Lumina aprinsă a casei

      Что, если ничто, встретившись с ничем, перестаёт быть ничем, теряя своё ничто? Сущность въедается в ярость бытия, разлетаясь на частицы, обретая форму. Зарождение ясности приносит нечто.       Ничто – нечто. Ясность нема. Кричащие слепы. Пути ведут. Тьма облепляет. Ничто – пребывает.       

«Мы ходим верою, а не виденьем. Это значит, что ты что-то знаешь, даже если ничего не знаешь. <…> Смысл здесь и не нужен. Это вера. Лишь цветок света на поле тьмы даёт мне силу продолжить путь. Понимаешь?»,

— Илай.

(из фильма «Книга Илая»)

      

Но вера это и есть смысл. А смысл – есть жизнь. Если в вере нет смысла, то это и не жизнь вовсе, а смерть. Не так ли?

                    Ворота открыты.       Он стоит мгновение, вглядываясь в зияющий перед ним, как распахнутая пасть огромного каменного зверя, чёрный проём. Ни стражи, ни окрика сверху, ни намёка на человеческое присутствие, на присутствие кого-то. Лишь тишина – липкая, осязаемая, присущая для давно заброшенных хижин, куда никто десятилетиями и носа своего не совал, – давит на уши, заставляя сердце биться медленнее и отчётливее тишина. Воздух пропитан чем-то тяжёлым, неживым.       — Гостеприимно, — хмыкает себе под нос, делая шаг вперёд, переступая через порог. Холод тут же окутывает с большей силой, но это уже не Мороз, а нечто иное, окутывающего его с ног до головы. Словно он только что переступил ту тонкую грань, соединяющую его с живым миром, вступив во владения этого мрачного царства. Значит, обряда причащения у Яги Костяной ноги для здешних мест не достаточно.       Обернувшись назад, он замечает своего коня в целостности и спокойствии, топчущегося на месте. Нечего животине тащиться в эту черноту да выдавать своего хозяина цоканьем копыт по камню. На свежем воздухе, под холодным белым солнцем лучше.       Он осторожно входит в замок, держа основание меча, висящего за спиной. Темнота окружает его. Двери за ним захлопываются с грохотом молниеносно. И без какого-либо просвета здесь не просто сумрачно или слабо освещено, а темно – хоть глаз выколи. И с каждым мгновением чернота обступает его со всех сторон плотно, как войлок. Приходится немного присесть на пол и с тихим звоном оголить меч из ножен.       Несколько шагом вслепую. Глаза постепенно привыкают к темноте. Слух пытается уловить как-либо звук, а тело – постороннее движение по колыханию пространства. Пробираясь вперёд как вор, он доходит до стены. Положив на хладный камень ладонь, выпрямляется немного и продолжает идти так. Ступает осторожно, словно пробирается сквозь болото, дабы не угодить в западню с точёными колами.       Он уже порядком находится в одиночестве в чужом замке, что вкус опасности притупляется. Ни души, ни шороха, ни вздоха, ни звука шагов вдалеке.       — Достопочтенный хозяин! — решается крикнуть, испытывая сразу колющийся и обжигающий страх в груди и на лице. Голос гулко ударяется о стены, заметавшись под сводами, и разлетается на десятки отголосков, перешёптывающихся меж собой где-то в темноте, пока не затихают.       «Ни ответа, ни хлеба с солью», — с небольшой горечью отмечается. Только тишина, кажется, становится ещё плотнее, словно похититель не костлявый чахнущий над златом Кощей, а сам замок, что после такой наглости, обидевшись, выказывает своё отвращение.       Он двигается дальше, не встречая на прямом пути каких-либо предметов, слыша лишь глухой стук своих сапог о пол. Рука скользит по резному дереву. Дверь. Толкнув её, тяжелую дубовую, окованную где-то почерневшим железом, оказывается в длинном коридоре, уходящего в темноту, что конца не видать. Очи слегка кусает слабый свет, исходящий словно от самих стен из чёрного камня.       — Гость прибыл, а его не встречают со всеми почестями! Красавицу похищенную где искать? — кричит вновь в пустоту, надеясь, что в этот раз всё же кто-то отзовётся. — Иль самому по комнатам шарить да под кровати заглядывать?       Внезапно за спиной раздаётся звук. Тонкий, свистящий, леденящий душу, который бывалый в сражениях воин ни с чем не перепутает, – звук рассекаемого летящим в цель клинком воздуха.       За годы, что он провёл в седле и с мечом в руке, выученное срабатывать быстрее головы тело его тут же падает на пол. Благо, что он не успел зайти в этот коридор, а потому перекатывается в сторону, крепко сжав пальцы на рукояти. Летевшее в его сторону лезвие просвистывает рядом с макушкой, обрезав несколько волосинок, и с чудовищной силой врубается в каменную подсвеченную стену, высекши сноп искр, на миг осветивших пространство вокруг.       Из темноты на слабый свет коридора вышагивает высокая фигура.       — Негоже бесцеремонно вести, — обрушивается спокойный, скучающий голос, в котором отсутствует злость или напряжение, а только лёгкая, едва уловимая насмешка, прямо на привыкшие к тишине уши пришедшего. — Ещё не время на красавиц глядеть.       Слабый голубоватый свет освещает хозяина здешних мест. Худой, бледный до синевы, одетый в простой чёрный кафтан без единого украшения, мужчина. В руке – меч, ловко выдернутый из стены, которым поигрывают с такой лёгкостью, будто тросточкой, отчего выдаётся многолетняя привычка. Горя у хозяина горят жёлтым огнём в полумраке, как у волка, в которых отсутствует какое-либо пренебрежение, а только безразличие и скука, что и в голосе.       Кощей.       Собственной персоной.       Бессмертный владыка этого мрачного царства.       — А ты шустрый, — отвечает, разглядывая гостя лениво, почти сонным любопытством. — Для смертного. Обычно не успевают увернуться.       — Какой же тогда бой получается с попиленным надвое безголовым всадником? — парирует молодец, поднимаясь, переводя дух и поудобнее перехватывая меч. Руки слегка подрагивают от нахлынувший чувств. Голос звучит ровно, дерзко. — А ты вонючий. Для бессмертного. Так и веет тухлятиной мертвяцкой.       В жёлтых глазах напротив мелькает что-то неопределённое – то ли удивление, то ли мимолётный интерес. Обычно смертные при встрече с ним начинали заикаться, падать на колени или пытаться бежать, а этот стоит, смотрит в глаза и даже язвит.       — Длинный язык, — констатирует Кощей, и в голосе его проскальзывает нотка одобрения. — Это хорошо. Таких интереснее убивать.       — Убивать? — усмехается молодец, хотя внутри напряжён до предела, каждая жилка, каждый мускул. С нечистью нужно оставаться начеку. — А я думал, что ты тут на другом ориентирован. Дев воровать, невест уводить, под венец тащить силком. А убивать – так, между делом, для разнообразия?       — Деву я уже выкрал, — Кощей делает шаг в сторону плавно, как текучая вода, отчего молодец непроизвольно ведёт мечом, следя за движениями, не давая зайти себе за спину. — Ты, видимо, тот самый жених, про которого мои слуги пищали? Как там тебя?.. Иван? Иван-царевич, Иван-дурак, Иван-коровий сын? Ох, много таких бывало, всех не упомнить, — нагло изображая конкретную пренебрежительность, язвит Кощей.       — Не Иван, — отрезает молодец, не сводя с него глаз.       Кощей останавливается, приподняв одну бровь – тонкую, чёрную, почти незаметную на бледном лице.       — А чьих же будешь? Представься, раз пришёл. Негоже безымянным гостям по замку бродить. Аль манерам не обучен?       — Обучен, — буркают в ответ. — Князь Василий Бориславич я, — представляется молодец, не опуская меча и не расслабляя хватки. — Из Заречья. По поручению.       — По поручению? — Кощей склоняет голову набок, закидывая свой меч себе на плечо, и в голосе его прорезается откровенная насмешка, густая такая, как патока. Но меж тем вокруг начинает светлеть. Василий краем глаза отмечает появление факелов на стенах, загорающиеся слабым синим пламенем. — Значица, жених поленился ехать сам, понимая, что встретит здесь свою погибель, и послал гонца? Подрядил кого-то за себя… Забавно.       — Не говорит так о человеке, которого не знаешь! — отрезает Василий, сжимая зубы, звуча твёрдо и уверенно, желваки заходятся под кожей. Неприятно такое слышать, хоть и правда. — Он в слабом здравии после охоты пребывает, а весть о похищении невесты заставила слечь. Он меня однажды выручил, из лап смерти вытащил, так что я обязан ему из чувства долга, потому и вызвался. По-дружески.       — Благоро-одно, — тянет Кощей с издёвкой. — Очень благоро-дно. Только что-то мне подсказывает, прямо в самое ухо нашёптывает, что не из чувства долга да не за красивые глазки ты вызвался. Долг? Честь? Обет богатырский? Думаешь, случай выдался, можно и себя показать, и девку утешить после спасения?       — Не твоё дело! — рявкает Василий, чувствую приток ярости в груди. Из-за их разговора, из-за всей ситуации, что непонятно складывается: то ли драться будут, то ли языками трепаться, как бабы на базаре. — Ты мне Марену отдавай, и разойдёмся по добру, по здорову.       Кощей смеётся. Медленно, раздельно, что эхом разлетается по стенам, без чувств, пусто.       — По добру, по здорову? — переспрашивает он, смакуя каждую букву. — Ты в замке Кощея, с мечом наголо, и предлагаешь разойтись миром? Ты понимаешь, куда пришёл, князь Василий из Заречья? Это не твой деревенский выгон и не княжеский терем. Это моё царство! И правила здесь устанавливаю я, — полностью разгоревшееся пламя освещает тёмного владыку, показывая его власть в каждом его движении, в его позе, в его взгляде. И пусть они одного роста, хотя Василий будет немного выше, если встанет ровно, но силы в нём в стократ больше.       — Я не деревенский, — тихо, почти спокойно, говорит Василий. — И не для твоей потехи прибыл сюда. Я злой. Очень злой. Скача через этот проклятый лес двое лун, я ночевал на ветках, чтоб не сожрали волки, ел кору и пил болотную воду, трясина чуть не засосала, а русалки озера чуть не утащили в свой омут. Прошёл обряд причащения, чтобы стоять тут не духом бестелым и ровно меч держать, чтобы вызволить боярскую дочь. Никак не для насмешек какого-то бледного и дряхлого сморчка.       Перехватив удобнее и крепче меч, не дожидаясь ответа, князь бросается в атаку.                     Клинки звенят. Искрят градом мелких огоньков.       Князь бьёт яростно, со всей дури, вкладывая все свои чувства от насмешек Кощея, страха здешних мест, страха за свою жизнь. Меч свистит, описывая замысловатые дуги, звенит, сталкиваясь с клинком Кощея. Искры освещают их лица – злое, искажённое гримасой, Василия и спокойное каменное Кощея.       Кощей защищается. Не нападает сам, не отступает, не пытается атаковать – просто встречает каждый удар, отводя в сторону, парирует, иногда чуть отклоняясь, пропуская лезвие в волоске от тела. И на лице его ни напряжения, ни злости, ни азарта – только лёгкое скучающее выражение, будто играет с безразличным душе ребёнком, который учится держать палку.       Видя и чувствуя это всем телом, Василий злится ещё больше. И удары из-за этого становятся тяжелее, но меж тем предсказуемыми для соперника.       — Ты драться будешь или в прятки играть? — рявкает он, обрушивая на Кощея град ударов, один за другим, без передышки, заставляя отступать к стене.       — Уверен, что хочет, чтобы я дрался по-настоящему? — осведомляет Кощей, уходя от очередного выпада и делая шаг назад, пальцами свободной руки за спиной упираясь в стену. — Уверен, что твои нервы выдержат?       Вместо ответа князь кричит и устремляется вперёд, целя остриё прямо в горло, в эту беззащитную на вид бледную кожу. Да только Кощей, усмехнувшись уголком губ, уходит в сторону с той же лёгкостью, с которой ветер огибает деревья, и меч с противным скрежетом врубается в дверной косяк, вырывая из него здоровую щепку. С силой выдернув клинок, Василий разворачивается на пятах и понимает – противник уже в другом конце коридора, возле лестницы, ведущей куда-то наверх.       — Не устало? — интересуется Кощей, и в голосе его слышится та же скука, только теперь приправленная лёгкой издёвкой. — А то у меня хоромы огромны, необъятны. До главного зала ещё топать и топать, дорогой гость. Где-то в дебрях есть зала скелетов, очень впечатляет неподготовленных. А потом и чай попить можем.       Василий только зубами скрипит до боли в челюсти, собирая все силы, и срывается с места следом, перепрыгивая через три ступени, не чувствуя усталости, гонимый одной лишь злостью.              Кощей уходит, перемещаясь, всё дальше, стоит князю моргнуть. Гонит лабиринтами, запутывает, но не теряется из виду. Василий предпринимает попытку не моргать, но то пыль каменная в глаз попадёт, то слёзы от освещения на глаза наворачиваются.       — Главный зал! — торжественно безэмоционально объявляет Кощей. Василий останавливается на пороге, переводя дыхание. — Сюда мне приволокли твою дорогую душеньку.       Василий осматривается, не упуская из виду нечистого. Высокие своды, уходящие в непроглядную тьму, массивные колонны, те же синие факела на стенах, чьё холодное пламя не греет, освещая мёртвым, неживым светом. Посередине – пустое пространство, гладкий каменный пол, идеально подходящий для боя, для схватки не на жизнь, а на смерть.       Кощей ждёт его там. Стоит в центре зала, опираясь на меч, воткнутый в пол, и смотрит на него, на князя, с той же лёгкой насмешкой, приправленной теперь каким-то новым чувством – то ли любопытством, то ли одобрением.       — Нравится? — спрашивает Кощей, обводя свободной рукой зал, но не сводя очей с него. — Всё придумал сам, сам камни таскал, сам строил и ров капал. Но, правда, латать пора, мыши ленятся, всё в паутине да пыли.       — Тебя послушать, так мастер великий ты, да ведь нечисть вопроти.       Выдохнув, всё это время подходя, Василий атакует вновь, с ходу, не давая противнику опомниться.       Теперь Кощей не защищается. Он двигается – быстро, стремительно, неуловимо, как тень. Он исчезает из поля зрения и появляется с другой стороны, за спиной, сбоку, сверху. Князь едва успевает разворачиваться, ловить его удары, уходить от смертоносных выпадов, подставляя свой клинок, спасая свою жизнь. И пусть его обучали лучшие в своём деле воины, сейчас этого недостаточно в важном для него бое. Меч Кощея везде – сверху, снизу, слева.       — Неплохо, — бросает Кощей между ударами, почти не запыхавшийся. — Очень неплохо для деревенского князька. Для того, кто привык только на учениях мечом махать да в игрищах перед девками красоваться.       — Я не деревенский! — выдыхает князь, отбивая очередной выпад, от которого у него чуть рука не вылетает из плечевого сустава, принося тянущую боль и хруст костей. — Что это на слово такое «князёк»?!       — А кто же? — Кощей делает обманное движения, и Василий едва не пропускает удар в плечо, чудом отшатываясь в последний миг, но подворачивая ногу, тихо взыв от боли. — Городской? Столичный хрыч? Барчук, который впервые в жизни столкнулся с настоящим противником?       Василий не отвечает, перенеся весь свой вес на здоровую ногу. Он видит брешь в чужой защите. На краткий миг Кощей открылся, и Василий, вкладывая всю свою силу, всю злость, всю усталость в один-единственный удар, целит прямо в корпус, в сердце, ели оно вообще есть у этого бессмертного.       Кощей исчезает. Растворяется.       Да так внезапно, что Василий забывается, ступая на больную ногу, и от падения его спасает ловко упёртый концом в пол меч. Опираясь на него, как на спасительный выступ над бездной, он выпрямляется, вытирая кафтаном пот с лица, смахивая выбившиеся из крепкого хвоста пряди светлых волос.       Но бой ещё не окончен, это чувствуется в воздухе.       — Здесь я, — раздаётся сбоку, почти ласково.       Василий разворачивается, тяжело дыша от усталости и боли. Кощей стоит в трёх шагах, целый и невредимый, ни царапинки, и смотрит на него с лёгким, почти детским любопытством жёлтых очей склонённой на бок головы.       — Как ты это делаешь? — необдуманно спрашивает Василий, сдерживаясь. Мышцы начинают дрожать от перенапряжения.       — Колдовство, — тихо, хладно проникающее прямо в душу, звуча в каждой клеточке тела, отвечает Кощей.       — Так нечестно! Бейся на равных! — выпаливает князь и тут же понимает, что прозвучал глупо, по-детски.       И тишина нечисти в ответ лишь подтверждает эти мысли.       «Я пропал», — думает Василий, тихо сглатывая. Встаёт прямо, боль в ноге притупляется, что значит – не сломаны кости, идти сможет, сражаться дальше сможет.       — Я древнее зло, — говорит, наконец, Кощей, выпрямляясь, разминая плечи и крутя меч в руках с боку и перед собой, резко отводя руку с ним вниз, слегка ставя кончик на камень. — Я не обещал такому, как ты, жуку ничего подобного. Ни вслух, ни душой. Я не использую силу полностью. Пока что, — и шагает ближе. Василий отступает, выставляя меч пред собой, готовый отбиваться. — Ты занятный, князь Василий из Заречья. Злишься правильно, по-настоящему. Не как эти… — Кощей машет рукой с мечом, Василий тут же дёргается в защите, но замирает, так как своим движением не собирались нападать, — … трясутся от страха, меч выронить норовят, на колени падают, пощады просят. А ты держишься, князь Василий… — Кощей уже совсем рядом, прижав к стене внезапно. — Стоишь. Бьёшь. Даже сейчас, зажатый в тиски, с болью, сражаешься, дерзишь мне, не почитаешь. Негоже, княже… — Кощей соприкасает лезвие своего клинка с чужим, деля воздух на расстоянии локтя на двоих, смотря прямо в чужие голубые глаза. Чистые такие, в которых отражается жизнь, ясная и светлая. — Ценная редкость на твой век.       — Боярыню верни, а уж после усладу петь позволю, — язвит в ответ Василий, щурясь и усмехаясь, — иль хоть в ноги падай.       Тень тут же опускается на лицо Кощея. Оттолкнув того от себя, Василий отбегает. Снимает с себя тёплый кафтан, оставаясь в рубахе. Жар от боя, духоты помещения и собственного хождения по граю смерти из-за своего же скверного языка, распаляет и плавит.       Но Кощей не нападает. Пальцем проверяет остроту наточенности клинка.       — Ах да, деваха та, — звучит мрачно. — Пресна, скучна, нытлива. Озеро под окном наплакала. Я сломал её. Воротишь, да не ту девку, которую утаскивал я.       Василий, шумно выдохнув, собрав остатки сил, бросается вновь в бой. Кощей не отступает, отвечает.       Пытаясь задеть друг друга то ли словами, то ли клинками, они перемещаются на кухню.       В погоне за Кощеем, который то появляется, то исчезает, Василий влетает в какие-то двери плечом, оказываясь в огромном помещении, каких в жизни не видывал. Здесь сложенные из камня очаги размером с небольшую добротную землянку, чугунные котлы, в которых можно сварить целого быка, длинные дубовые столы, за которыми уместится большая часть его города. Пахнет плесенью, старым жиром и чем-то ещё кислым, прогорклым. Зато света куда больше – через зарешёченные затянутые паутиной окна пробивается серый скудный дневной свет.       Кощей ждёт его у дальней стены, прислонившись к огромной печи, и смотрит с лёгкой усмешкой.       — Кухня, — представляет он гостеприимным тоном. — Не обессудь, поваров у меня нет, давно разбежались. Мыши готовят, но они больше по сырому, по зерновому. Жареного не признают, боятся огня.       Василий, терпя вновь разрастающуюся боль, доходящую уже до колена, атакует вновь.       Они сплетаются с новой силой. Мечи звенят, высекая искры, от которых, кажется, вот-вот загорится промасленная ветошь. Василий гонит Кощея между столами, тот уворачивается, ныряя тенью под скамьи, перепрыгивая через опрокинутые кадушки, иногда отвечая ударом, но больше всё же уворачиваясь, изматывая и без того уставшего противника. Василий чувствует, что силы тают с каждой минутой – слишком быстрый Кощей, слишком неуловимый, опытный и подлый.       — Устал? — интересуется Кощей, запрыгивая на стол, глядя сверху вниз на князя, как кот на загнанную мышь.       — Не дождёшься, — выдыхает князь и, не придумав ничего лучше, рубит что было силы по ножке стола. Тот с оглушительным грохотом складывается, ломаясь пополам, подняв клубы пыли. Кощей спрыгнул в последний момент, и они снова сходятся вплотную, мечи скрестив у самих рукоятей. Лица оказываются в опасной близости, почти касаясь друг друга челами.       — Глаза у тебя злые, княже, — замечает Кощей, глядя в упор своими жёлтыми глазищами. Василий, думая, что это уловка, не поддаётся, с той же силой напирая. — Красивые, глубокие. Как васильки в поле. И злые. Редкое сочетание. Обычно злые глаза тусклые, мутные. А твои горят.       — Заткнись, — шипит Василий, толкая его изо всех сил, вкладывая в этот толчок всю оставшуюся ярость.       Кощей отлетает к очагу. Ухмыляется довольно, одним уголком губ, оголив свой острый зуб, и вдруг устремляется в боковой проход, ныряя в него, как уж в нору. Василий, не раздумывая, – за ним.              Порывистый ветер снежинок бьёт в лицо ледяными иглами. Свинцовое покрывало, низко нависающее над зубчатыми стенами, вновь укрывает небо над здешним краем, скрывая последний лучик солнца.       После душный коридоров и залом здешнее пространство кажется бескрайним. Свежесть. В снегу ноги утопают по шнуровку – идти возможно, но сложновато. Голые коряги-деревья опоясывают территорию замка. Высокие стены вокруг, сложенные из того же чёрного камня, а посередине – старый, сложенный из дикого камня колодец с проржавевшей, давно неиспользуемой цепью и покосившимся воротом.       Кощей, выскочивший первым, разворачивается на месте и встаёт в боевую стойку, и в лице его впервые с момента их первого скрещения мечей замечается что-то похожее на азарт.       — Свежо, — кричит, перекрывая шум ветра.       — Заботливо! — парирует язвительно с желчью Василий в ответ, пробираясь к нечистому. — Не в подвале зарубить, а на природе!       Он налетает на Кощея, сбивая с ног, и они, сцепившись в клубок, катятся по снегу, залезающему в грудь, за шиворот, в лицо. Мечи по итогу вылетают из рук у обоих. Докатываются до стены, ловя её спиной Василия. Начинается рукопашная, грубая, злая, без правил.       Кощей дерётся грязно, но умело. Он не применяет магию – видимо, действительно заинтересовался попробовать силу в честном, грубом бою, без поддавков и обманов. Использует снег, закидывая им князя. Василий отвечает тем же – бьёт кулаками, локтями, коленями, головой, пытается ухватиться за горло, заломить руку, выбить глаз. Так же швыряет горсти снега.       Кощей выворачивается, как уж, как налим, скользкий и неуловимый. Он сильнее, чем казался с виду, и быстрее, отчего каждый удар Василия словно уходит в пустоту, не причиняя вреда.       — Да стой же ты, гад! — ревёт Василий, пропуская сокрушительный удар в челюсть, от которого в глазах темнеет и рассыпаются искры.       — Отнюдь! — Кощей отскакивает на пару шагов, потирая ушибленное плечо, на котором, через разорванный кафтан до тела виднеется синяк. — Убить меня – не убьёшь. Я век твой – да последующие – подавно переживу.       — Я тебя не убить пришёл, — выдыхает Василий, с трудом поднимаясь на ноги и сплёвывая кровь. Тело прошибает холодом, влажные от пота волосы морозят голову. — Я тебя прибить хочу, как таракана, чтоб неповадно было людей воровать. Прибить и пришлёпнуть.       Кощей вновь смеётся тем ужасающим смехом, коротко, отрывисто, а после устремляет свой взор на князя.       — Ну, попробуй, княже. Я подожду. Мне некуда спешить.       И встаёт ровно, раскинув руку в стороны, как пугало. Его чёрные, как смоль, волосы трепещутся по ветру.       Василий сжимает пальцы в кулаки и кидается к нему. Наученный горьким опытом, не кидается более сломя голову, а пытается работать хитростью. Сил уже почти не осталось. Он ловит момент, когда Кощей мешкает – или позволяет, – подсекает под ноги, и тот валится на спрятанный подо льдом снег, выбивая воздух из груди. Василий наваливается сверху, прижимая коленом грудь и занеся кулак для последнего, решающего удара.       И тут Кощей исчезает.       Кулак с чудовищной силой впечатывается в этот лёд, в то место. Где только что была голова противника. Василий воет от боли, отдёрнув руку, разглядывая разбитый в кровь костяшки, и в этот миг холодные, как лёд, пальцы смыкаются на его загривке, дёргая вверх.       — Ты куда смотришь, княже? — раздаётся прямо над ухом насмешливый и язвительный хриплый голос.       Василий мотает головой, насколько может в нынешнем положении. Кощей стоит позади, целый и невредимый, ни синяка не видать на плече, ни царапины на щеке, оставленной перстнем ранее, и держит его за шиворот рубахи мёртвой хваткой. Взглядом указывает куда-то вниз.       Немного помедлив, не решаясь отвести очей, Василий всё же смотрит, куда указывают. Под ногами его – пустота. Чёрная, бездонная, холодная пустота. Колодец. И он стоит на самом краю, балансируя на скользких ото льда и снега камнях. Один неверный шаг, одно лишнее движение, неправильный вздох – и полетит в эту чёрную пропасть, вниз, вникуда.       — Летописный момент, правда? — Кощей чуть наклоняет его вперёд. Василий пытается ухватиться руками за его кисть, но телосложение и боль после сражения не даёт поднять руки выше головы, потому расставляет их в стороны, готовый ухватиться за края колодца. Только… эти края кажутся отчего-то такими далёкими… — Герой-спаситель, князь из Заречья, падает в колодец посреди двора… Глупая смерть… Жаль только, глубоко тут. Очень. До воды, если она там есть, не долетишь – об острые камни расшибёшься в лужу. И косточек не соберут.       