку – уже слышен их топот.       А потом мыши глаголят. Тонкими, писклявыми, но на удивление отчётливыми голосами. Они говорят хором, перебивая друг друга, создавая жуткую, нестройную какофонию:       — Эта-а… Та самая… Та, что нам ну-жна…       — Краси-ивая… Гла-аза-а… Ко-оса-а…       — Хорошая-а…       — Годи-ится… В са-амый раз…       — Кто вы?! — кричит Марена в истерике, прижимаясь к Акулине, которая уже сползает по стенке, закатывая глаза и теряя сознание от ужаса. — Кто вас послал? Откуда вы?       Мыши хихикают. Тысячей крошечных, леденящих душу голосков.       — Мы-мы-мы… — шелестит, шуршит со всех сторон. — Мы хо-озяйские… Мы за то-обой при-ишли… Ве-ле-но…       И в тот же миг окно – крепкое, на дубовых ставнях с тяжёлыми засовами – с оглушительным треском распахивается само собой. Засовы вылетают, ставни ударяются о стены.       Тут же по ногам дует холодный ветер, ворвавшийся бесцеремонно в комнату вместе со снежинками. Но то был даже не зимний, а мёртвый, ледяной, промозглый, пахнущий золой, болотной гнилью и сырой могильной землёй воздух. Свеча гаснет в ту же секунду, погрузив покои в темноту – хоть глаз выколи. Полную, беспросветную тьму, которую еле-еле разгоняет лунный свет. И в этой густой, осязаемой темноте Марену подхватывают сотни маленьких, цепких лапок. Они цепляются в сарафан, в длинные волосы, хватают за руки, ноги, шею. Мыши сплетаются в живой, шевелящийся кокон. Они поднимают деву в воздух – лёгкую, обессиленную, потерявшую голос от крика.       — Батюшка… — успевает произнести Марена, прежде чем мыши застилают своими телами взор.       Акулина не слышит. Она лежит без памяти на полу, среди отступающего, утекающего в распахнутое окно шуршащего моря, которое уносит с собой в ночь княжескую дочь.       Всё произошло так быстро, что бегущие по лестнице мужики с топорами, рогатинами и зажжёнными лучинами, прибегают через мгновение. Бледный как полотно князь Светозар, видя чёрную тучу в раскрытом окне, за которым угомонилась вьюга, кричит дурным голосом, зовёт стражу, Беломора, великого Рода, хоть кого-нибудь, кто может помочь.       Только ветер тихонько отвечает, завывая в распахнутом окне, треплет остатки занавесок, да на подоконнике, одиноко поблёскивая в свете лучины, лежит маленькая круглая жемчужина. Та самая жемчужина.              Чёрная туча плывёт по воздуху над таким же чёрным лесом в тишине, прерываемом тонким надоедливого писка, шороха тысяч лапок и хлопанья перепончатых крыльев этой самой живой тучи. Летучие мыши, сплетшиеся в единый рой. И в самой сердцевине этой страшной тучи, в плотном коконе из мохнатых тел и цепких лапок, слабо бьётся девушка в разорванном сарафане. Марена. Она уже не кричит. Нет ни сил, ни голоса. Горло саднит. Всё тело дрожит от холода. Она смотрит вниз, в крохотные просветы между телами мышей, с ужасом понимая, что за горизонтом гаснет крошечный одинокий огонёк – огонёк её родного терема, её прежней жизни. В голове рождается нерадостное понимание того, что это может быть последний раз, когда она его видит…       Лес под ней чёрен и страшен. Деревья растут корявыми, скрюченными, будто в муках, переплетаясь голыми ветвями. Ни одного просвета, ни одной тропинки. Гнилые болота чавкают внизу, испуская зловонные пары.       До Марены доходит даже с зажатыми ушами тамошний вой – это голоса: стоны, хохот, плач, перемешанные в зловещую симфонию.       Чёрный лес. Владения того, кого не стоит даже мысленно упоминать, если отсутствует желание навлечь на себя беду.       Мыши несут её долго, Марена теряет счёт времени, то впадая в небытие, то приходя в себя от резкого толчка или особенно пронзительного писка рядом с ухом. Холод уже добрался до костей, что мышиное тело сейчас не кажется таким противным, согревая хотя бы немного. И всё же Морфей забирает её в своё Царство.       Глаза Морена открывает лениво и устало. Она смотрит перед собой и не может понять, где оказалась. Пока память услужливо не напоминает.       Встречает её тишина. И не та, что бывает в лесу или в чистом поле, когда ветер стихает и птицы замолкают перед дождём, здесь совсем другая – плотная, почти осязаемая. Она давит на уши, затекает в нос, в рот, в лёгкие, не даёт свободно дышать, обволакивает, как болотная трясина. Кажется, сам воздух здесь тяжёл, как ртуть, и каждое движение даётся с трудом.       Марена лежит на холодном каменном полу.       Она лежит ничком, щекой на пыльных плитах, и первое, что чувствует – запах. Сырость, плесень и ещё что-то сладковато-гнилостное, приторное, от чего подкатывает тошнота к горлу. Второе – боль. Каждая косточка ноет и гудит, будто её перетирали тяжёлыми жерновами, а потом собирали заново, но перепутали местами. Третье – страх. Глухой, липкий, он живёт где-то в животе, холодным комком, и медленно разрастается, заполняя собой всё тело, вытесняя мысли, волю, надежду.       