Lumina aprinsă a casei

      Пустая нить, цепочка в небе, ломается – не лом. Клюквами – тень. Полосы тянут, сплошной потол. Лоскутки времени – ценник на невидимом. Почти. Ничто шепчет шпилькой, жадность, переломленная катушки, поглощена тишиной. Кости растворяются, фиолетовые перья в воздухе – кричи, падай, исчезай. Летучие глаза, шуршащий гром, трещины во льду, что не тает, а шепчет. Вспышки – юг и север, небо пена, волны – тень, и тростник звука.       Мысленно, совсем не смылено, клякса в луне – криво, и круглый квадрат. Дробь на потолке. Разбитое зеркало, где тень свет и небо – камень. Прыжок – туда, где ничто не осталось, мятая шапка несет в себе шторм, а капля обнимает глаз, который не видит, но всё знает.       

«Когда страх минует, человек вздыхает и говорит себе: в основе-то вовсе ничего не было. Действительно, не было ничего; но это "ничто" является не основанием против страха, но как раз характеризует страх в его глубочайшей сущности»,

— Отто Больнов.

(из книги «Философия экзистенциализма»)

             Василий лежит с открытыми глазами, пытаясь отделить явь от морока.       Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках, дыхание сбившееся, тело покрыто испариной, обдаваемой прохладой в одрине.       Странный сон. Сон, где он стоял посреди бесконечной залы – не в замке, а в каком-то другом незнакомом, чужом. Бескрайние своды уходили куда-то в непроглядную тьму, свет факелов падал как-то странно, выхватывая из темноты только отдельные места, углы, оставляя остальное пространство в густой непроглядной мгле.       В центре стоял Кощей.       Привычный; чёрный кафтан, распущенные тёмные пряди, бледное лицо и ярко горящие очи. Стоял неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел прямо на Василия не мигая, пронзительно.       — Подойди, — сказал он. Голос звучал глухо, будто из-под толщи воды.       Василий шагнул. Потом ещё. И ещё.       Ноги двигались сами собой, но он ничего не предпринимал, не был против идти. Кощей не двигался с места, только смотрел, только ждал.       Расстояние между ними сокращалось. Вот уже руку протянуть – и дотронешься до плеча, до груди, до лица.       — Ты чего? — спросил Василий, и голос его прозвучал так глухо, сипло, словно безмолвно.       Кощей не ответил. Медленно, очень медленно протянул руку, коснулся его лица холодными, ледяными перстами, осторожно, так бережно, не соответствующе ему.       Василий замер. Кожа начала гореть в месте прикосновения, будто к щеке приложили не лёд, а раскалённый уголёк.       А потом Кощей наклонился…       И потом он проснулся.       Солнце пробивается сквозь щели ткани, рисуя золотые полосы на полу и стенах.       Вновь увидев сон, но уже в воспоминаниях, Василий резво присаживается, словно в попытке убежать. Хочет коснуться ладонями лица, но взгляд улавливает дрожь в правой руке.       Он не обдумывает сон, не пытается выяснить, что хотел сделать Кощей. Встряхивает головой, отгоняя непрошеные мысли.       Только голова выныривает из рубахи, он думает – надеть ли сапоги.       Руки упираются в подоконник. Очи жмурятся от ясного Солнца. Тёплый воздух греет лицо. Помаленьку мысли выветриваются, становится легче.       Взгляд невольно падает на постель, одиноко стоящий сапог у её ножки – второй лежит рядом.       Нужно идти. Завтрак. Кощей. Всё как обычно, как заведено.       Из коридора доносятся голоса. Женский – хрипловатый, с вечной усмешкой, с той особенной интонацией, которая не спрашивает разрешения, констатируя факты.       Яга.       И мужской – короткий, сухой, сдержанный, редко звучащий. Сердце отчего-то сжимается, стоит заслышать.       Вздохнув глубоко, Василий приглаживает взлохмаченные волосы и выходит в коридор.       В малой трапезной тепло и уютно. Горят факелы, на столе дымится каша, истончается аромат пирогов, мёда и лесных трав.       — …а Водяной мне все уши прожужжал, — говорит Яга. — Приплыл чуть свет, разбудил, всё рассказал. Про озеро, про ночлег, про то, как ты там с князем…       Она резво оборачивается в момент, когда Василий трогает дверь, вертит носом, покуда не замирает, улыбнувшись во весь рот – хищно, в предвкушении.       — Князёк! Лёгок на помине. А мы тут как раз о тебе говаривали.       Отчего-то нутро у названного холодеет.       — Чем же удостоил я вашего внимания? — спрашивает и заставляет себя сделать шаг.       Яга усмехается, откидывается на лавку, немного отодвигаясь о Кощея, разглядывает Василия с головы до ног цепким оценивающим взглядом.       — А тебе всё расскажи, — хихикает. Когда князь, получив краткий кивок от Кощея, садится напротив, она ставит локти на стол, персты в замок сплетает и голову ими подпирает. — Сам лучше знаешь, как это было.       — Ядвига Борисовна, — предупреждающе говорит Кощей, но на него не реагируют.       — Один был, как сыч в дупле, а тут – на тебе. Человек его и так, и сяк вертит, а он и не брыкается.       Василий злится, с места встаёт, чем забавляет ведьму сильнее.       — Не стой столбом, касатик, — продолжает Яга, глазом своим изумрудным сверкая. — А то столбом и станешь. Избу свою прикажу подпирать.       Смех её разносится по всей комнате, но в отличие от прошлого раза – тело не качает, он в здравом уме.       Взгляд падает на Кощея. Янтарные очи смотрят прямо в его. От души вмиг всё отлегает, но это чувство не опущенных рук, а спокойствия. Умиротворения.       «Да, — звучит в мыслях его голос, но словно не по его воле, соглашаясь, — она сумасшедшая, хитрая. Проверяет».       Василий послушно усаживается. Кивает Кощею, хоть и не знает за что, берёт пододвинувшуюся кружку и отпивает. Отвар приятно согревает нутро, постепенно скользя вниз.       Яга в какой-то момент замолкла. Буравит взглядом князя, а опосля спрашивает в лоб:       — Надолго ты к нам, князь? — и голос её звучит твёрдо, сухо, недружелюбно. — Может, так, заездом? Чай Кощей ещё не до конца восстановился, а ты его всё вынуждаешь колдовать. Без тебя бы он не был покалечен. Иль насовсем? Думаешь обосноваться здесь?       Василий не смотрит на неё. Только на Кощея да в кружку, когда та застилает взор собой.       — А тебе чего за дело? Я через тебя вошёл во мир Нави. Но не ты меня провожала в Явь. А посему не тебе же решать, как я, что я, надолго ли к вам.       — Ой ли, — Яга прищуривается, сверлит очами. — Я не я, да ты пищей моей кормишься. Не я звала, да я прогнать могу. Никто держать-то здесь не будет. Коща никогда никого не держит, не неволит. Тебя заворожу, — грозит она ядко. — Коня твоего сгублю. Да сгинешь ты в болотах. Не мне решать, да я могу.       Василий медленно поворачивает к ней голову. Пусть это не его мир. Пусть с ним что угодно могут сделать. Пусть.       Только рот открывает, мысль перед глазами пронеслась, как его затыкают:       — Гость – мой. Мне и решать, когда ему сгинуть, — глаголит Кощей. — Как дети малые.       — Ишь чего, — хмыкает Яга, запахиваясь платком, что кончит его ложится на плечо.       — Тебе пора, — отрезает Кощей, поднимаясь.       Яга тут же подрывается с места, лавку со скрипом отодвигает.       — Сама ведую. Но я предупредила. Такие сказы не кончаются добром. Жизнь – вещь причудливой формы.       Хватает всего одного её взгляда на Кощея – щелчок пальцами, и она тут же погружается во тьму, испаряясь.       — Что имелось в виду?       Кощей смиряет его взглядом. Сложив руки за спиной, подходит к окну.       — Боль. Привыкнешь, если потребуется.       — Почему я должен чувствовать боль?       — Твои визиты. Семьёй давно обзавестись пора, а ты на подвиги горазд.       Василий поворачивается на лавке лицом к Костяному. Смотрит на него, осматривает, пытается увидеть, всмотреться, да не получается – камень.       — Я сам это выбираю. Сам. Без приглашений приезжаю. Потому что хочу.       Кощей поворачивается боком, отвечает на взгляд.       — По сравнению со мной, ты – ребёнок, — голос звучит безэмоционально, слова с одной интонацией. — Тебе в войну играть, а не мир строить. С ведьмой вековой грызться решил. Я позволяю тебе приходить, но не я открываю тебе врата. Всё здесь по моей воле, но вход в Навь управляется Ягой. Правило есть правило. Нет, я не прогоняю тебя.       