Василий замирает. Смотреть вниз, в эту чёрную пустоту, не хочется совершенно. Оттуда веет ледяным знобом, словно тысячи Морозов решили подуть на него. Он медленно поворачивает голову назад, всматриваясь в очи Кощея – в эти жёлтые насмешливые огни, которые обрамляет кривая усмешка на бледном лице.       — Так кто кому в ноги падать будет? Мольбами расплёскиваться, разрёвываться… — Кощей говорит так спокойно, но меж тем ладно, что опасность хоть и исходит, но больная от боли и холода голова не слышит угрозы. Страшно, конечно, жизнь дорога, да и обещался вернуть боярышню, но…       — Или, может, княжну вспомнишь? — продолжает, не унимаясь. — Ты её хоть видел раз до этого? Даже не знаешь толком, а через весь лес смерти прёшься, рискуя своей жизнью, дерёшься с самим Кощеем, не себя не жалеешь. Ради чего?       — А тебе какое дело? — цедит сквозь зубы Василий, чувствуя, как от напряжения сводит мышцы спины. Нога тоже даёт о себе знать. Кажется, ещё немного, и он сложится пополам и полетит туда…       — Никакого, — легко соглашается Кощей, — абсолютно никакого. Тысячу лет живу, людей изучаю, всё никак не пойму вас до конца. Героические такие, самоотверженные, благородные. А проверить – иль дураки, иль бегут от самих себя, от своей тоски, от своей жизни. Ты чьих будешь, княже?       Василий дёргается, пытаясь вырваться. Хватка по-прежнему жёсткая, нечеловеческая.       — Я их тех, кто слово дал, — отвечает он, глядя прямо в жёлтые очи. — Сказал, что привезу девку обратно, – значит, привезу. Хоть самого Чернобога по пути встречу, хоть тебя, бессмертного. Слово есть слово.       Кощей склоняет голову на бок, вглядывается в его лицо с каким-то новым выражением.       — Слово, значит, — пробует на вкус. — А с собой ты что будешь делать, когда слово это сдержишь? Когда приведёшь её к суженому, под ручку сдашь, и всё закончится?       — Не твоё дело, — упрямо повторяет Василий.       — Всё моё, — усмехается Кощей, но как-то по-другому, не так, как раньше. — Ты у меня в гостях. Пока что. И жизнь твоя, пока что, в моих руках. Выбор за мной, князь.              Марена заслышала шум задолго до того, как тот стих.       Сначала гулкие, тяжёлые удары – то ли хлопающие двери с чудовищной силой, сотрясая стены, то ли падающее что-то огромное и тяжёлое на каменные полы, разнеся эхом по всем коридорам замка. Следом – звон металла, пронзительный и резкий, от которого закладывает уши и холодеет нутро. Крики – нечеловеческие, звериные, перемещающиеся с хриплым рычанием. Топом множества ног, хотя Марена знала, что бежать там некому, кроме двоих. Вой ветра, врывающегося в распахнутые окна и двери, свист сквозняком, мечущихся по переходам И снова звон, и снова крики, и какой-то особенный лязгающий, скрежещущий звук, от которого кровь стынет в жилах, а сердце пропускает удары.       Она подходит к двери, неслышно ступая босыми ногами по холодному полу, кладёт дрожащую ладонь на шершавое тёплое от жара печи дерево. Прислушивается, прислонившись ухом и затаив дыхание.       Тишина. В коридоре ни звука, ни шагов, ни вздохов, ни шороха. Только где-то далеко, внизу, в моментах между порывами ветра, слышится эхо отголосков битвы.       Марена тянет тяжёлую дверь за железную ручку. Та поддаётся легко, без скрипа. Она осторожно выходил в коридор, делая несколько шажков к лестнице, ведущей вниз, и замирает, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Страх сковал живот холодным тугим узлом, сдавил горло, мешая дышать.       А если он там? А если это ловушка, хитрая и жестокая? А если она выйдет, а он стоит за углом и ждёт, чтобы… чтобы что? Она не знает, но мысли рисуют в голове самые страшные картины.       Она заставляет себя дышать ровнее, глубже, успокаивая колотящееся сердце. Шум доносится снизу – значит, там кто-то есть. Кто-то чужой, не мыши, не Кощей, а живой человек из того мира, откуда её украли. Может быть, это Иван? Как Кощей и говорил, он прискакал спасать свою невесту? Может, сейчас всё закончится, и она снова увидит родные лица?       Она чуть ли не бегом спускается по крутой лестнице, едва не срываясь на скользких ступенях босыми ногами, выскакивает в коридор первого этажа, бежит мимо тёмных ниш и закрытых дверей, туда, откуда слышатся голоса. Достигнув окна, выходящего во двор, прислоняется к затянутому паутиной и толстым слоем пыли стеклу.       И замирает, поражённая увиденным.       Во дворе, залитом светом свинцового неба, дерутся тьма и свет, чёрное и белое.       Кощея она узнала сразу – чёрный стремительный силуэт, длинные тёмные волосы, развевающиеся по ветру, хищные рваные движения, от которых веет смертельной опасностью. Он двигается особенно – порывисто, резко, непредсказуемо, ломая все законы человеческого тела. И при этом во всей его повадке чувствуется такая лёгкость, будто он не бьётся насмерть, а играет с пушинкой.       Второй – незнаком. Совершенно чужой, невиданный ранее. Молодой, светловолосый, в простой запылённой и местами разорванной одежде, которая висит лохмотьями. Пусть и с уже фиолетовыми от мороза губами, с инеем на ресницах и волосах, он дерётся яростно, отчаянно, с какой-то бешеной самоотдачей, не жалея себя, не думая о последствия. И меж тем, даже для неё, далёкой от ратного дела, понятно, что он слабее, медленнее, проще, уязвимее.       Но при этом не сдаётся, ни на миг, ни на секунду.       Они кружат по двору, сцепившись в дикой рукопашной схватке. Мечей не наблюдается.       Марена смотрит, прижав ладони к холодному, запотевшему от её дыхания стеклу, и не может оторваться. Страх перемешивается с жгучим любопытством, с каким-то странным незнакомым доселе чувством.       Она радуется, когда над Кощеем берут верх, когда его прижимают к стене, но мгновение, и сама не понимает, когда именно тот растворяется в пространстве. Холодок проходит по её плечам, как хладная костлявая рука мертвеца. Волосы на голове поднимаются. Медленно переведя взгляд в бок, потом в другой, старясь заглянуть за границу поле зрения, она замечает крохотное мимолётное чёрное движение в темноте. Тишина погрузила её в свою пучину. Чужое дыхание оказывается рядом с ухом. Вздрогнув крупно и тихо вскрикнув, Марена всматривается туда, откуда подул этот краткий ветерок.       Никого.       Смотрит вновь в окно, но тут же превращается в живую статую.       В верхнем уголке окна шевелится тень, словно чей-то гибкий хвост… И поднять взгляда не может, и не шевелиться. Очи сами устремляются туда, вверх и в бок. Чужое бесформенное серое лицо смотрит на неё. Конечности этого существа, по всем параметрам схожих с человеческими, скрючены, как те самые деревья в Чёрном лесу неподалёку. Смотря на это, медленно подбирающееся к ней, Марена хватается за рот, лишь не закричать, но перед взором всё плывёт. Она падает навзничь безвольной куклой, и почти что не дышит.              А меж тем снаружи всё продолжается… Кощей ловко обманывает Василия.       Всё же ухватившись свободной рукой за чужую кисть и перенеся весь вес на больную ногу, здоровой конечностью князь отталкивается, подтягиваясь и спрыгивая на белую землю, падая на колени и пытаясь отдышаться после пережитого.       Тело дрожит осиновой тростинкой не только от холода, а и от нахлынувших чувств осознания, что чуть ли не умер. Зуб на зуб не приходится, а глаза так и норовят закрыться и более не открываться. Кощей стоит, смотря на свою руку, которой ранее держал князя за шиворот над пропастью. На руку, из которой вырвались. И вдруг поворачивается к почти замёршему Василию.       — Любопытный, княже, — говорит, подходя ближе.       Кощей присаживается напротив, вставая на одно колено, утыкая его прямо в мёрзлую землю. И на Василия, округлившего глаза и поднявшего голову, накидывает свой кафтан, под которым скрывалась цвета ночного неба, на фоне чёрных волос отдающая синим отливом, рубаха. Тёплый кафтан, под который Василий прячется чуть ли не с головой, выдыхая еле-еле тёплый пар изо рта на собственные хладные посиневшие персты.       — Давно меня так не раскулачивали, — продолжает говорить, поднимаясь.       — Ты… больной, — выдыхает Василий, еле удерживая голову прямо, чтобы не сводить взгляда с Кощея. Сейчас, находясь на грани смерти, ему совершенно ничего не страшно. Он обессилен, разбит, но не сломлен. Хоть телом и не готов, но дух так и рвётся положить всему конец.       