Lumina aprinsă a casei

      Шуршащий, ткающий. Кольцо сглаженное. Квадратное вздрагивание, пена из-за воронки, глотка без дна, тёплое зеркало. Рыжий шум, лепестки в туче, ямы на луне. Ухо. Скрип. Крутит. Наклоняет, разрезает невидимое. Мельчить? Крепко держать, шелестит. Кто здесь? Пенёк – птица, и всё – кривая.       Ловкий безумец. Грани – в облаках, лужа – мост. Ржавчина, свежий, старый, блёклый. Круглый, квадратный. Хлоп. Сыпется песок в пустоте. Крикнут, и исчезнуть, провалиться, потерять, не вспомнить. Тонкая рябь на камне, сиплый свет, ледяная пена. Клювом по стеклу, тело – зеркало внутри. Бум, шуршит, замирает, сверкает. Говоръ аль молчок? Витыватара. Ветер. Глухо виснет.       

«Истинная вера входит в сердце всегда

только в тишине и уединении»,

— Лев Толстой.

(из повести «Путь жизни»)

             Копыта отбивают скорый ритм по влажному мху, быстрее самого проливного дождя. Ветер свистит в ушах пронзительно, а лес по сторонам сливается в сплошную серо-зелёную полосу.       Три седмицы. Три проклятых бесконечных и выматывающих седмиц он выжидал у окошка весточки от ведьмы лесной. Хватило двух слов, что Кощей проснулся, чтобы бросить всё на самотёк и убежать сломя голову в конюшню в тот же момент.       Лес встречает как старого знакомого. Дорога стелется как никогда ровная, будто сам Род знает, как он спешит, а ветер словно помогает добраться скорее.       На территорию замка Василий влетает на взмыленном коне. Спрыгивает, что ли не зацепившись ногой за потуги, и бежит, даже не удосужившись удостовериться, что конь будет отведён в стойло и ухожен. Двери главного входа распахнуты настежь, ожидая только его.       — Кощей! — кричит, вбегая в главную залу, и глас его гулко разносится под высокими сводами, заметавшись меж колонн, ударяясь о стены. — Ты где?       Эхо отражается с новой силой от стен, наскоро смолкая, и следом не ничего, только тихое дыхание князя и еле слышимое то тут, то там потрескивание факелов.       Он срывается с места к лестнице. Перепрыгивает через каменные ступени. Рука лежит на ноге, сбоку колена, где небольшой кинжал – вдруг случилось что-то, пока он ехал, или же за углом поджидает засада.       На втором пролёте, где лестница делает крутой поворотом, тьма сгущается до плотной осязаемой черноты чуть ли не перед самым носом. Выхватив кинжал, сжав рукоять так, чтобы лезвие смотрело в сторону локтя, Василий медленно спускается на пару ступеней вниз и всматривается во тьму.       Медленно, словно лишённый физической оболочки дух, вышагивают.       Василий выдыхает с таким облегчение, что чуть ли не рухает на колени. Опускает руку с кинжалом, ловко убирая то обратно в ножны, расслабляется, чуть теряя бдительность, и всматривается уже не дико, а с любопытством.       Кощей стоит перед ним, прислонившись плечом к холодной каменной стене, словно без этой опоры трудно держаться прямо. Лицо в свете факелов бледное, осунувшееся. Жёлтые очи смотрят тяжело, с какой-то глубокой усталостью. И весь он – торс, руки по плечи, ноги от колен до бедёр – перевязан бинтами, прикрываемый какой-то материей, словно только что вернулся из Афин. Тонкими, плотными, тугими бинтами. Кое-где сквозь ткань проступают тёмные разводы – то ли мазь, то ли запёкшаяся кровь, то ли что-то другое, непонятное.       — Ты… — выдыхает Василий, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Ты чего? Ты же не ранен был… Что случилось?       — А вот и мы! — раздаётся весёлый и бесцеремонный голос сверху, из той же темноты.       Из тьмы чуть ли не буквально выплывает Яга – настолько грациозно это делает. Василий не смотрит на неё, разглядывая чужие очи, в которых что-то промелькнуло после его слов. Но до тех пор, пока она не цепляется за руку Кощея, прижимаясь к плечу и склоняя голову.       Нос Кощея дёргается в отвращении, а очи его на пару мгновений прикрываются.       — Ядвига Борисовна, — глаз его сух, уставший, с еда сдерживаемым рычанием, непохожим даже на звериное.       — А что такое? — не унимается Яга, смотря на Василия с широкой улыбкой. — Ты не смотри так, князь, не хмурь брови. Это руны, понимаешь? Восстанавливающие, древние, сильные. Наносятся прямо на кожу кровью, втираются с особыми мазями, запечатываются бинтами. Кощенька наш бессмертный так хотел тебя увидеть, так спешил, что не дождался полного исцеления. Представляешь?       Говорит и гладит костяного по груди поверх тугих бинтов, почти ласково так.       — Я устал от твоего трёпа, старая, — выдыхает он сквозь зубы, открывая очи.       И в этот момент Василий слышит. Не ушами, а где-то внутри себя чёткий, хладный глас кощеевский, с той особенной интонацией, различимой за месяцы их общения, совсем так же, как и во время игрищ в день Перуна: «Забери меня отседова. Пока я её не испепелил к едрене фене».       Василий моргает, не веря. Смотрит на Кощея в упор стекляшками. Потом обязательно поговорят. Он шагает вперёд, разводя руки в стороны, будто собираясь обнять старую знакомую.       — Ядвига Борисовна, — говорит он с нарочитой вежливостью, даже с некоторым подобострастием. — А разрешите Вас на пару слов отвлечь? Дело есть, очень важное. Личное.       Яга приподнимает одну тонкую бровь, отпуская Кощея.       — Дело? У тебя? Ко мне? — с явной заинтересованностью спрашивает она. — Какое ещё дело, князь?       — Ну, — Василий улыбнулся своей кривой, нахальной улыбкой, — личное. Про приворотное зелье хотел спросить. Вы в этом деле явно мастерица?       Яга смеётся довольно, шагает к Василию.       — Ой, милый, ну надо же! — тараторит она, увлекаясь. — Наконец-то созрел. А для кого тебе зелье? Для себя самого? Или, может, для него? — спрашивает и кивает головой в сторону Кощея.       Василий краем глаза замечает, как позади неё сгущается тьма на лестнице и как Кощей исчезает в ней. «Ну, просьбу я выполнил, а значит, пора выслушивать про зелья», – думает князь, спускаясь следом за Ягой. Через мгновение хладные персты неожиданно смыкаются на его шивороте, нехотя или специально сжимая ещё и кожу.       — Идём, — раздаётся глас прямо над ухом.       Яга резво оборачивается, да так сверкает белым глазом, что Василий рад попятиться назад, если б не держали. «Вот кого надо было направлять людей пугать, а не Лешего. Да на её фоне он – безобидный кролик», – слегка испуганно думает он. Костяная нога видит Кощея, стоящего за спиной Василия, видит, что держит, как нашкодившего котёнка, да вмиг обретает прежние черты, улыбается широко, довольно.       — Ах ты, проказник этакий, — глаголет без тени злости. — Уводишь моего князя прямо-таки из-под носа? Ну-ну, хитрец. Ты поаккуратнее с ним, — и шагает в тень, в свою стихию, растворяясь без следа. Но из коридора с небольшим эхом доносится:       — Я ещё вернусь! И тогда ты мне всё расскажешь, князь Василий! Всё-всё!       Сталось тихо. Даже дыхания собственного не слышно. Василий стоит, чувствуя на загривке хладные персты, и не решается дёрнуться.       — Отпустишь уже? — спрашивает он тихо.       Кощей ослабляет хватку через мгновение. Василий внимательно наблюдает, как его обходят и встают напротив, контролирует взглядом все чужие конечности, хоть одни сложены на груди, а другие служат опорой. Персты держат края возникшего кафтана на плечах. Подмечается малое отличие от привычного – держат ткань аккуратно, словно впервые сделанную собственными руками глиняную чашу.       Кощей молчит. Смотрит куда-то в сторону, в темноту.       — Кощей, — позвал Василий настойчивее. — Ты как вообще? Совсем плохо?       — Жить буду, — коротко отвечают. — Ежели докучать старая не будет.       От стен отражается смешок княжеский.       — Слушай, — немного мямля, почёсывая переносицу перстом, да взгляд потупив, начинает Василий. — Если не хочешь тут быть, в замке,Ю давай уедем куда-нибудь. Ненадолго. Я когда сюда добирался, по пути Лешего видел. Мельком, правда. Среди деревьев, в тумане. Это жутко, знаешь ли, когда он так из-за дерева выглядывает, глазищами зелёными сверк. Может, проведаем его? Заодно и ты от Яги отдохнёшь, подальше от её заботы.       Кощей в своей манере, которую Василий, привыкая, шугается уже не так сильно, как ранее, поворачивает голову. И смотрит долгим, изучающим взглядом.       — Лешего, — вторит.       — Ну, да-а, — неуверенно отвечает князь, не понимая чужую реакцию.       Кощей молчит. Потом едва заметно кивает.       — Коней седлай.              Василий вновь едет следом за Кощеем, но теперь всё же немного и рядом. Причём поначалу Кощей держался параллельно, но Василий всё же немного отбился, держа нос своего коня напротив гривы чужого, дабы присматривать. И так, наблюдая, он подмечает, что чаще поводья держат лишь левой рукой – левое плечо более отклоняется назад, когда нужно направлять коня в сторону. А ещё периодически тихо то ли сопят, то ли пыхтят – Василий плохо слышит, но каждый раз отчего-то невольно прислушивается.       А ещё князь думает о том, как Кощей выглядел там, на лестнице, в одних бинтах – уязвимый, отчего казался каким-то человечным, но лишь слегка, манера ходьбы, поведения, всей жизни в корне отличается от людской. Думает о том, как Яга висела на нём, а Кощей – терпел, не отшатываясь, не отшвыривая. А ещё думает, сравнивает, Кощей во время игрищ тоже с ним так общался или же это его, Васильевское, нутро вырвало из памяти голос с ни чем несравнимыми интонацией, тоном, манерой речи, то есть звучания. «Это как вообще? А что… А что, если?.. Неужели может думы чужие прочитать!».       — Не читаю, — раздаётся сбоку, сопровождаемое с выдохом, чей звук схож с зажиганием спички, только растянутее.       Василий вздрагивает от такого резкого неожиданного выдёргивания из дум, чуть не выпустив поводья из рук.       — Ты… чего, изволь узнать? — немного нервно спрашивает Василий, вглядываясь в чужое лицо, надеясь, что послышалось.       — Не читаю, — повторяют точно так же. — Слышу иногда. Не по своей прихоти. Когда сильно надо или кричат. Ты орал так, что у меня чело разболелось. Притихни.       — Я не орал, — обиженно буркает князь. — Я просто думал.       — Орал, — отрезает Кощей и пришпоривает коня, ускакивая вперёд. — Думать можно и тихо.       Василий хмурится, губы поджимает, но вторит действиям, догоняя.              Леший находится в одной из глубоких низин. Сидит на поваленном стволе, обхватив лохматую голову своими конечностями, и медленно раскачивается вперёд-назад. Стоит проехать ещё немного, Василий готов проститься с душой– лесной дух медленно выглядывает из-за скрывшего его на мгновение дерева перед самым носом, смотря куда-то вперёд. Да холодок по всему телу проходится… Василий, проехавший мимо не шелохнувшись, оборачивает голову назад – Лешего и след простыл.       Вдруг конь ржёт и встаёт на дыбы. Василий еле успевает взяться за поводья и наклониться вперёд, успокаивая друга поглаживаниями по гриве. Леший вырос из-под земли напротив, и если Кощей со своим жеребцом привыкшие к такому, то они – нет.       — Хозяин! Хозяин пришёл! А я тут… тут сидел, думал… лес стерегу, как велено.       — Вижу. Всё тихо на западной опушке?       — Тихо, хозяин, тихо! После того раза больше никто не суётся. Туман стоит стеной, тропы путаются, ни она живая душа не пройдёт, а если и прошла, то не выйдет никогда боле.       Кощей кратко кивает, перстами левой руки касается коры близрастущего дерева. Василий не зовёт его, наблюдает с небольшим прищуром. Помня про дар кощеевский, не думает ни о чём.       Чуть погодя, князь тихонько спешивается, разминает спину. В здешних местах он не смыслит ничего, посему просто осматривается.       И видит лису.       