Марена приподнимается на локтях, с трудом разлепляя шире веки и оглядываясь.       Зал, в котором она оказалась, огромен. Настолько, что сводчатый потолок теряется где-то в непроглядной тьме, не желая показываться. Стены сложены из грубого чёрного камня, неровного, кое-где покрытого зеленоватой слизью, будто замок стоял на морском дне. Вдоль стен тянутся тяжёлые железные кольца, в некоторых ещё болтаются обрывки цепей – похоже, когда-то здесь держали пленников. В углах громоздятся какие-то тюки, ящики, рассохшиеся бочки – склад ненужных вещей, забытых за ненадобностью.       Свет здесь почти отсутствует. Только один факел горит у дальнего входа, и пламя в нём странное, неестественное – синее, с чёрной сердцевиной, как глаз мертвеца. Оно не горит, совсем не даёт тепла, только освещает, и от этого жуткого света всё вокруг кажется ещё более мёртвым, неживым, нарисованным.       Мыши исчезли. Будто их и не было.       Марена осторожно присаживается, с трудом поджимая колени к груди, и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Сарафан разорван в нескольких местах, волосы растрепаны, на губе запекшаяся кровь – видать, прикусила, когда её хватали или когда летела в этой мышиной туче.       — Где я? — говорит она вслух, просто чтобы услышать свой голос, чтобы убедиться, что она ещё жива и это всё не сон перед перерождением.       Голос её звучит жалко, хрипло, как у раненного птенца, выпавшего из гнезда. Эхо же подхватывает его, несёт под высокие своды, кружа там и возвращая обратно насмешливым, издевательским шёпотом:       — Где-где... ы-ы-ы...       Тело от этого начинает дрожать крупной дрожью. Стук зубов напоминает о том, что хоть она и в помещении, но здесь почти так же холодно, как и на морозе за стенами этого неизвестного дома. Она зажимает рот холодной и дрожащей ладонью, чтобы не закричать.       — Бесполезно, — раздаётся сверху спокойно, даже равнодушно. — Здесь никто не услышит. А если и услышит – не придёт.       Марена вскидывает голову наверх так резко, что слышит хруст в шее.       Там, на узком балкончике, что опоясывает весь зал на высоте второго яруса, стоит человек. В слабом свете синего факела разглядеть его трудно – только тёмный длинный силуэт да горящие жёлтым, как у волка холодной зимней ночью, глаза.       Человек опирается на каменные перила и смотрит вниз. На неё.       — Вы… — начинает в беспамятстве Марена и осекается. Горло перехватывает спазмом.       — Я, — подтверждает силуэт. Голос по-прежнему спокойный, даже какой-то скучающий, будто он говорит о погоде. — Добро пожаловать в гости, красавица. Давно у меня таких… хм… гостей не было.       И стоит ему закончить тираду, как он тут же исчезает с балкона. Не уходит, не спускается по лестнице – растворяется во тьме, а через мгновение возникает внизу, в трёх шагах от Марены. Бесшумно, как тень. Отчего она всё-таки вскрикивает – коротко, испуганно, и отползает назад, пока не ударяется больно спиной о холодную стену.       Она видит его, прямо перед собой, отчётливо. Теперь она может разглядеть его, что сомнений не остаётся.       — Не шарахайся, — равнодушно бросает Он. — Я не кусаюсь. Обычно.       Кощей.       Она знает, что он должен быть страшным, ибо в детстве нянька Акулина рассказывала про него сказки, и в них его обрисовывали иссохшим стариком с костяным телом и злыми, горящими глазами. В церквях про него говорили как про исчадие ада, порождение тьмы, врага рода человеческого, дитя Чернобога.       На самом деле он… никакой.       Среднего роста, худощавый, субтильный. Одет в простой чёрный кафтан, без единого украшения, без золота, без самоцветов. Лицо бледное, но не мёртвенно бледное, как у покойника, а белокожее, будто он никогда в жизни не выходил на солнце. Волосы тёмные, длинные, собраны в хвост на затылке. Глаза – жёлтые, но не звериные, не горящие адским пламенем, а скорее янтарные, глубокие, с крапинками. И взгляд… усталый. Бесконечно, смертельно усталый, будто он смотрит на этот мир уже тысячу лет и всё ему притёрлось до зубного скрежета, до ломоты в костях.       Кощей же, в свою очередь, ответно разглядывает Марену и молчит. Долго, пристально, изучающе. Потом наклоняет голову чуть набок, прищуривается.       — Так это ты? — спрашивает он. — Красавица писаная? Дочка князя Светозара?       Марена не находит, что ответить. Только сжимается сильнее, вжимаясь в холодный камень спиной.       