И Кощей стоит над ним. Смотрит сверху вниз долгим изучающим взглядом. Не добивает. Протягивает руку – бледную, с длинными пальцами, совсем не похожую на человеческую. Василий смотрит на этот жест, не веря тому, что сам владыка Чёрного леса, сам Кощей, протягивает ему руку без кинжала в ней, ладонью вверх. Смотрит мгновение, другое, а потом берёт её своей, теперь такой же по теплу, принимая помощь в поднятии своей туши. С трудом удерживается на ватных ногах, воя от вывиха.       К замку они идёт молча. Вместе. Кощей вручил свои руку и плечо в чужую цепкую хватку. Всё же, он размял свои кости в этом сражении, а большего и не хотелось.       Василий видит через ресницы, как его ведут через кухню, длинными бесконечными коридорами. Ноги еле переставляются. Изматывающая драка высосала все силы до последней капли. Каждая мышцы ноет и гудит тупой, изматывающей болью, на щеке чувствуется огромный синяк, кровоточащая губа щиплет, разбухает, противно заливая подбородок тёплой солоноватой влагой. В довершение всего во всём теле чувствуется противная липкая грязь – пыль тысячелетия, осевшая в замке, смешалась с потом, кровью, а снег лишь смочил и растёр по всему телу.       — Куда?.. — только и может выдавить из себя Василий, хрипло, едва ворочая языком.       — Мыть, — коротко бросает Кощей.       Василий не верит своим ушам.       — Ты воняешь, как сто немытых мышей. И выглядишь как утопленник лесной. Нельзя же перед девой в таком виде являться. Испугаешь девку, она горланить вздумает, мне же потом успокаивай.       Василий хочет огрызнуться, выдать что-нибудь язвительное в ответ, но сил на это категорически не осталось. Только выдыхает сквозь зубы, смирившись, и плетётся дальше, стараясь не отцепляться от единственной спасительной веточки в этом болоте усталости.       Кощей ведёт его в круглую комнату без окон, сложенную из грубого неотёсанного камня, кое-где покрытого зеленоватым налётом сырости. Кощей что-то делает, от чего в нос ударяет запах затхлости, а после приятный аромат трав. Кажется, стало светлее… В центре возвышается огромная купель – не деревянная, как в обычных банях, а выдолбленная из цельной глыбы тёмного, почти чёрного гранита, отполированной временем до зеркального блеска. Рядом с ней возвышается массивная печь – сложенное из плитняка сооружение с тяжёлой чугунной дверцей, над которой висит большой медный котёл с водой, уже начинающей закипать. В углу Василий краем глаза замечает широкую дубовую лавку, а на лавке – аккуратно сложенная стопка одежды.       — Раздевайся, — командует Кощей, отчего Василий тупит на него настолько бездумный взгляд, что приходится прикрыть глаза, дабы не видели, как те закатываются к небу. — Живее.       Немного придя в себя от таких слов, Василий отступает на шаг. Нечисть не спешит его заманить в котёл, чтобы зажарить и съесть. Не спешит нанести последний удар, чтобы лишить жизни. А просто стоит и ждёт.       Кощей же подходит к печи, с усилием открывает тяжёлую чугунную дверцу. Внутри пусто – ни дров, ни углей, ни даже золы. Одна чернота.       — Ты меня убьёшь? — решает уточнить князь, снимая с себя лохмотья, некогда служившие рубахой.       — Отнюдь. Тебе же девицу вернуть надобно. Смотри, что колдовство способно помимо убиения.       Достав из кармана небольшой холщовый мешочек, перетянутый бечёвкой, Кощей одним движением – потянув за верёвку – развязывает его и высыпает в топку горсть серого искрящегося на воздухе порошка, с виду похожего на измельчённый перламутр. Щёлкает пальцами, и из темноты потолочной медленно спускается синий огонёк пламени. Коснувшись бледной руки, плывёт по ней, словно капля воды по стебельку, но не сверху вниз, а в своём направлении. Примостился этот огонёк на кончике указательного пальца. Василий стоит столбом, не решаясь даже вдохнуть немного большее, чтобы не выдать движением груди свою жизнь.       Глубокие жёлтые очи устремляются на князя. И пламя синее вспыхивает сильнее.       «Меча нет», — с сожалением отмечает Василий, не зная, чем защищаться, кроме лавки.       Пламя ещё немного трепыхается, прежде чем спрыгивает в топку, закрывая за собой дверцу.       Вода в медном котле бурлит ключом уже совсем скоро, пар валит густыми клубами, заполняя комнаты влажным обволакивающим теплом. И от этого травяного аромата, который с каждым паром слышится всё ярче, у Василия ломит в висках, тело наливается свинцом, ноги подкашиваются, но не роняют, ещё держат.       Сквозь закрывающиеся глаза он видит, как Кощей, шевеля лишь рукой перед собой, откупоривает пробку в стене, откуда тут же по небольшим ущельям течёт вода прямо к каменной купели. Пар, густой, обширный, валит из купели чуть погодя.       Хладная рука на плече пугает до болезненного стука в сердце, но князь не изменяет себе, не предаёт себя, хватает слабыми руками чужую кисть, чтобы защититься, но тело прошибает боль, от которой ни пошевелиться.       — Княже, — выдыхается грубо и нетерпеливо позади, нагоняя холод по всему телу. — Полезай.       Василий сглатывает и, больше не колеблясь, скидывает сапоги и разорванные местами порты. Доковыляв хромая до купели, забирается по пояс в обжигающе горячую воду.       Стоит перетерпеть первый шок, как вода становится уже терпимой. Жар обволакивает разбитое и измученное тело, отчего зубы сжимаются до боли, с шипением через себя пропуская ругательства. Зажав нос, князь ныряет с головой, а после замирает с открытым ртом в немом крике.       Когда же тело привыкает, боль медленно, как зимняя тьма под влиянием наступающей весны, начинает отступать, мышцы – расслабляться. И настолько становится спокойно, что он забывает, где он находится, а из груди вырывается тихий стон удовольствия.       Кощей наблюдает за ним со странным выражением на бледном лице – смесью лёгкого любопытства и испепеления.       Василий замечает, как по краю купели своим ходом идёт небольшой мешочек и чем-то шуршит. Поджимает к себе ноги, когда из него начинают сыпаться сушённости.       — Не вороти носом, будто барышня, княже, травы целебные.       — Покуда ж мне знать, что за отраву ты мне сыпешь? Убить на мечах не убил, в огне не сжёг, париться заставил… Чудно, да и только.       — Понравился ты мне, — открыто отвечает хозяин костлявый, начиная подходить, словно плывёт по воздуху. — Да девке разве покажешься синюшным мертвецом? Сляжет тут же при виде таком. Услугу, князь, тебе оказываю.       — Так ты ж против воли моей меня же должником своим делаешь. Не по-людски это.       — Здесь другие законы. Я их пишу, — остановившись рядом с купелью, Кощей опускает персты в воду, и тут же от них маленькими змейками синее пламя струится, разбегаясь по всей глади. Василий не успевает выпрыгнуть, а потому замирает, боясь пошевелиться. Пламя окутывает его своими путами, но не обжигает, не сжимает – не ощущается.       — Смотри, княже. Смотри внимательнее.       И он смотрит. Во все очи за тем, как плавающие насыщаемые влагой травы выделяют сок, что медленными змейками в подсвеченной пламенем воде устремляются к царапинам, синяками, ушибам, ранам. На всех повреждениях ощущается лёгкое покалывание, щекотание, а когда же прекращается, то Василий не может поверить своим глазам – его тело словно только родившееся.       Он устремляет взор на Кощея, но тот лишь молча вынимает руку из воды и проводит по своей разбитой губе. Заворожённым смотрит, как бледная кожа наглядно стягивается, что даже белой полосы не остаётся.       Посмотрев на свои руки под водой, решаясь, Василий вновь погружается под воду. Глаза открывает. И перед взором предстаёт самое невероятное из того, что даже вообразить сложно. Маленькие сполохи синего пламени так и расползаются в водном пространстве на пару с зелёными тоненькими змейками сока трав. Медленно подведя к себе ладонь, смотрит на то, как крохотные вспышки рождаются то тут, то там, восстанавливая кожу на костяшках шаг за шагом, слегка щекоча. Выпустив изо рта пузырь воздуха, устремившегося вверх, Василий оставляет губы раскрытыми, чтобы та же магия проникла и туда.       И смотрит на него, сквозь эту гладь воды, тьмы хозяин. Внимательно. Без эмоций.       Князь смотрит в ответ. С благодарностью и осторожностью.       Когда же больше терпеть он не может, то выныривает, вытирая с лица лишнюю влагу и вдыхая тёплый травяной запах полной грудью.       Тело давно не чувствовало такой лёгкости и расслабленности.       — Благодарствую, — тихо говорит, убирая светлые волосы за спину.       — Полно тебе, — равнодушно отзывается Кощей и направляется к двери. — Жду в малой трапезной. Третья дверь налево по главному коридору. Советую поторопиться, пока коридоры не поменялись местами.       И Василий остаётся один.       