Рыжая, пушистая, с яркими умными очами, явно хитрющими. Сидит она под раскидистым дубом, поджав лапы, и смотрит на него в упор без всякого страха. Не убегает. Ждёт словно чего-то.       Василий подходит осторожно, боясь спугнуть. Останавливается в нескольких шагах, присаживается на корточки. Видя, что даже не дёргаются, протягивает осторожно руку ладонью вверх.       — Иди сюда, красавица, — зовёт тихо, ласково.       Лиса ведёт острым ухом, слегка склоняет голову набок, будто раздумывая, мордочку вперёд при этом клонит, принюхивается. Потом поднимается, делает осторожный шаг. Ещё один. Подойдя ближе, тюкается влажным холодным носом в протянутую ладонь.       Василий выдыхает, чувствуя, как отступает напряжение. Поглаживает по мягкой рыжей шерсти голове. Лиса жмурится сильнее от удовольствия, прижимает уши, подставляет морду под ласку.       — Ну надо же, — шепчет Василий, улыбаясь. — Ручная совсем. Как собака.       Он гладит её, чешет за ухом, по шейке, и лиса млеет, тает от этих прикосновений, даже пытается перевернуться на спину, подставляя пузико.       Он гладит её, чешет за ухом, по шейке, и лиса млеет, тает от этих прикосновений, даже пытается перевернуться на спину, подставляя пузико.       И от этого князь милуется, смеётся – тихо, удивлённо. Подобрав с земли толстую, сухую ветку, дабы животное о неё не ударилось, вертит в руках, присматривая, куда бы откинуть. Лиса сразу оживляется, навостряет уши, замерев в охотничьей стойке.       — Ах ты ж охотница, — усмехается Василий, заметив чужое поведение, и кидает ветку недалече, в сторону кустов.       Лиса тут же срывается с места, как настоящая собака, подхватывает ветку зубами, но не возвращается, а смотрит на князя. Когда же понимает, что он не действует, укладывается, накрывая свою добычу лапой.       Василий же смотрит на это чудо и не верит своим глазам.       — Ты гляди, — говорит Василий сам себе. — Лесная, дикая, а как собака домашняя.       Подойдя к лисе, забирает палку. И всё повторяется: стойка, кидает, бегут и укладываются. И так раз за разом. Василий гладит лису, чешет за ухом, разговаривает с ней шёпотом, придумывая ласковые слова. Лиса отвечает тихим, довольным тявканьем, трётся о ноги, прыгает вокруг, ловит его руки зубами, но не больно, играючи.       Кощей, закончив разговор с Лешим, оборачивается на звук. Видит Василия, сидящего на корточках посреди поляны, окружённого рыжей лисой, которая носится вокруг с веткой в зубах, не отдавая.       И замер.       Леший подходит неслышно, со звуком дуновения лёгкого ветерка, встаёт рядом, тоже глядя на эту картину.       — Хороший он, — сказывает Леший тихо, — Князь твой. Лес его принял как своего. Звери его не боятся. Духи лесные не прячутся при его приближении. Редко такое бывает, хозяин. Очень редко…       Кощей молчит. Смотрит.       Василий ловит его взгляд, улыбается – криво, немного смущённо, по-ребячески.       — Ты гляди, — говорит, поднимаясь с корточек. — Лиса ручная, представляешь? Ветку носит, как пёс. Играет со мной.       — Вижу, — отвечает Кощей.       И ступает навстречу. Лиса тут же поджимает уши, но не убегает, смотрит на него. Кощей останавливается рядом с Василием, переживающим за поведение лисы и надеющимся, что та не решит укусить кого-то из них. Лиса меж тем поднимается на задние лапы, стараясь держаться ровно. Не опирается на Костлявого. Обнюхивает длинные, бледные персты протянутой руки, облизывает шершавым языком и тюкается носом в ладонь, так же доверчиво, как в Василия до этого.       Кощей отдёргивает руку, словно обжёгся. Прячет за спину.       — Пора, — сказывает коротко, жёстко. — Стемнеет скоро, а нам ещё возвращаться.       Василий выдыхает в землю от понимания, что всё прошло по ладу. Чешет лису за ухом, прежде чем подняться. Животное же, почесавшись после в месте прикосновения, смотрит на князя ещё недолгим взглядом, а после убегает мелкими шажками.       