Кощей шагает ближе, присаживается на корточки перед ней, оказавшись на одном уровне, берёт за подбородок и вертит из стороны в сторону чужую голову. Жёлтые глаза скользят по её лицу, по растрёпанным волосам, по разорванному сарафану, по грязным, босым ногам. Он рассматривает её так, будто оценивает товар на ярмарке.       — М-да, — протягивает он, наконец. — Разочаровал меня князь Светозар. А я-то думал, у него дочь – писаная красавица, кровь с молоком, всё при ней, как в сказах глаголют. Ан нет.       Марена выдыхает, не веря своим ушам.       — Скучная ты, — продолжает Кощей, вставая и отряхивая колени от несуществующей пыли. — Лицо красивое, спору нет. А внутри – пустота. Глаза как плошки, а смотреть в них нечего. Ещё и трясёшься вся, как осиновый лист на ветру.       Марена смотрит на него не веря. Её только что похитили среди ночи, притащили в чёртов замок, бросили на холодный пол, а теперь… теперь говорят, что она скучная? Что она ему не нравится? Что она его разочаровала?       — Ты… — голос её дрожит, но не от страха, а от возмущения. — Ты зачем меня украл?!       Кощей пожимает плечами – просто, буднично, как если бы его спросили, зачем он вышел во двор подышать свежим воздухом.       — Мыши. Сказали, свадьба завтра, невеста красивая, жених пригожий, пир горой. Дай, думаю, развеюсь маленько. Княжну украду – женихи твои прискачут спасать, битва будет, кровь, кишки, веселье. А тут… — он машет рукой в её сторону с брезгливым выражением лица. — Тоска зелёная.       — Чего? — Марена окончательно перестаёт понимать происходящее. Мысли путаются, страх смешивается с диким недоумением.       Марена открывает рот, закрывает, снова открывает. Обида вдруг пересиливает страх, горячей волной ударяя в голову. А может, все чувства настолько тронули её разум, что тот отказывается оценивать обстановку, потеряв чувство страха и рассудок. Она вскакивает на ноги – колени предательски дрожат, но она заставляет себя стоять ровно, опираясь на стену позади, – и выпаливает на одном дыхании:       — Я не для развлечения твоего проклятого создана! Я боярская дочь, а не скоморох! Меня замуж выдают честь по чести! А ты!.. ты… Чудовище бездушное!       Кощей не реагирует. Даже бровью не ведёт, ни один мускул не вздрагивает на бледном лице.       — Чудовище, — повторяет он задумчиво, пробуя слово на вкус. — Слышал уже. Раз двести, наверное. Но что дальше?       — Отпусти меня! — требует Марена, сама не веря в то, что говорит, но остановиться уже не может. — Немедленно отпусти! Пока мой батюшка с дружиной не пришёл! Пока он не нагрянул! Они тебе покажут, чудовище, что и мокрого места от тебя не окажется! А замок твой сравняют с землёй!       — Нет, — отрезает Кощей спокойно, — не отпущу.       — Почему?..       — Я уже сказал, — он обводят взглядом мрачный зал. — Тысяча лет в этом замке, в этом лесу. А он, жених твой, за тобой приедет-то? Наверняка приедет, если не трус. Я хоть подерусь с кем-нибудь по-человечески, кости разомну. А то мыши одни дуры, да ведьмы местные захаживают, — он морщится, как от зубной боли. — Так что потерпишь пока. Не в темнице, не на цепи – и то хлеб. Цени.       Марена не верит своим ушам. Её украли среди ночи, сотнями мышей, через тёмный лес, в страшный замок не ради выкупа, не ради женитьбы, не ради жертвоприношения каким-то тёмным богам… Её украли ради того, чтобы развеять скуку и подраться с тем, кто придёт её спасать.       — Ты… ты умом тронутый, — выдыхает она, чувствуя, как к горлу подступает истерический смех, а глаза застилают слёзы.       — Возможно, — легко соглашается Кощей. — Тысяча лет абсолютного одиночества знаешь как на душу влияет? Вот и я не знаю. Проверить не на ком. Самому себе хворь не определишь.       Он щёлкает пальцами. Ничего не происходит несколько долгих и пугающих мгновений, но откуда-то из темноты, из-под сводов, вылетает одна из летучих мышей – старая, лупоглазая, с обгрызенным ухом. Повисает перед Кощеем, замахав кожистыми перепонками и часто-часто заморгав.       — Чего, хозяин, звал? — пищит она тоненько.       — Эту, — Кощей кивает на Марену, даже не глядя в её сторону, — в Восточную башню отведи. В красную одрину. Жить там пока будет.       Мышь округляет глазёнки и часто моргает:       — В красную одрину? Хозяин, там же… там же сто лет никто не жил! Там пылища, паутина, мыши-то наши и то не ходят! Там же…       — Я знаю, что там, — перебивает Кощей. — Приберётесь. К утру управитесь? — он смотрит на мышь в упор жёлтыми глазами.       — У-управимся, хозяин! — пищит та и исчезает, только шуршанье крыльев отзывается в пустых стенах.       Кощей снова поворачивается к Марене. В жёлтых глазах мелькает что-то – не интерес, нет, скорее лёгкое, мимолётное любопытство, как у старого кота, который наблюдает за мышью, но есть пока не хочет.       — Идти можешь? Мыши, правда, мелковаты для такого дела, но могут помочь, если должно попросить.       — Сама дойду, — бурчит Марена и тут же жалеет об этом. Ноги гудят и подкашиваются, в висках стучит, и каждый шаг отдаётся острой болью в затёкшем, измученном теле. Но показывать слабость перед этим… этим бессмертным… она не собирается. Ни за что.       — Храбрая, — замечает Кощей, чуть склоняя голову на бок. — Это хорошо. Храбрые дольше живут. Или умирают быстрее – как повезёт. За мной.       Он разворачивается и идёт к тому самому одиноко висящему на стене факелу с синим пламенем, даже не оглядываясь – уверенный, что она пойдёт следом. И Марена идёт. Потому что оставаться в этом страшном, промозглом зале одной ещё хуже, чем идти за самим Кощеем в неизвестность.              Восточная башня оказывается вполне… светлой. Марена ожидала увидеть пауков размером с добрый кулак, от которых по углам разбросана паутина, а ещё покрытую пылью мебель. Но красная одрина, которую, видимо, назвали так из-за цвета стен, оббитых некогда дорогим, а теперь же выцветшим и пыльным тёмно-бордовым сукном, – вполне уютно выглядит. По крайней мере, на первый взгляд.       Широкая кровать на точеных столбиках под тяжёлым серым от пыли и частично порванным балдахином. Массивный дубовый стол, резной, на львиных лапах, хранящий на себе – глиняный кувшин с водой и пустой миской. В углу одиноко стоит окованный почерневшей медью сундук. Камин – из серого камня, с чугунной решёткой – пусть и холоден, аккуратной поленницей дрова лежат рядом, будто кто-то заготовил их совсем недавно, если бы не слой пыли       Мыши суется по всей комнате, снуют туда-сюда, как муравьи в разорённом муравейнике, смахивая пыль крыльями и хвостами. Одни мыши тащат в зубах тряпки, другие – ворошат постель, выбивая половики. Самая мелкая из них отчаянно пытается протащить через комнату огромное павлинье перо, но запутывается в нём и теперь отчаянно пищит, зовя на помощь.       Когда же переступившая порог Марена замечается одной из мышей, а именной той, что с обгрызенным ухом, то все тут же замирают на мгновение, переглядываясь своими бусинками-глазами.       — Сюда-а… — говорит она боярыне и, взяв за край сарафана, тянет за собой.       Кощей опирается на косяк двери плечом, скрещивая руки на груди, и наблюдает за всем происходящим.       — Пока здесь жить будешь, — говорит он. — По замку гулять не вздумай – заплутаешь в первый же час и сгинешь, и уже никто тебя не сможет найти. Коридоры замудрённые, меняются местами по собственному велению. Мыши будут носить еду и воду. Коли чего надобно будет – говори им. Ты здесь гостья. Незваная, но всё гостья.       — А если я всё-таки сбегу? — осмеливается спросить Марена, смотря в пол. До разума постепенно доходит осознание, что всё происходящее взаправду – тело слегка подрагивает уже не из-за холода, а обречённости.       Кощей тихо хмыкает, криво усмехаясь одним уголков губ, с прищуром, обнажив острый клык, совсем нечеловеческий. Марене даже не нужно поднимать взгляд – слышит и вдобавок чувствует усилившуюся нечистую ауру костяного хозяина чёрного замка.       — Осмелься, — тихо отвечает Кощей, но голос его пробирает до костей, доставая даже до потёмок до души, что тихий писк Марена не может сдержать. — Давно медведи да волки свежениной не лакомились…       Он ещё немного стоит на пороге, глядя хладно на боярыню, прежде чем развернуться и выйти из красной одрины. Дверь за ним закрывается сама тихо, медленно. Шаги стихают сразу.       Всё вокруг вновь обретает краски, звуки, жизнь, но пугающее ощущение после разговора остаётся осадком в груди. Марена стоит посреди комнаты, осмеливаясь всё же взглянуть на дверь. Босые ноги подкашиваются, и она падает на край кровати, поднимая целое облако пыли. Руки закрывают лицо.       Плакать не хочется отчего-то совсем. Слёзы где-то глубоко… Хочется одного – чтобы тот, кто придёт её спасать, оказался сильным и смелым. Чтобы это был Иван. Чтобы забрал её отсюда. Чтобы всё стало как прежде – терем, нянька Акулина, пироги с капустой, батюшка рядом, спокойная и понятная жизнь…       Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, зарождается странная и пугающая мысль, которую Марена, только почуяв её настроение, не желает выслушивать. Но она звучит, тихо, ясно… Так, как было прежде, уже не будет. Никогда. Что-то надломилось в эту ночь, неподвластное починки даже Сварогу…       