Сидит в горячей пахучей воде, смотрит, как густой пар поднимается к высокому теряющемуся в темноте потолку, и пытается осмыслить происходящее. Тишина приходит не сразу; мысли кружат назойливым роем пчёл, прежде чем утихнуть.       Его только что чуть не убили. Он бился до полусмерти. Потом едва не скинули в колодец с бездонной чёрной пропастью. И притащили в парилку, вылечили. И велели приходить на чай, словно ничего не бывало. Словно старые знакомые.       Ладони накрывают голову, нос чуть ли не утыкается в водную гладь.              Василий вылезает из купели, расплёскивая воду на каменный пол, чуть погодя. Наскоро обтёршись найденной шершавой холстиной, натягивает чистую одежду. Простые добротные чёрные порты из плотной ткани, длинная льняная, явно не его размера, хоть и подпоясанная кожаным ремнём сидит ладно, не жмёт и не висит мешком, рубаха.       Оглядевшись, потоптавшись на месте, отбив звонкое цоканье каблуками сапог, Василий берёт в руки небольшую, но добротную метёлку и осторожно выходит из комнаты. Как бы бессмертные кости к нему не относились, всё же сказы ходят разные пугающие – добро принимай да нос востро держи.              Малая трапезная оказывается небольшой, почти уютной комнатой с низким сводчатым потолком. Посередине – массивный стол, грубо сколоченный из потемневшего от времени дуба с двумя длинными лавками по бокам, исцарапанными и потёртыми, явно повидавших многое на своём веку. На столе – самовар, два покрытых тканями глиняных кувшина, пара таких же кружек, мисок, полных сушёных яблок и груш.       Кощей восседает на лавке, не на крепком стуле во главе, небрежно закинув ногу на ногу, и деревянной ложкой помешивает что-то в пузатой кружке, расписанной затейливыми узорами. Без разговоров указывает пальцем расслабленной кисти на место напротив.       Постояв недолго на пороге, Василий делает шаг в указанном направлении, перешагивает лавку и присаживается. И позади него никто не возникает, не хватает, не рубит головы с плеч. Тишина. Спокойная, мёртвая тишина. Прерываемая бурлением в самоваре. Князь молча разглядывает хозяина замка при тусклом свете единственной свечи.       Кружка сама – но по велению – подплывает на скатерти, как по воде, под кран самовара, который тут же крутится, наливая в неё почти чёрный с красноватым отливом напиток, пар от которого поднимается густо, ароматный, пахнущий земляникой, мелиссой, смородиновым листом и чем-то терпким, лесным, незнакомым, но дурманяще приятным.       — Пей, — говорит Кощей, движением кисти от себя приказывая кружке пододвинуться поближе к гостю. — Дела подождут.       — Ты сначала Марену покажи, что жива она, здорова, а после приму я твой напиток. Чай вернуться надобно, а не вечность тебе на потеху служить.       — Умом не обделён, похвально, — сверкает глазищами нечисть, подставляя к губам свою кружку с тем же напитком. — Да только можешь быть спокоен, княже. Мне лишние рты в замке ни к чему, не имеет здешняя еда таких проклятий по одурманиванию рассудка. Но всё Яги стрепня, как и те лечебные травы – её рук дела.       Василий от такого давится слюной, склоняясь в сторону ниже стола, пытаясь откашляться.       Кощей молчит. Ждёт. А когда Василий может вновь ровно сидеть, кладёт руку ладонью вверх на стол, призывая пламя, в котором показывает девицу. Та сидит на подоконнике, уткнув голову в колени. Василий тут же вскакивает, чудом не опрокидывая длинную лавку, хлопнув руками по столу, опираясь на них.       — Ты что же, нечисть этакая… — шипит он, но сдерживает себя, смыкает рот, не давая ничего сказать. Глаза прикрывает от гнева. Медленно глубоко выдыхает. Тихо спрашивает:       — Что ты с ней сделал?       В ответ следует тишина. Но тело-то чувствует присутствие. Открывает переполненные сдерживаемым гневом очи, устремляя их на Кощея, но тот разглядывает его, лениво подперев другой рукой голову. Василий не говорит то, что собирался, впав в лёгкое оцепенение от такой реакции. Жёлтые глаза так и скользят по нему, губы еле заметно размыкаются, желая сказать что-то, но их смыкают, пока вновь не повторяется, и так ещё раз.       — Сыграю в честь, княже, — наконец, говорит. — Что говорит, всё то правда. Неужто так и не понял после того, как стоял предо мной в чём мать родная родила, в моих намерениях? Так ты взгляни точнее в моё пламя. Вглядись же, ну. Неужто девка взаперти томится?       И Василий вглядывается. Нехотя переводит взгляд. И теперь замечает небольшую летучую мышку, которая что-то увлечённо рассказывает Марене, которая до этого прятала свой смех, сейчас же откинувшись спиной на стену, схватив свой живот обеими руками.       «Он прав…», — поражённо заключает князь, медленно опускаясь на лавку в неверии.       Глянув на Кощея немного виновато, споткнувшись на каменный взгляд, Василий берёт кружку и залпом выпивает содержимое, обжигающее горло горечью. И горечь эта не от трав, а от собственного гнева, которое выдаёт её юношескую незрелость, хотя тело таковым давно не является.       Обжёг нёбо, язык, горло. Но это именно то, что так необходимо было измотанному организму.       Кощей же смотрит на него поверх своей кружки, не отрываясь. Жёлтые янтарные глаза в полумраке горят ровным холодным светом, как у дикого зверя, затаившегося в ночи.       — Слово, — хрипло тихо говорит Кощея, — пустое ничего не значащее слово. Ты говорил, что дал его тому Ивашке-дурашке. Это же всего лишь звук, сотрясение воздуха. Ты её не знаешь, девку эту. Не любишь. Не хочешь по-настоящему. Зачем ташить в свою жизнь абсолютно чужого человека, если можно просто развернуться, уйти и забыть этот замок как страшный сон? Я ведь не держу. И ничего не скажу ей…       — Затем, — Василий смотрит прямо в жёлтые очи, взгляда не отводит, — что я не ты, костяной. Азъ есмь человек. У меня есть слово, глаголъ. И слово для меня – не пустой звук, а сила.       — Ещё одно незначащее ничего слово. Вы, люди, любите ими бросаться направо и налево. Красивые звуки, за которым ничего нет. А сами – бежите. Всегда и от всего бежите. От себя самих, от правды, от настоящей жизни, от выбора. От Рода бежите своего. При Роде жизнь не хотите, своим порядки чудите. Прячетесь за своими словами, как за щитом. Закроются врата, забудете всё. Умрёте… И ты умрёшь.       — Ты меня совсем не знаешь, — тихо, но твёрдо говорит Василий. — Не видел ни разу в жизни до сегодняшнего дня. Не тебе судить, что у меня есть внутри, а чего – нет.       — Я никого не сужу, — Кощей наливает и отхлёбывает ещё чая. Морщится и добавляет ложку мёда из небольшого горшочка за самоваром. — Я смотрю. Наблюдаю. Тысячу лет, княже, я смотрю, как вы мечетесь по земле, страдаете, совершаете подвиги, гибнете молодыми. И ради чего всё? Ради того, чтобы в конце, на смертном одре, понять, что жили не своей жизнью, а чужой, навязанной, придуманной. Скучно смотреть на это. Тоскливо даже.       — А ты, значит, своей живёшь? — усмехается князь, чувствуя, как вновь внутри закипает злость. — По-настоящему? Без оглядки?       Кощей замирает, словно статуя. В жёлтых глазах мелькает нечто – не боль, не злость, даже не обида, а лёгкая тень на воде, мимолётное облако.       — Я вообще не живу, княже, — говорит он просто, обыденно, вновь из кружки отпивая. — Я существую. Вне времени, вне жизни, вне смерти. Разница огромна, если вдуматься, но не для сознания людей, чьи жизни неизбежно коротки.       Василий хочет ответить, возразить, но вдруг понимает, что не знает, что сказать. Он думает. И Кощей ведь, если так подумать, и правда не живёт – он словно застывшая каменная статуя в центре мёртвого заброшенного замка. Страшный, опасный, могущественный, но абсолютно мёртвый внутри. Пустой.       — Ладно, — говорит вдруг Василий, выдыхая, — так потолковать с тобой я не прочь потом. Пусть снаружи раны мои ты и вылечил травами, но внутри они по-прежнему ноют, туго соображаю. Так, значица, Марена в порядке?       — В своём роде – да.       — И ты просто так отдашь её? — не верит князь, вглядываясь в нечистого. — Без жизни взамен? Без выкупа, без условий?       — А зачем она мне сдалась? Когда мыши предложили выкрасть девицу не писаной красоты, я жаждал ваших человеческих чувств, битвы. А приехал ты. На моём веку такое впервые, поэтому позволю за то, что развеял мою скуку и схлестнулся с моим мечом без страха в глазах, вернуться домой со всеми культяпами и с головой на плечах. И даже жить ты будешь, княже, как и раньше, словно никогда и не вкушал здешних угощений, никогда не причащался у Яги, никогда не бывал здесь.       