Протяжный выдох оглушает пространство малой трапезной. Голова грузно опускается на подставленные ладони.       Волосы на затылке поднимаются неожиданно, но реагировать совершенно не хочется. Понимает что к чему. Слух улавливает до костей знакомое рассекание воздуха.       — Сразимся, — холодно отвечает князь, запрокидывая голову назад. Кощей стоит за спиной, направляя кончик лезвия прямо в его васильковый глаз. Страх не сковывает, губы искажаются слабой улыбке.       Тьма окутывает Кощея из-за спины вместе с мечом, становясь вытянутой тенью, которая жадно пожирается пламенем факела.              Тело рвётся раньше, чем голова решает. Меч свистит, описывает дугу, и Кощей принимает удар – лениво, почти не глядя.       Они не говорят в привычном смысле данного слова. Ни подначек, ни язвительных замечаний, ни коротких приказов.       Только звон. Дыхание, срывающееся с губ. Скрежет стали о сталь, высекающий снопы искр, на миг освещавших их лица.       Василий нападает. Вкладывает в каждый выпад всё, чему научился до сих пор. Двигается не так, как дрался в Заречье – грубо, с наскока, полагаясь на силу. Сейчас каждое его движение таковое, какое зарубили здесь, – короткие шаги, быстрая смена стоек, удары, идущие не от плеча, а от всего корпуса. Он видит бреши, которые ранее не замечал. Чувствует, когда Кощей лишь делает вид, что открывается, – не ведётся.       В миг, пропустив очередной обманный выпад, он резко уходит вниз. Над головой просвистывает кованый металл.       Князь наносит удар снизу, что блокируют едва успевая. Их лица в который раз оказываются в ладони друг от друга.       Янтарные глаза, в которых нет ни скуки, ни насмешки. Только напряжение. И что-то ещё, отчего внутри сжимается в тугой, почти болезненный узел.       «Что ты во мне видишь?», – вопрос этот звучит даже не в мыслях, а встаёт между ними, как третья тень.       Под чужими очами залёгшие некогда давно тени. Глубокие, синеватые. Кожа кажется ещё бледнее, а уста – тонкая полоска, сжатая так, что уголки побелели.       Светлые брови дёргаются к переносице, всего на миг. Колючее тревожное ощущение залегает под ложечкой.       Кощей отталкивает князя резким движением, и две фигуры разлетаются вихрями в разные стороны по широкому коридору.       Звон клинков и рассекающихся искр разлетаются по всему замку. Коридоры сменяют друг друга, лестницы кружат голову, да даже когда их разделяют прямо перед носом изменившие вид стены, оба находят друг друга – один по цоканью сапог о камень, а другой на чувственном плане – и вновь сплетаются в один цепкий кокон.       Человеческое нутро чувствует лишь опасность, азарт.       Руки наливаются свинцом, дыхание рвётся из груди хриплыми глотками, но тело не останавливается. Под рёбрами всё ещё живет тот самый липкий назойливый страх, который толкнул когда-то в седло и привёз сюда. Страх, который самому себе не объяснить.       Ноги ватные, медленные, словно по пояс в воде бредёт.       Неестественно яркий после полумрака замка солнечный свет жжёт глаза, а аромат свежести, травы, ещё кое-где оставшейся росы ударяет в нос. Во дворе уже есть простор, где можно развернуться, боясь лишь поскользнуться на влажной земле.       Персты онемевают до такой степени, что чуть ли не роняют меч – пришлось заставить стиснуть рукоять с такой силой, что кожа побелела.       Они кружат по двору, взбивая мокрую траву. Пот заливает глаза, щиплет, мешает смотреть. Василий отшатывается от очередного выпада. Ногой цепляется за выпирающий из земли кончик камня – и в тот же миг, пока тело падает, видит брешь у соперника. Кощей открылся. Плечо, шея, ключица – всё незащищено, в его власти.       Выставив вовремя ногу для толчка, кружится вокруг своей оси, принимая опосля прямое положение, заносит меч для удара.       Клинок разрезает лишь остатки дымки.       Кощей оказывается у колодца. Меч в его руке дёргается едва заметно, чуть-чуть опустив остриё. Он не использовал колдовство – ловкость и отточенные движения поспособствовали увернуться.       Василий опускает клинок. Сам не понимает зачем. Гудящая рука, ослабнув, увела лезвие вниз, в траву.       