***

             Всю ночь и весь следующий день Марена почти не встаёт с кровати. Лежит, глядя в вверх, считая трещины на камне, слушая шуршания мышей. Еду взаправду приносят: когда закончили наводить порядок в одрине, и потом ещё утром, в полдень и вечером. Мыши таскают узелки с хлебом, сыром, сушёными яблоками, кувшинчики с водой. Всё свежее, ароматное и вкусное, но Марена ест через силу, только чтобы не умереть с голоду.       Ей страшно, она совершенно одна, тело потряхивает, хотя огонь в камине исправно выделяет тепло.       Мыши хоть её и боятся, шмыгают чуть что в щели, но постепенно привыкают, перестают шарахаться, задерживаются на столе, подоконнике, разглядывают её красными бусинками глаз.       Когда за окном опускается ночь, одна из летучих мышей – молодая, с белым пятнышком на грудке – забирается на кровать, усаживаясь на подушке, складывая лапки на узе и устремляя взгляд на Марену.       — Чего тебе? — спрашивает хрипло Марена.       — Скучно тебе, поди? — пищит серая мышь в ответ. Голосок у неё тоненький, любопытный, совсем не такой, как у старой лупоглазой мыши с обрезанным ухом.       — А тебе?..       — А мне никогда не скучно, — машет мышь ушами, вслушиваясь во всё происходящее вокруг, чего не может слышать человеческими ушами Марена. — Нас вон сколько, всегда есть с кем поболтать, да и работы по замку много. А ты одна. Давай я с тобой буду разговаривать?       Марена слабо улыбается, поудобнее укладываясь на постели.       — Как тебя звать?       — Шушей кличат, — представляется мышь. — А тебя – Марена, я знаю. Мы все знаем. Ты у нас диковинка.       — Почему же? — непонимающе спрашивает боярыня.       — Ну, много дней тута никого не было. А вот теперь ты тута. Живая, настоящая, красивая, — мышь стесняется, прикрывая мордочку лапкой с перепончатым крылом. — Я таких никогда не видела…       Марена присаживается, облокачиваясь спиной на изголовке и подтягивая колени к подбородку.       — А ты давно тут живёшь, Шуша?       — Я-то? Не очень. Всего три лета, — мышь морщит мордочку, вспоминая. — А моя бабушка – та сто лет уж живёт, старая, мудрая. А дедушка – так вообще двести, он ещё при старом хозяине был.       — При каком старом? — интересуется Марена.       Шуша прикусывает язычок, быстро заморгав.       — Ой, я не знаю, — тараторит она. — Хозяин же уже тыщу лет живёт. Ты не слушай. Я глупая ещё, путаю всё.       Марена прищуривается.       — Ну хорошо… А про нынешнего хозяина что скажешь?       Шуша ёрзает на подушке, уши интенсивно шевелятся в разные стороны.       — А что про него говорить? Хозяин как хозяин. Строгий, но справедливый. Мышей не обижает, кормит хорошо. Живём – не тужим.       — Какой он? — не отстаёт Марена, жаждя узнать слабые стороны Кощея. — Расскажи, пожалуйста.       — Не могу, — вздыхает мышь, теребя коготок одной лапки с коготком другой. — Не велено. Старая мышь сказала, шоб я с гостьей про хозяина не болтала… Спросит – отнекивайся. А то накажу.       — Кто накажет? — Марена подаётся вперёд к мышее, не отрывая от неё взора.       — Ну… — мнётся, — …старшие мыши. У нас всё чётко. Так что ты уж не серчай, Маренушка. Про хозяина – ни-ни. Сама увидишь, если захочешь. А рассказывать не велено.       И больше Марена ничего от неё не добивается. Шуша упорно переводит разговор на другие темы – про еду, зиму за окном, мышиные сплетни о том, кто с кем дружит, у кого детки родились, кто на ком жениться собрался. Про Кощея – ни слова.              Время течёт медленно, лениво. Тоска съедает голодным волком нутро. Марена уже проверила расстояние от окна до земли, и ей не хватит всех тканей, даже если использовать сарафан и косы. Так же она испробовала всё же прогуляться по коридорам, помня то, как они шли сюда, но для осторожности делала она это с Шушей, сказав, что в одной комнате ей наскучило сидеть. Марена с Шушей на плече проходит поворот за поворотом, пока последняя рассказывает очередные истории. Она находит винтовую лестницу, но наверх запрещает идти Шуша, чуя там недоброе.       — Сегодня Ушастик, племянник мой троюродный, чуть не утонул в кувшине с молоком, — щебечет мышь. — Хорошо, я мимо бежала, за ухи вытащила. А Хвостка, та, что с длинным хвостом, нашла в кладовой кусок сыра размером с неё саму! Теперь неделю есть будет, толстая станет. И даже не делится…       Марена слушает, иногда улыбаясь, иногда спрашивая о чём-то. Но мысли её далеко – там, за Чёрным лесом, в родном тереме. Она представляет, как там сейчас. Наверное, батюшка с ума сходит. Нянька плачет. А он… тот, кто обещал прийти… где он? Идёт ли? Жив ли?       — А в замок чужие приходят? Ну, кроме меня… — спрашивает Марена.       Шуша замирает, принюхиваясь.       — Бывают, — говорит осторожно. — Редко. Очень редко. Последний раз… давно было, меня здесь ещё не было.       — И что с ними случается?       — По-разному… Некоторые уходят. Некоторые остаются. Я не знаю, Маренушка. Я вниз не хожу, там страшно. Моё место здесь, наверху. А внизу – дела хозяина.       — А хозяин… — начинает Марена, но Шуша тут же машет лапками, спрыгивая с её плеча и начиная парить.       — Не-не-не, про хозяина не могу! Не проси! Лучше я тебе расскажу, как мы с Хвосткой в кладовке банку с мёдом опрокинули! Вот смеху было! Мы все перемазались, еле отмылись, неделю слипались       Они гуляют так, пока не понимают, что заблудились. Марена впадает в ступор, ведь она шла именно так, как помнила. «Коридоры замудрённые, меняются местами по собственному велению», – невольно вспоминаются слова Кощея, о которых она уже успела позабыть.       Шуша чует её настрой, и начинает оглядываться по сторонам. Она сама не знает, где они сейчас очутились.       Марена всматривается вперёд. Показалось, словно там промелькнуло что-то. Волоски на коже встают дыбом, словно от холодка. Мёртвого холодка.       Поодаль тень начинает сгущаться, и словно движется. В их с Шушей сторону. Мышь прячется ей в загривок, сама не зная, что это может быть. Факел с синим пламенем в руках и так слабо освещает пространство вокруг, а теперь словно затухает.       — Не спится? — спрашивает тихий голос совсем рядом, отчего сердце ухает вниз, а в глазах немного мутнеет.       Но Марена узнаёт его. Кощей. Мышь же не шевелится под волосами.       — Нет, — стараясь звучать ровно, отвечает барыня.       Кощей выходит из тьмы в шаге от неё, и пламя тут же обретает прежний свет. Он оглядывает сверху донизу, в конце устремляя взор очей на её лицо.       — Скучаешь по дому?       — Да…       Кощей, помедлив, делает шаг навстречу, отчего Марена вся сжимается и зажмуривается. Но он лишь кладёт руку на её плечо. Всего на пару мгновений. А после убирает и отходит. Она, ожидая ещё чего-то и не получая этого, слыша лишь теперь лёгкое завывание ветра, осторожно приоткрывает глаза. И поднимает голову, осматриваясь. Она вновь в красной одрине.       — Колдовство… — не сдерживая удивления, шепчет, всё же переводя взгляд на нечистого.       — Он идёт, — говорит Кощей, стоя лицом к окну, сложив руки за спиной. — Тот, кто хочет тебя спасти.       У Марены ёкает сердце. Не важно, кто это и почему этот кто-то задерживается, но…       — Ты убьёшь его? — спрашивает она шёпотом, не понимая, почему Кощей решился об этом рассказать.       Он поворачивает к ней головы, смотря лишь краем глаза. В лунном свете его кожа теперь кажется мёртвенно бледной.       — Посмотрим, — отвечает. — Всё зависит от него самого. И от тебя.       — От меня? — не понимает Марена.       Кощей не отвечает ничего, вновь отводя взгляд на окно.       — А как долго он будет ехать? — спрашивает боярыня, делая шаг к Кощею, останавливаясь рядом, но поодаль.       — Скоро, — отвечает он после долгой паузы. — Твой жених, небось, уже рядом с Чёрным лесом. Иван, кажется? — уточняет Кощей, покосившись на неё.       — Иван, — подтверждает она.       Кощей слегка кривится.       — Простовато. Но бывает. Иваны часто в герои ходят, в сказах это имя часто упоминается. Удобное имя для подвига – запомнить легко, выговаривать просто.       Марена смотрит на него с непонятным выражением – смесь недоверия, удивления и чего-то ещё, чему Кощей не может подобрать названия.       — Ты всегда такой? — спрашивает она вдруг.       — Какой?       — Равнодушный. Скучающий. Как будто тебе на всё наплевать. Даже на собственное существование.       Кощей встречается с ней взглядом. Её синие глаза смотрят без страха. Странно. Обычно боялись дольше. А потом привыкали и начинали смотреть как на неизбежное зло, с которым надо смириться.       — Я тысячелетний обитатель здешнего места, Кощей. И спокойно могу убить тебя. А после всех, кто решит прийти за твоим прахом.       Марена тихо сглатывает.       — Скучно тут у тебя, — говорит она вдруг, нарушая повисшую тишину. — Я думала, у злодеев как-то веселее. Интереснее. Пытки, цепи, скелеты в подвалах, вопли замученных пленников. А здесь – тишина, пыль, и мыши разговаривают как люди. Даже бояться по-настоящему не получается. Сижу и жду непонятно чего.       Кощей слегка склоняет голову на бок, отчего Марена жалеет, что вообще заговорила, но ей нужно узнать что-то о Кощее для своей же безопасности в случае чего.       Глаза его жёлтые слегка загораются. Он рассматривает её иначе, чем ранее. Впервые за долгое время кто-то говорит с ним не как с чудовищем, а как с явлением. Хоть и чуть ли не трясутся, как осиновый лист.       — Тебе цепей захотелось? — спрашивает с кривой усмешкой, подняв руку вверх, и соединив пальцы для щелчка, которого так и не происходит. — Могу заковать. У меня в подвалах всякие есть.       — Нет, — Марена машет головой, отбрасывая упавшую на лицо прядь. — Не надо цепей. Просто странно. Ты какой-то… ненастоящий.       — Отчего же? — Кощей прищуривается, опуская руку.       — А вот. В сказках, что нянька рассказывала, Кощей – злодей. Самый главный, самый страшный. Детей ворует, девушек похищает, с богатырями бьётся насмерть, сокровища копит, чахнет над ним, смерть свою в игле прячет. А… — она запинается, подбирая нужное слово, — ты как будто сам не рад, что меня украл. Как будто тебя заставили. Как будто я тебе обуза, а не добыча.       — А что же не так происходит на самом деле? — спокойно спрашивает Кощей, поднимая вновь руку и зажигая пламя в ладони, в котором проглядывается прошлое, с другими «гостями», которые были здесь до Марены. И она смотрит. И страх сковывает её тело.       — Спи, — вместо её ответа говорит Кощей, затухая пламя. — Долгий день близится.       А после Кощей вступает в темноту угла, исчезая.       Марена так и стоит, смотря в угол комнаты, и сердце её начинает колоть где-то в горле да так шумно, что хочется заткнуть уши, но руки безвольно висят.       — Он идёт… — повторяет шёпотом, не обращая на то, как Шуша вылезает и парит напротив.       Скоро всё решится. Если только это не призрачная надежда.       — Ты не бойся, Маренушка, — пищит тихонько мышь. — Всё сложится благополучно. Я чую это.       — Откуда ты знаешь? — шепчет Марена, поднимая на неё взгляд.       — Не знаю. Но хозяин… Он не просто так пришёл. Он вообще никогда просто так ничего не делает. Мне пора.       Марена хочет спросить ещё, но Шуша юркает в тот же угол, куда ушёл Кощей. И тьма немного рассеивается – теперь она это видит.       Приходится ждать и гадать, что же принесёт завтрашний день…       

***

             Два дня – это одно мгновение, когда живёшь тысячу лет.       Кощей знает это лучше кого бы то ни было. Время для него давно потеряло смысл: годы текут, как вода сквозь пальцы, не оставляя следа, не задерживаясь в памяти и сливаясь в один бесконечный серый однообразный поток, в котором тонут все события, все лица, все чувства. Он может просидеть в кресле неделю, глядя в стену, и не заметить этого. Может уснуть на полвека – и проснуться с тем же чувством пустоты, грызущей тоски в груди, с той же мыслью: «Опять всё сначала».       И вот здесь очередная девка. Сидит там, в Восточной башне, за толстыми стенами, за каменными лестницами, за тремя десятками дверей и перемещающимися коридорами. Живёт, дышит, ходит, занимает место, думает о чём-то своём. Кощей знает о её присутствии каждую секунду – не потому что следит, нарочно за ней наблюдая, а потому что замок сам, каждой своей щелью, каждой половицей, каждой трещиной в камне шепчет ему обо всём, что в нём происходит. Каждый скрип половицы под её лёгкой ногой, каждый шорох сарафана, когда она ворочается на кровати, каждый вздох, что вырывается из её груди, когда она смотрит в окно на мёртвый лес – всё это долетает до него, как комариный писк в абсолютной тишине. И от этого писка нельзя спрятаться.       — Чем она там занята? — спрашивает Кощей у мыши, что висит под потолком в его почивальне, свесив вниз голову и прикрыв глаза.       Мышь тут же шевелит ушами, часто-часто заморгав, соображая, о ком речь.       — Ничего, — шелестит она в ответ, чуть раскачиваясь вниз головой. — В окошко глядит. Сидит и ждёт.       — До чего же однообразно.       Мышь лишь шуршит слегка, ожидая дальнейших распоряжений. Но Кощей молчит.       Он сидит в тяжёлом дубовом кресле, подперев щеку кулаком, и смотрит в окно. Там, за мутной, затянутой паутиной слюдой, тянется Чёрный лес – мёртвый, голый в час Мороза, со скрюченными ветвями, что тянулись к низкому серому небу, как пальцы утопленников из местного озера. Лес молчит, как и всегда. Даже ветер, вечный скиталец, всё же затих, не тревожит вершины. Всё замерло в ожидании чего-то, что никак не наступает.       Скука. Тягучая, липкая, она заползает в каждую клетку тела, в каждую извилину мозга. Кощей встаёт, ходит по комнате, задевая плечом висящие на стенах гобелены с выцветшими изображениями. Садится обратно. Ёрзает. И вновь встаёт. Подходит к окну, упирается лбом в холодное стекло. Отходит. И так по кругу. Без эмоций, без мыслей. Машинально.       За тысячу лет он украл немало девушек, разных: княжон и крестьянок, красавиц и дурнушек, умных и глупых. И все они плакали одинаково, просили одинаково, смотрели на него с одинаковым ужасом. Сценарий не менялся веками. Надоело до тошноты, до ломоты в костях.       — Хозяин, — суётся в дверь мышь, с обгрызенным ухом, прерывая размышления Кощея. — А может, ту девку того… припугнуть? Или в подвал свести, на цепь посадить? Чтоб знала своё место?       — Пошла вон, — холодно и тихо рычит Кощей, но и от такого тона стены слегка дрожат, а мышь вылетает из комнаты пулей, чуть не потеряв сознание от страха и едва не врезавшись в косяк.       