Попрощавшись с Лешим, они едут обратно.       Василий всё улыбается, вспоминая лису, мягкую шерсть, доверчивые очи. Кощей отчего-то хмурится, глядя вперёд, но ничего не сказывает.       За очередным поворотом, где лесная тропа выныривает из чащи, деревья вдруг расступаются широко, и перед взором открывается озеро. Небольшое такое, но удивительно сказочно красивое. Тёмная, почти чёрная вода отражает серое, предзакатное небо, заросшие высокой осокой и жёлтыми кувшинками берега, а над самой водой стелется лёгкий прозрачный туман, делая пейзаж нереальным, призрачным. Тишина стоит такая полная, что слышно, как падают с деревьев сухие листья, как плещется рыба в глубине.       Василий придерживает коня, залюбовавшись.       — Смотри, — говорит он тихо, боясь нарушить эту красоту. — Красиво как. Прямо как в сказке.       Кощей останавливается рядом. Смотрит на озеро долго. Очень долго, не отрываясь.       А Василий ждёт. Пока не выдерживает тишины.       — Может, остановимся? Посидим немного, отдохнём. Ты вон еле держишься в седле.       Кощей медленно поворачивает к нему голову.       — Хорошо.       И спешивается.       Кощей опускается на траву первым – тяжело, осторожно, словно каждый вдох даётся с огромным трудом. Поджав под себя ноги, устремляет взгляд в тёмную неподвижную воду.       Василий присаживается рядом, но немного поодаль. Глянув на нечистого, отмечает, как дёргаются то нижние веки, то кончик носа, то ухо приподнимется, голова чуть дрогнет в ту или иную сторону. А потом также уводит взгляд на озеро. «Одно большое зеркало всего при Роде», – с тихим выдохом думает князь.       Несколько долгих мгновений проходит в полном молчании. Тишина висит в воздухе не враждебная, не давящая, но и не звенящая, а просто… есть. Наполнена до краёв чем-то важным, словно лес и вода слушают их дыхание, продолжая жить своей жизнью.       — У нас в Заречье таких мест нет, — решает заговорить Василий. Негромко, словно сам себе. — Чтобы просто сидеть и молчать. Всегда что-то происходит… А если вдруг тихо становится – значит, что-то случилось.       Кощей молчит, но перестаёт «двигаться».       Поворачивает голову медленно, смотрит изучающим взглядом на князя.       — Здесь лес живой, — отвечает на обычный людской разговор. — А там – люди.       Василий усмехается, дёрнув плечом, отбрасывая неприятные мысли.       — А я кто? Тоже люди. Человек, — говорит, отвечая на зрительный контакт, но что-то новое в чужом взгляде заставляет замереть, остановиться всем процессам в теле, дыхание лишь да сердце работают исправно.       В чужих очах всего на пару мгновений загорелось что-то этакое, новое. И непонятное. Василий не способен определить чувство, эмоцию, посыл в душе напротив – жёлтые зрачки чёрных очей вновь смотрят словно сквозь.       — Ты – ни там ни здесь, — продолжает после краткого, но показавшегося князю вечным молчания. — Место ищешь.       Василий не отвечает. Внутри нечто слишком чувствительно касается – неприятно, сладко и волнительно одновременно. Слова не то, что застревают в горле, они не сформировываются в думах, чтобы их выразить.       Потому что он прав. До неприятного прав. И отчего-то всё сейчас так ладно: касающийся пряди волос и щёк ветер, не кричащие, а дополняющие момент своим пением птицы, лёгкая ночная прохлада после жаркого летнего дня, даже нет кусачих и жужжащих на ухо букашек – что как-то…       Василий начинает думать, но тут же осекается, резко отводя голову, смотря на свои мыски сапог. Нутро понимает, что эта вся правильность в его устоях неправильна, но отторжения нет.       — А ты? — спрашивает, дабы перевести мысли в другое русло. — Ты где?       — Я здесь.       — Всегда здесь?       — Всегда. Тысячу лет.       