Кощей смотрит на него. В жёлтых очах на мгновение мелькает что-то.       Нижние веки Василия дёргаются в судороге, взгляд его цепляется за фигуру напротив. Никаких слов, никаких дум, вопросов. Каждый вглядывается друг в друга.       Клуб пыли, поднятой из-за боя, дрожит от воздуха, выдыхаемого из приоткрытых бледных уст, прежде чем те смыкаются. Кощей змеёй скользит по земле, забегает за спину. Меч отражает удар, а звон его ударяет по ушам, отзываясь в зубах ноющей вибрацией.       Нутро князя сжимается неприятно, словно не в своей тарелке в какой-то миг очутился.       Дыхание Кощея ровное, почти бесшумное. Только грудь чуть вздымается под тканью. И запах – горьковатый, дымный, с едва уловимым привкусом крови. Или мазей. Он отбивает удар, откатывается, вскакивает.       Миг, и Кощей ближе, чем следовало.       Несправедливость. Она не проносится словом, а лишь показывается где-то в глубине души, очень далеко, как грозовые тучи, даже ещё не мелькнувшие на горизонте, но уже пославшие влажный свежий ветер, что обдувает лицо. Ни с чем несравнимая. Василий втягивает носом воздух от возникшей досады. Зубы сжимает, губы поджимаются до такой степени, что становятся бледнее кожи кощеевской.       Просыпается второе дыхание.       Рубится с Кощеем не щадя ни его, ни себя. Замах, удар, меч описывает со свистом дугу в воздухе для замаха, и вновь удар. Обе руки сжимают рукоять.       Это едкое чувство накрывает собой резко – тучи уже вовсю господствуют на небосводе души, высушивая воздух, громыхая и сверкая молниями Перуна. Но никак не разразятся дождём.       Удар, и мечи скрещены.       Смотря вновь в чужие очи, не давая завалить себя, Василий дёргает бровями, домиком, слегка. Бегает взглядом в поисках ответной реакции. Сам не знает на что, даже не задумывается.       Василий отталкивает Кощея, делает шаг назад. Потом ещё один. Между ними снова расстояние. И ветер. И тихое сбитое дыхание князя.       Нечто липкое, но непротивное, скользит в груди сверху вниз, разрастается, растекается по всему. И это нечто – тянет к существу, стоящему напротив. Трепещется при виде него, радуется, словно ребёнок в колыбели.       Меч в руке теряет какую-либо значимость. Он роняет его, и клинок глухо стукается о землю, отскакивает, замирает.       Кощей не нападает, не исчезает. Стоит растрёпанный, с когда-то разбитой губой, с прилипшими к вискам тёмным прядям, и смотрит в ответ. Василий чует, что выглядит не лучше, но это не важно. Чёрный меч также опускается, упираясь кончиком в землю. Рука, что держит его, подрагивает, слегка так, – заметно, когда бой стих. В жёлтых очах ни злобы. Появляется то самое неуловимое, что Василий заприметил ночью у озера, когда задал свой глупый вопрос.       Василий смотрит на чужие персты. Длинные, с тёмными разводами под ногтями – то ли грязь, то ли засохшая кровь. Смотрит и чувствует, как отпускает.       Не сразу. Не вдруг.       Сначала – глухая, выматывающая пустота. Словно из него вынули стержень, на котором всё держалось. Потом – лёгкость. Странная, почти незнакомая, какая бывает, когда сбросил долго носимый на плечах тяжёлый мешок.       Дышится легче, глубже.       Василий прикрывает очи. Вдох. Выдох.       А когда открыл – Кощей стоит на том же месте, опираясь на меч. Но лицо его… Василий не умеет читать чужие лица, тем более это. Но сейчас ему кажется, что Кощей спокоен. Не усталый, не тот каменный, какой предстаёт всегда, а именно спокойный.       Перед взором лишь на мгновение мелькает то лицо во мраке тускло освещаемого синего пламени, как внутри то нечто вновь пульсирует, залегая полноправно, как Змий на своё злато, на веки вечные.       Отзывается не ум – не успевает понять. Отзывается тело, каждая забитая мышца, каждый синяк, каждая выученная на этом дворе техника. Перед взором мелькает иное воспоминание. О том, как Кощей смотрел на него тогда, у ивы. О том, как учил ведению боя. О том, как лечил в первый раз в купели. О том, держал его руку на своей груди.       