Кощей подходит к окну и, сложив руки на груди, всматривается во двор, в лес.       Когда же взгляд его скользит по кронам деревьев, Кощей замирает.       Из Чёрного леса, со стороны старого, давно заброшенного тракта, выходит всадник.       Кощей прищуривается, напрягая зрение, которое за тысячу лет сделалось острее, чем у любого орла. Всадник один. Совсем один. Едет на самой обычной лошади, не на сказочном коне, не на богатырском жеребце. Одет просто – дорожная, видавшая виды меховая накидка, высокие сапоги со шпорами, за плечом угадывался меч. Лица пока не разглядеть – далеко, да и солнце бьёт в глаза.       Но едет он ровно, уверенно, не сворачивая, прямо к замку. Не петляет, не останавливается, не оглядывается по сторонам. Идёт, как по ниточке, будто дорогу знает с рождения.       Кощей смотрит, как тот приближается, как постепенно вырастает его фигура на фоне чёрных стволов.       — Явился, — бормочет он, не отрывая взгляда от фигурки, что с каждым мгновением становится всё больше и отчётливее, — спаситель невест.       Кощей щёлкает пальцами, и поднятый мост тут же опускается. Всадник же останавливается, повыше поднимая шапку на голове, открывая чело, и осматривается, разглядывая чёрные, мрачные стены, бойницы, башни, слезая со своего скакуна. Солнце в этот момент заходит за снежные тучи, освещая его, и Кощей теперь может сполна разглядеть этого путника.       Русые волосы, чуть растрёпанные ветром. Широкие, крепкие плечи. Спокойное, даже какое-то ленивое, расслабленное выражение лица. Всадник не выглядит испуганным. Не выглядит воинственным или решительным. Он просто рассматривает замок, будто решает, стоит ли тратить время на эту старину.       — Занятно, — говорит Кощей сам себе. — Очень занятно.       Он разворачивается и быстрым шагом выходит из почивальни. Внизу, в главном зале, его уже ждут мыши – суетятся, перешёптываются, переглядываются и гадают, что теперь будет, чем всё это кончится. Они чувствуют настроение хозяина и нервничают.       Кощей останавливается на верхней площадке лестницы, ведущей в тронный зал, поправляет ворот кафтана, проводит рукой по волосам, потуже затягивая хвост, и усмехается кривой еле заметной усмешкой.       — Ну что ж, — говорит он, и голос его гулко разносится под сводами. — Посмотрим, чего стоит этот Иван.       И шагает вниз, навстречу гостю.              Утро наступает серое, пасмурное. За окном завывает ветер, падает снег, врезаясь в слюду окна, на котором Мороз оставил свою печать узоров.       Марена сидит на подоконнике, опираясь спиной о стену. Сравнение тепла и света с одной стороны и холода и серости – с другой приносит в разум неправильное впечатление. В этой комнате спокойно и защищёно. Да, Кощей – нечисть, зло, ему нельзя доверять, но за эти два дня не мучает её, не причиняет боли, хотя может, давал это понять много раз всего лишь одним своим существованием: голос, взгляд, испускаемая сила. А с другой стороны, где её дом, пусть и нужно всего лишь преодолеть Чёрный лес, а следом и реку Заречную, – холодно и серо, чуждо, опасно.       Марена склоняет голову на колени, которые обнимает. И гонит прочь свои ощущения и мысли назойливые. Ей нужно домой.       Шуша опускается на её плечо аккуратно, но когда не получает внимания, лапкой стучит по её голове.       — Маренушка. Он идёт. Уже у ворот. Сейчас начнётся.       Марена поднимает голову и смотрит на мышь, которая тут же спрыгивает, начиная парить рядом.       — Что начнётся?..       — Не знаю, — честно признаётся Шуша, приземляясь теперь на её колени. — Но будет что-то важное. Я таких сборов не помню. Все мыши в замке бегают, готовятся. Хозяин в тронном заде, велел передать, чтобы ты ждала здесь и никуда не ходила. За тобой придут, когда надо будет.       Марена медленно кивает, не в силах вымолвить и слова. Она дождалась?.. Сердце ненадолго замирает. Она смотрит в окно, на белую пелену снежинок, и ждёт, что будет дальше.

***

      За стенами чёрного замка, на мосту, спаситель хлопает своего коня по влажной от пота холке и оглядывается по сторонам.       — Ну и дыра, — говорит он вслух, разглядывая местность. Голос у него низкий, спокойный, светлый, чуть насмешливый. — И как тут живут? Сыро, темно, да путь-дорожка трудная, в свет в лохмотьях выйдешь, пока лес пройдёшь.       Конь фыркает, мотнув головой, будто соглашаясь с хозяином.       — Ладно, — мужчина поправляет меч за спиной, подтягивает пояс, разминает плечи после долгой поездки. — Пойду, что ли, знакомиться со злодеем. Давно я с нечистью не общался. А ты стой тут.       И ступает на мост. Ворота перед ним, чёрные, литые, с каждым шагом потихоньку распахиваются, открывая на внутренний двор тёмного замка.