Василий не находит, что ответить на такое откровение. Просто сидит и смотрит на него.       — Что ж, пора и честь знать, — разрывает тишину Кощей, поднимаясь из-за стола, взмахом руки заставляя посуду сбежать со стола в котёл и начать мыться. — Собирайся. Прямо сейчас иди и забирай боярышню. Только… — Кощей останавливается на полпути к двери, но не оборачивается. Василий и так чувствует его взгляд на себе. — Ты запомни, князь Василий из Заречья, то, что я скажу. На всю жизнь запомни. Ты уйдёшь сейчас с ней, вернёшь в отчий дом. Тебя восхвалять будут, в летопись запишут. И будешь жить счастливо и долго. Но правильный ли выбор сделал? Не чужой ли он тебе? Твой ли? Чужой. Случайный. Вспоминай этот вечер. И меня вспоминай.       — Зачем ты это говоришь?.. — чувствуя холодок по спине, тихо спрашивает Василий.       — Семя сомнений в тебе есть. Поэтому ты и здесь, не так ли?       Кощей всё же немного поворачивается к князю, демонстрируя свой пустой взгляд с ужасающим приподнятым уголком губ, обнажающим острый клык, а после растворяется в тени. В этот же момент тухнет свеча на столе, погружая во тьму. А в самое ухо князя выдыхают:       — Восточная башня, красная одрина.              Василий бежит по крутой винтовой лестнице Восточной башни, и с каждым новым шагом, с каждой каменной ступенью чувствует, как внутри нарастает тяжёлое липкое раздражение, что поднимается откуда-то из глубины души, из самого нутра, заполняя грудь, сжимая горло, перекрывая доступ к воздуху.       С чего бы – сам не понимает. Не может объяснить самому себе. Всё ведь шло так, как надо, как задумано, как должно было быть с самого начала. Девица здесь, живая и невредимая за какой-то из дверей. Кощей, бессмертный владыка этого мрачного царства, не убил, отпустил без условий. Можно уезжать, возвращаться в родной город, дело сделано, слово сдержал. Обычная, в общем-то, былина: приехал, сразился, увёз. Сколько таких было на Руси, сколько ещё будет.       Но на душе всё равно скребут кошки длинными острыми когтями.       Василий машет головой, остановившись перед крайней дверью на этаже. Попытался отогнать непрошенные липкие мысли, что как назойливые мухи, да только те всё равно возвращаются. Толкает решительно дверь.       Марена так и сидит на окне, поджав к себе ноги, обхватив колени руками. Мыши только нет. Да смотрит девица круглыми от испуга очами на него. Они раньше не встречались никогда, Василий довольствовался лишь рассказами о ней от лица Ивана, когда они вместе или яблоки соседские воровали, хотя и два здоровых лба уже, при чинах, или в походы в другие княжества ходили на конях по самым разным делам. Сейчас же, видя чужое обличие воочию, он понимает своего друга, но внутри облегчённо выдыхает от осознания, что не по сердце боярская дочь. И вовсе не потому, что выглядит после заточения неопрятно, волосы превратились в космы, кожа сталась болезненно бледной, под глазами затаилась тьма.       — Вы… — выдыхает она одними губами, а после вскакивает на пол, отбегая за кровать.       — Я, Марена Светозаровна. — кивает кратко Василий, окидывая её быстрым взглядом. От разорванного сарафана желваки ходят ходуном, а кулаки сжимаются. Взяв себя в руки, не отметив никаких повреждений, Василий расслабляется. Так и стоит на пороге, не проходит дальше – не желает пугать.       — Князь Василий из Заречья. Прибыл по поручению Вашего жениха Ивана. Тот… Сам расскажет, что с ним стряслось, но спешу сказать, что на данный момент он пребывает в здравии. Собирайтесь, боярыня. Уезжаем.       Она моргает часто-часто, не верящее смотря на князя своего города, который самолично приехал вызволять её.       — Как… уезжаем… Он отпустил? Прямо так просто?       Василий лишь терпеливо кивает, понимая девичье нутро в данный момент.       — Нам следует поторопиться, покуда не передумали.       Немного помедлив, оглядевшись в угол, Марена вновь бросает взгляд на мужчину и делает шаг навстречу.       Они выходят в коридор. Василий тут же прикрывает собой Марену, когда слышит из ниоткуда взявшийся шелест крыльев, летящий прямо на них.       — Маренушка! — пищит над ухом у князя.       — Сгинь, нечистая, — рычит он на неё, пытаясь рукой сбить или хотя бы отогнать.       — Князь мой, — вырывается дева из хватки, пытаясь уберечь летучую мышь от чужой руки, ловя и прижимая к груди. — Мы с ней подружились за это время. Прошу Вас, не причиняйте ей боли. Это Шуша, здешняя.       Василий смиряет животное взглядом, но успокаивается, когда эта мышь согласно кивает и обнимает своими крылышками Марену.       — Ей было очень грустно здесь, — начинает мышь, — вот я с ней и стала разговаривать, успокаивать.       — Тогда прости меня, — приложив руку к груди, князь склоняется перед мышью. — И Вы, барыня, что обидел Вашу подругу.       — Полно Вам, — тут же смущается Марена, продолжая путь на выход. — Вы же меня защитить сюда прибыли, поэтому надеюсь, что никто ни на кого не зла не держит.       Шуша лишь согласно кивает.       — Я прилетела попрощаться. Раз за тобой жених приехал, то вот! Возьми эту вещь, как напоминание обо мне, — говорит и протягивает ранее держащее в лапке колечко с переливающимся камнем. — И возьми шубу в дверей. Путь долгий будет.       — Век тебя помнить буду, — шмыгнув носом, Марена крепко, но осторожно обнимает Шушу.       — Ну, всё. Не серчай. Прощай, — сама чуть ли не слёзы льёт мышка, уже взлетая и устремляясь ввысь.       Они продолжили путь через бесконечные лестницы, огромные пустые залы, где эхо их шагов разносилось под высокими сводами, длинные тёмные коридоры. Более на их пути никто не встречается: ни мыши, ни духи, ни сам Кощей. Только тишина – звонкая, плотная, осязаемая, как вата, как та, что бывает только в могиле, в давно заброшенном месте.       Они выходят во двор, на котором утихла вьюга. Свинцовое небо грузно нависает, снежинки падают редко и медленно, лениво. И всё лишь навевает чувство опасности, а не спокойствия. И среди этого мёртвого царства у ворот выделяется привязанный к ржавому железному кольцу, торчащему из-за стены, настоящий конь Василия – гнедой, усталый, но живой, тёплый. Единственное напоминание о том мире, откуда они пришли.       Отвязав коня, Василий поглаживает его по холке, успокаивая, и подводит осторожно к Марене.       — Запрыгивай.       — Я… — девица растерянно оглядывает высоко жеребца. — …верхом? Я не умею совсем. Никогда не пробовала. Меня всегда в повозке возили.       — Что ж с тобой мы делать будем… — размышляет Василий, пока голову не посещает одна мысль. — Тогда, с Вашего дозволения, я умещусь позади Вас, будете держаться за луку, вот этот выступ седла, чтобы не потеряться в лесу.       Поразмыслив, понимая, что другие варианты отсутствуют, Марена кивает. Василий поднимает её легко, ловко, морщась от того, что немного не подрассчитал с высотой. А следом усаживается сам, взяв в руки поводья, обхватив неплотно, но при этом крепко деву.       Конь переступается копытами, мотнув головой.       — Тише, тише, мой хороший, — успокаивает, поглаживая по боку, Василий. — Мы уже уезжаем.       Плавно дёрнув поводьями, направив коня мордой к лесу, Василий без какой-либо мысли оборачивается на замок, скрывающийся за медленно затворяющимися по своему хотению воротами. На глаза никто не попадается. Снежинка лишь попадает в кончик носа, щекоча. В груди нечто мягко коляет.       — Н-но! Пошёл, родной! — кричит твёрдо Василий, трогая вслепую поводья и чуть пришпоривая коня, лишь после поворачивая голову вперёд.       Конь бежит мелкой рысцой, вскоре ускоряя темп, привыкнув к весу на своей спине, желая поскорее убраться отсюда. Марена держится за луку седла так, что пальцы уже вскоре онемевают.       У леса Василий вновь оглядывается, но уже чтобы убедиться, что за ними никто не гонится. Замок стоит на высокой горе, на фоне серого мрачного неба, чёрный, угрюмый, зловещий, с пустыми глазницами окон, с острыми шпилями башен, уходящими в низкие тучи. Ни огонька, ни движения, ни намёка на жизнь. Мёртвый дом мёртвого хозяина, возвышающийся на мёртвым лесом.       С тенью в одном из окон – в самом верхнем, узком, похожем скорее на бойницу, чем на нормальное окно. Тонкий, вытянутый, неподвижный силуэт, застывший, как каменное изваяние. Кощей. Стоит там, смотрит вслед, провожая взглядом своих жёлтых очей, прожигающих даже на таком расстоянии.       