Тревожность, мучившая его месяцы, вдруг сходит. Как вода, уходящая в песок. Как боль, что отпускает, когда кость наконец встаёт на место. Она не уходит – она растворяется, исчезая, оставляя после себя странную, пугающую своей новизной пустоту. И в этой пустоте нет места вопросам. Нет места сомнениям.       Остаётся только «он». И «здесь».       Уста приоткрываются, но слова не рождаются.       Кощей в ответ кивает. Чуть-чуть, едва заметно. Видит, что в человеке нет более злобы, накопленных эмоций, каких-то сомнений и недосказанности.       Князь не запутанный комок пряжи, а лишь небольшой узел, который распутать может лишь он сам, но до сих и это приемлемо – живая энергия не плещется негативными волнами в мир, а остаётся внутри тела, копится, даёт энергию телу.       Кощей призывает чужой меч к себе, ловит второй рукой, а после походит сам к князю, протягивает ему оружие.       Василий молча берёт свою вещь, но не прячет в ножны. Просто взял, потому что вещь. Потому что надо.       И пошёл.       Кощей движется следом – не рядом, не сзади, а поодаль. Василий косится на него, и замечает, что дыхание выровнялось, плечи расправлены. Даже цвет лица чуть живее, чем прежде.       Вопросы, мучившие его ранее, куда-то исчезли. Растворились в сырости, в звоне мечей, в усталой лёгкости размятых мышц. Вместо них – тихая, спокойная, почти уютная пустота. Тучи, до этого изрыгивающие гром и молнии в душе, всё-таки проливается дождём. Ливнем, приносящим свежесть.       И шаги двоих.              В купальне тихо.       Особенная, густая, почти осязаемая тишина, что бывает только в местах, где пар и вода стирают границы между реальностью и сном. Синие факелы горят ровно, неестественно спокойно – не потрескивая, не шипя, отбрасывая на каменные стены причудливо танцующие тени, живущие своей жизнью.       Купель уже наполнена горячей, почти кипящей водой, от которой поднимается густой молочный пар, застилающий потолок плотной белой пеленой. Мыши постарались на славу: вода в самый раз, не обжигает кожу, но прогревая до самых костей.       Василий стягивает через голову пропотевшую после тренировки рубаху, бросает в угол. Порты туда же следом.       — Хорошо-то как, — выдыхает, откидываясь на каменный край и запрокидывая голову.       Тело ноет нещадно. В горячей воде боль уходит, мышцы расслабляются, мысли таят, как облака в небе.       Он закрывает очи.       Тишина. Лишь вода чуть слышно плещется у бортиков, стоит шевельнуться, да где-то далеко, за стенами, мыши шуршат.       Никто не дёргает, не требует, не ждёт.       — Хорош нежиться, — раздаётся вдруг из темноты, из-за плотной завесы пара.       Василий дёргается всем телом, прикрывается руками, хоть мутная от трав вода справляется с этим делом. Озирается по сторонам.       Из тени, откуда-то из-за каменного выступа, выходит Яга.       — Ты?! Ты как тут оказалась?!       — А я везде, — усмехается она. — Где хочу, там и появляюсь.       Шагает ближе, выходя из пара. Свет синего факела падает на неё, и Василий замирает, забыв, как дышать. Взгляд цепляется невольно, оторвать даже насильно не получается, будто держит незримая сила.       Яга в этот раз цепляюще красива. Не той приторной, кукольной красотой, что у девиц на смотринах – румянец во всю щёку да глазки с поволокой. А другой – дикой, опасной.       Волосы крупными кучерявыми волнами падают на плечи, на высоку грудь, на спину, горят в свете факела ярким, живым пламенем, будто сама стихия поселилась в них. Очи до невозможности черны, глубоки, как ночное небо, и пляшет в зелёном зрачке хитринка, искорка. Лицо не злое – дразнящее, манящее.       Она улыбается медленно, с ленцой, с чувством собственного достоинства, и от этой улыбки у Василия мурашки бегут по коже, ледяные такие, вроде бы и приемлемые, но навык чуткости глаголит об обратном – неприятные.       — Что, князь, не ждал гостей в столь поздний час? — вопрошает, и голос струился мёдом, тёплым густым напиток.       — Я… ты… — Василий отчего-то не может связать двух слов, язык заплетается.       Яга шагает ещё ближе. Останавливается у самого края купели, глядит на него сверху вниз с лёгкой снисходительной усмешкой. Потом медленно, очень медленно, поднимает руки к платку, покрывавшему голову.       