Василий заметил его всего на мгновение, когда повернул голову, прежде чем пряди волос не закрыли взор, а хвойные ветви не сомкнулись за спиной. Дёрнув поводья, он заставляет коня мчать как можно скорее.                            Он не знает, сколько именно стоит так у окна.       Время для него, давно потерявшее какой-либо смысл, течёт мимо. Могло пройти одно мгновение, а могла – целая вечность. И всё это время он смотрит, не отрываясь, в ту черноту леса, за которым некогда скрылись две фигуры верхом на коне.       Пусто.       Кощей отходит от окна медленно, как сомнамбула, проходится по пустой одрине, задевая плечом висящий на стене выцветший гобелен с некогда различимым на нём запечатлённым сражением.       Останавливается он посередине. Ни для чего. Вскоре вновь делая шаг бесцельно, бессмысленно.       В замке после ухода гостей слишком тихо. Абсолютно мёртвая тишина. Мыши попрятались по своим норам, выполнив все дела. Даже вьюга за толстыми стенами, разыгравшаяся сразу после того, как ворота сомкнулись, быстро затихла.       Кощей присаживается в одиноко стоящее в его покоях кресло, тяжёлое, дубовое, с высокой спинкой, и направляет в стену напротив невидящий взгляд.       Ничего не изменилось, ничего не дополнилось, ничего не убылось. Всё осталось точно таким же, каким и было до. Тот же замок, та же тьма за окнами, та же бесконечная грызущая всё внутри тоска. Скука, что вечно приводит к забаве с похищениями, развеялась ровно настолько, насколько хватило боя – но теперь стало только хуже. Потому что в этот раз выдался богатырь интересный, который век с огнём не сыщешь. Достойный противник. Не глупый, не трусливый, не падающий на колени со страхом в глазах. Злой. Яркий. Интересный. Живой.       И уехал. Он отпустил его восвояси, даровав прежнюю жизнь.       И поделом. Нечего ему здесь делать, в этом мёртвом царстве, среди этой вечной тьмы и пыли.       Кощей прикрывает глаза и проваливается в тяжёлую дремоту без сновидений, без мыслей, без надежды – похожую на смерть, только без приносимого облегчения.                            Пробираясь сквозь заросли леса, которые в этот раз отчего не так яро царапали руки и щёки, а скорее даже поглаживали, Василий вёл коня осторожно, помня о торчащих из земли корнях вековые деревьев, глубоких замаскированных прелой листвой ямы, непроходимый бурелом. Но корни всё не встречались, ноги коня не утопали в ямах, а бурелом всё не приближался.       Марена иногда вздрагивала всем телом, стоило колючей ветке коснуться её лица или птице вдруг вскрикнуть пронзительно и жутко.       — Вы как? — спрашивает он, чтобы, наконец, нарушить эту гнетущую и давящую тишину. Хотя звуком, хотя словом.       — Боюсь… — тихо, еле слышно, отвечает Марена, не поворачивая головы. — Всё время боюсь. Вдруг всё же передумает? Вдруг догонит? Вдруг вот сейчас выскачет из-за дерева и… — и только сказав, она тут же вскрикивает от страха, прячась в шубенку.       — Не догонит, — перебивает Василий жёстко и уверенно. — Он получил то, чего хотел, и мы ему более не нужны.       Марена замолкает. И князь надеется, что та поверила его словам.       — А… Вы откуда знаете Ивана? — нерешительно и осторожно, переведя тему, спрашивает девица.       — Мы с ним в одном дворе росли, покуда его родители не переехали жить в другое место. Порой, да свидимся с ним то на ярмарке, то на заставе, то вместе в поход на пир в соседнее княжество поедем. О Вас он довольно-таки любовно отзывается, только Вы ему не рассказывайте, что я Вам это сказал, а то помидором станет и выброшенной на сушей рыбой ртом станет открывать, — с улыбкой говорит князь, и Марена потихоньку улыбается, посмеивается.       — А мы с ним всего три раза виделись…       — Это Вы так думаете, Марена Светозаровна. На самом деле куда чаще, просто мы, парни, любим из-за кустов поглядывать.       — А сюда зачем отправились? В самое пекло, в Чёрный лес, к самому Кощею Бессмертному, про которого даже батюшка мой с дружиной ратною боятся думать? Просто взяли и поехали, без страха, без сомнений?       — Отчего ж без страха. Всяко страшно, да не страшен зверь никакой, ежели дело сделать надобно. Да только… Сам Кощей нас с Вами отпустил. Одному чёрту на куличиках известно, зачем весь этот сыр бор устроен был.              Крыши домом Заречья показываются с первыми лучами пусть и морозного, но живого солнца. А позади – долгая ночь.       Чувствуя то, как ожила от видов Марена, Василий пришпоривает коня, заставляя того скакать по уже накатанной дороге изо всех сил.       Первыми замечают их перепившие медовухи ночные гулёны, поднимающие свистом шум. А уже там и смотрящие на башнях – подают команду, чтобы отворили ворота для князя.       Конь несётся галопом, минуя умело зевак. Но как только они досягают дом девицы, то на крыльце встречает уже оторванный от бессонных ночей боярин Светозар. Он медлит, а вот дочь его спрыгивает – не без помощи князя – и бежит к нему босыми ногами по белу снегу в объятия.       Василий топчется с конём на месте, успокаивая того с помощью поводьев. Понимает, что и собственный отец ждёт весточки, но ему нужно закончить здесь дело.       — Дорогой наш молодой князь! — говорит, наконец, Светозар, отойдя от шока и распорядившись увести свою дочь помыться, накормиться и отдыхать. — По гроб жизни должен тебе. Всем подсоблю, чем только не попросишь. Ты драгоценность мою спас, в дом родной воротил! Благодать тебе по саму землю, — говорит и кланяется, делая широкий жест рукой.       — Учту Ваше слово, боярин, — склоняет голову в ответ Василий. — Могу лишь просить о благополучии Вашего дитя. Уж больно настрадалася она в лапах нечистого. Уважьте её перед мной, да пред Иваном. Пусть миром живут.       — Будь тогда гостем дорогим на свадьбе детей. Рады будем видеть.       — Прибуду, — сдаётся Василий и вновь трогает поводья, взбадривая коня, вновь затоптавшегося на месте от нетерпения вернуться в стойло и отдохнуть.       Ещё немного переговорив, Василий откланялся в отчий дом. Спешился он молча, отдав поводья подбежавшему заспанному конюху. Махнув рукой батюшке, стоящему на балконе и грозно смотрящему на него, Василий направился на внутренний двор, которого ещё не коснулись лучи солнца, где ещё царил холод под покровом тьмы. Прислонившись к вековому древу плечом и головой, он устремил взгляд вперёд, хотя веки и были опущены. Он смотрел туда, куда не сможешь заглянуть ничей взор, что невозможно ощутить и вообразить. Туда, где свет зарождался и тут же гас, давая жизнь новому необъятному. Туда, где спокойно, где никто не потревожит, где никто не найдёт.       Укол в сердце возвращает в мир. Просунув руку под кафтан, прислонив холодные персты к горячей от телесного жара рубахе, он пытался рассмотреть что-то вокруг себя, шевеля лишь очами, но это ничего упрямо не хотело показываться. Пока перед взором не всплыли воспоминанием жёлтые глаза, смотревших прямо на него из высокого окна всего одно такое крохотное и меж тем такое бесконечное мгновение.              В тереме боярина гуляли три дня и три ночи.       Пара дней потребовалась для подготовки.       Три дня пировали, ели, пили, плясали, радовались чудесному спасению боярской расчудесной красоты дочери. Но меж тем народ валом валил со всей округи, чтобы взглянуть и на того, кто вызволил эту деву из лап самого Кощея, ведь некогда конопатый светлый мальчишка, вечно не слушающийся родителей, так и влипал в неприятности, а теперь же так резко вырос, возмужал, повзрослел и делит власть их княжества на пару с отцом.       Да только… Василий так и не пришёл на свадьбу. Не пошёл на пир. Не пошёл даже на второй день, когда специально за ним присылали гонца. Нездоровилось. Он слёг прямо там, у древа, прибывая в бреду все эти дни. Самый способный знахарь здешних мест покачал головой, оставил отвары и приказал ждать – дело княжеское очнуться, вся помощь уже была оказано, теперь можно лишь навредить. Князь должен сам глаза открыть, когда потребуется. А пока что просто менять на нём тряпку и раствор в тазу для тряпки.       Василий метался по постели в агонии. То затихал на несколько часов спокойным снов.       Он кричал:       — Убью!       И тихо просил:       — Мама…       Жар спал через неделю, знатно потрепав тело, вытянув всю жизнь из него. Но это не помешало Василию открыть глаза и начать тренироваться. Он должен быть готов к новой встречи с врагом. Отпихивал отца первые дни, пока не убедил в собственной живости.