Ткань улетает в угол. Половина лица закрывается огненными прядями, делая ведьму более загадочной, более притягательной.       — Красна дева я, поди? — спрашивает, чуть склоняя голову набок, взглядом играет.       Василий сглатывает, да нечем – пересохло всё во рту. Отворачивает-таки голову, смотря незрячим взглядом вперёд.       — Яга… Ядвига Борисовна… Негоже к чужому мужу в баню захаживать, — выговаривает он хрипло.       — А чевож! — отвечают с усмешкой. — У меня научный интерес.       — Какой ещё интерес?       Она не отвечает. А Василий не желает узнать, что сопровождается шуршанием ткани. Но боковое зрение выхватывает, как длинные костлявые персты отбрасывают передник и хватаются за верхнюю пуговицу платья.       Расстёгивают.       Медленно, смакуя каждое движение.       Василий зажмуривается, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Очи-то чавой закрыл? — играючи, словно выпрашивающий еду мурлычущий кот, говорит Яга. — Не хочешь смотреть на таку красотку?       — Избавьте, — выдавливает Василий.       — А если я обижусь?       — А Вы не обижайтесь. Не на что тут обижаться.       Раздаётся тихий смех, грудной, вибрирующий, отдающийся где-то в самой глубине существования.       Пуговица за пуговицей – платье медленно сползало с плеч. Василий слышал шелест тяжёлой ткани, чувствует, как воздух в бане становится гуще, тяжелее.       — Ты хоть знаешь, князь, — продолжает чертовка, не спеша, издеваясь, — сколько мужиков за мной бегало за эти века? Сколько голову теряло, сколько душу закладывало за один только взгляд? А ты сидишь, жмуришься, как Водяной на берегу в солнцепёк, отворачиваешься.       — А ему противопоказано.       — Можешь не смотреть, — парирует она. — Я и так знаю, что хороша.       Василий чувствует, как горячая вода колышется, поднимается, обдавая тело новыми волнами тепла. Она погружается в купель медленно, словно подбирающийся к жертве хищник, садится напротив него.       — Можешь глазёнки-то открыть, — словно разрешает великодушно. — Я – приличная баба, не кусаюсь, так уж и быть.       Сопротивляется князь не так уж и долго. Чутьё не ощущает приближения – того самого давления в пространстве, а потому собирается и медленно открывает очи.       Яга сидит немного поодаль, по саму грудь в воде. Тонкая сорочка мокра, прилипает к телу, обрисовывая каждую линию, каждый изгиб. Волосы плавают змеями. Он не смотрит в очи, боясь вновь стать одурманенным.       — Ну? Страшно?       — Не страшно, — стойко отвечает Василий, вновь отводя взгляд. — Непонятно просто.       — Чавой же непонятного? Баба, муж неженатый, вода. Темнота. Всё как у людей.       — Не по-людски, — качает головой князь, унимая сердце и даже уже не робея при ответе. — Ты – Яга. Баба-яга. Из сказок страшных.       — А Яга не женщина, по-твоему?       В ответ молчат.       А она взгляда изумрудного не сводит с него, уста растягиваются всё шире, загадочнее.       — Интересный ты, князь. Другие бы на твоём месте уже давно…       — Я не другие, — перебивает он, отрезая.       — Это я уже вижу. Невооружённым глазом.       Она подаётся вперёд, ближе, сокращает расстояние. Василий машинально вжимается в стенку купели.       — Чегой страшишься? — голос ведьминский звучит тихо, почти шёпотом, манит. — Меня? Или себя самого?       В ответ ей тут же огрызаются:       — Ничего не страшусь.       — Лжёшь.       Она тянет руку под водой, касается его плеча. Персты горячи, несмотря на обжигающую воду.       Василий дёргается, выплёскивая на пол воду, резво отодвигается.       — Не нравится, что я трогаю? — с невинностью, словно не знает, а предполагает, раздаётся вопрос. Волоски на теле чуют очередное приближение, а колыхание воды лишь подтверждает. Теперь их разделяет расстояние меньшее локтя.       — Яга…       — Ядвига Борисовна, — поправляют, меж тем приближаясь вплотную. — Для тебя, так и быть, можно просто – Ядвига.       Василий чувствует, как прижимается чужое тело, горячее, как оно обвивает рукой шею и притягивает к себе. Волосы щекочут лицо.       — Ну… — томно и опаляя выдыхается прямо в его ухо. — Что скажешь, князь?       Василий сидит, не дыша. В голове абсолютно пусто.       — Скажу, — выдавливает он с трудом. — Скажу, чтоб уходила.       — А если не уйду?       — Тогда я уйду.       Тело молодца подрывается с места, разбрызгивая тысячи капель разных размеров вокруг. Ему невыносимо находится в ней в таком неподобающем виде. «И плевать, что там другие», – пыхтит он в мыслях немного обижено.       Перемахнув через край купели в одно мгновение, он устремляется к лавке. Поскальзывается на мокром камне, едва не падая – взлетевшие руки помогают удержать равновесие. Одной рукой прикрывает то, что положено прикрывать в такой ситуации, а другой лихорадочно шарит в непроглядном тумане пара по стене в поисках рубахи.       — Во дурак! — доносится из купели со смешком, а следом, как гром, обрушивается на звонкую тишину заливистый смех.       Яга лежит в воде, раскинув руки на бортиках, совершенно голая – куда и когда делать единственная прикрывающая её ткань, князя совершенно не интересует. Но, признаться, будь Василий не княжеской крови или хотя бы смысля в искусстве чуть больше, чем изображения неприличных и насмешливых надписей и каракуль на заборах, то бесспорно согласился бы, что белое из-за контраста цветом и слабого освещения тело, статное, идеальное, обрамлённое рыжими волосами, да с хитрым, чисто женским, взглядом, порабощающим мужчин, – есть нечто иное, как Грааль, достойный кисти великого художника, всеобщего восхищения.       Она смотрит на него, и глаза её сияют весельем, торжеством и чем-то ещё, чему он не знает названия.       — Голого женского тела испугался, князь? А в бой с бессмертным лезешь без страха! Без сомнений.       Василий, наконец, нашарив подготовленную мышами рубаху, прикрывает своё тело. Пыхтя, он резво крутит головой в сторону Яги, смотрит на неё исподлобья, набычившись.       Вспоминается, будто бы и ни к чему, разговор с Кощеем на озере.       — Зачем ты это делаешь?       Яга смотрит на него долго. Очень долго, не мигая, что князь уже собирается повторить вопрос, но видит, как усмешка постепенно сползает с её лица, сменяясь на серьёзность. Молвит тихо, без прежнего кокетства:       — Проверить тебя хотела.       — Чего ж?       — Тебя. Ну, и… Его, — рука её, на вид хрупкая, с лёгкостью пера взметается в воздух, указывая куда-то без направления. — Думала, может, ты как все. Придёшь, польстишься на красивое тело, забудешь про всё. А ты… — она качает головой. — Не смотрел даже почти. Отвернулся. Убежал. Странный ты, князь. Аль болен. Таки ежели хочешь, могу и вылечить от такого недуга.       — Да не болен я! И не убежал.       — Убежал, — вторит настойчиво Яга. — И это хорошо. Это правильно.       Василий молчит, пытаясь осмыслить суть происходящего.       Яга из воды поднимается без стеснения. Переступает бортик и ступает по камню. Медленно, с царским достоинством. Но Василий упорно отворачивается на каменную кладку, следя за ведьмой другими пятью чувствами.       Лёгким движением руки, и платье словно само налетает на неё.       Она подходит к нему близко. Встаёт в шаге, заглядывает в очи.       — Ты ему кто, князь? — спрашивает она тихо, без тени насмешки, словно в действительности искренне озабочена. — Никто, — отвечает сама за него. — Так, залётный. Случа-айный. Примелькаешься тут – прогонит. Он всех рано или поздно прогоняет. Помяни моё слово. Боле повторяться не буду.       — Да и пусть, — отвечает твёрдо, таки переводя взгляд на Ягу. Настырно не замечает, как меж тем внутри что-то обрывается. — Не пристало мне, князю из Заречья, нечистых ублажать. Коли воля Кощея, шоб я сюда захаживал, то я не откажу в ней. А коли гнать будет, так уйду. Да только вот не прогонит он меня, — звучит с какой-то отчаянной уверенностью.       Яга кидает на него взгляд с сомнением, с прищуром.       — Откуда ж у тебя столько дуры в головушке светлой? А сам то он те это сговаривал? Молвил, что хочет, шобы ты остался?       Василий открывает рот для ответной едкость, да так и закрывает. Слова не желают выходить.       — Вижу, что не говорил, — усмехается Яга, читая ответ по его лицу. — То-то же.       Она разворачивается, намереваясь уйти.       — Ядвига Борисовна! — окликает Василий с небольшой усмешкой. — Не мне ли лучше знать, что поговаривал мне лично Кощей.       Да, Кощей не говорил, не просил остаться, но он не прогонял и давал понять, что он – не назойливая муха, летающая перед мордой коровы. А ещё, в этом Кощее, есть то, что не видит сама Яга, либо ей не дают это разглядеть.       Тень, качнувшись, замирает на мгновение. Голос доносится уже откуда-то издалека, из глубины:       — Я тебя проверяла, князь. Не для себя – для него. Хотела знать, чего ты стоишь. Посмотрим теперь, что из этого выйдет. Ты, главное, сам для себя реши – кто ты ему. А то и он не знает, и ты не знаешь. Два молодых голубка в брачную ночь.       Она исчезла. Растворилась без следа. Только лёгкий запах болотных трав остался висеть в воздухе.       Василий один.       Стоит посреди бани в липнущей к влажному телу рубахе, и смотрит на пустую купель, из которой всё ещё поднимается пар.       Он опускается на холодную каменную лавку, закрывает лицо руками.       Слова Яги всё же врезались в память, как острые ножи. Сам не зрит, отчего так болезненно неприятно в груди.       Он сидит, пытаясь понять. Почему внутри всё переворачивается от одной только мысли. Ведь говорит и говорит. Кощей вообще много чего говорит, у него характер такой – язвит, подкалывает, прогоняет словами, шутит зло. Но не прогоняет же по факту? Впускает в замок, терпит рядом, тренирует, даже спать рядом позволил у озера. Разрешил прижаться, когда холодно было – не отодвинулся.       «Или всё мне чудится, и он позволил, потому что всё равно? Потому что один чёрт кто рядом – мышь или князь?».       Василий машет головой, отгоняя мысли. Те путаются, наваливаются, давят со всех сторон, не давая продохнуть.       Желание купаться далее отпало совершено.       Одевшись, он выходит в коридор.       На мгновение стены отражают шуршание, раздавшееся где-то вдалеке. Серые пятнышки мелькают по углам, исчезая во тьме. Редкие красные глазёнки лупят на него своим взглядом, но стоит Василию подойти, тут же прячутся в своём убежище.       Василий уходит в свою одрину. Заползя на кровать, прямо поверх одеяла, устремляет взгляд в потолок.       «Ты ему кто? Никто».       Вновь вспоминается вечер у озера. Кощей с ним общался не как с простым существом, да даже не «существом», абсолютным ничем. Тогда он общался как с приближённым.       И ведь действительно позволил прижаться, прильнуть, дабы согреться. Как сказал «идеальный» в ответ на тот глупый, чертовски глупый для взрослого мужчины вопрос. Но это было ночью, в полной темноте, когда Костлявый сам еле держался от усталости. А утром – утром снова стал обычным. Сухим. Колючим. Отстранённым.       «Может, Яга права? — вдруг звучит в мыслях. Во время паузы Василий понимает, что это его мысли, ни чьи-то ещё. Он переворачивается на бок, к стене, просовывая под подушку руку. — Может, для Кощея я действительно никто? Просто развлечение. Глупый доброволец. Способ убить бесконечное время».       В голове проносятся все разговоры с Кощеем за эти месяцы. Все его фразы, брошенные невзначай: «Езжай. Нечего тебе глаза мне мозолить», «Там твоя настоящая жизнь», «Проваливай обратно».              Сердце пропускает удар, очи невольно забегали по полу. Он говорил это. Не раз. И всегда — спокойно, ровно, без тени эмоций. Как о погоде. Как о чём-то само собой разумеющемся       Но меж тем вспоминаются тут же и другие слова, сказанные лично Кощеем, слова, которые греют душу, пусть и не одаривают синим пламенем нутро:        «Приезжай. Есть что исправлять в твоём ведении боя», «Раз ты вернулся по собственной воле, я понять хочу твои помысли», «Никто никогда не пытался накормить меня просто так», «Идеальный».              Он говорил это. Не раз. И всегда — спокойно, ровно, без тени эмоций. Как о погоде. Как о чём-то само собой разумеющемся.              Василий закрывает глаза.       Сон не идёт. Совсем.       В голове крутится одно и то же, как сломавшаяся музыкальная шкатулка:       «Зачем я здесь?».