Василий молчит, представляя, каково это быть столько времени на одном месте, в одном лесу, в одном замке. Единственное, что надумывается – разное восприятие жизни смертного, который проживёт одно или полтора столетия, и бессмертного, у которого жизнь, начавшаяся когда-то далеко, закончится когда-то в неизведанности, а может и будет жить, когда весь мир канет в небытие…       — А Ядвига? — спрашивает, даже не подумав. — Что у вас вообще за отношения?       — Ты к чему клонишь, княже?       От того, что это семейное, да и вообще никак его по сути своей не касающееся, Василий нервно сглатывает, жалея, что спросил.       — В плане… Может быть, у вас такая своя собственная семья, того самое…       Хладная ладонь укладывается на его плечо – тело непроизвольно дёргается, а лицо жмурится, боясь удара.       — Мы знакомы почти столько, сколько я живу, — отвечает Кощей ровно, просто. — Она – единственная, кто не боится меня. Не лезет в душу с расспросами. Приходит, треплется о чём-то своём, уходит. Помогает. Бесит. Но не более. Подобного вашему людскому у нас нет.       — А почему она тогда прижималась к тебе? Руками трогала? При мне.       Кощей усмехается по-своему, кратко, слегка.       — Проверяла.       — Кого?       — Тебя.       Василий переводит на него взгляд с явными недоумением. Тупым недоумением.       — Она всегда так делает – проверяет новых постояльцев у меня, кто чего стоит, кто на что способен, разными способами. Сама себе на ума.       — ЧуднАя КАПС у тебя знакомая, однако… А что она проверяла во мне?       — Этого и мне не ведомо. Но раз не отшатнулся и не сбежал – значит, выдержал проверку.       Василий задумывается. Вспоминает ведьминские очи, её вопросы прямые. И понимает – взаправду его проверяли. Но зачем?..       — А ты меня проверяешь? Все эти месяцы.       Кощей вновь усмехается, но уголок губ остаётся приподнятым.       — Ты сам приходишь, княже. Сам уходишь. Какая тут проверка – ты уже всё доказал.       Кощей хочет ещё что-то сказать, но вдруг качается. Чуть-чуть, едва заметно, но отчего-то внимательно на него смотрящий Василий замечает.       — Ты чего? — встревожено выдыхает, решаясь подхватить или нет.       Решается, когда качаются вновь, но уже сильнее, заметнее. Очи чужие прикрываются на миг, взгляд становится мутным, не сосредоточенным на чём-то одном. Князь держит Кощея за спину. Осторожно пересаживается за нечистого, оказавшегося больно тяжёлым для одной руки. Краснея щеками от неловкости, с небольшим страхом за свои деяния укладывает его на себя.       «Весомый… И горячий», – отмечает, думая даже осторожно, боясь как никогда потревожить. Вот он, тот, кто некогда приставлял меч к костлявой шее, сейчас, подхватив, прижимает к своей груди, служа той самой стеной, о которую часто опираются. Кощей дышит часто.       — Ты, — начинает князь, но его прерывают – легко, почти невесомо, кладут свою руку на его, сжимающую плечо. Не отстраняют.       Сердце стучит где-то в горле, мешая дышать. Контраст температур чужого тела – не побояться назвать так – будоражат: горячая спина с плечами, хладные персты.       — Эй, — хриплым голосом зовёт. — Ты как там?       Молчание вновь служит ответом, и лишь дыхание с ним разговаривает. Как можно медленнее сглотнув, Василий уводит свою голову бок и немного вперёд, краем зрения заглядывая в чужое лицо. Кощей дышит, вроде, ровно, без перебоев, очи его закрыты, а губы… губы поджаты.       «Недолеченный, — шепчет в думах, осматривая уже почти полностью почерневшее небо, проглядывая то тут, то там яркие звёзды – облака есть, но всё окружающее убеждает, что дождя не предвидится. — На кой ляд ты вообще согласился пойти со мной в лес, если сил нет?».       Он сидит так, держа Кощея и боясь пошевелиться, боясь спугнуть это странное хрупкое спокойствие между ними. Напряжённые плечи Кощея дают понять, что не спят. Видимо, нет сил даже голову держать прямо…       Водная гладь у берега вдруг колышется – идут круга, врезавшиеся в торчащие камыши и берег. Но стоит только всмотреться, вслушаться, как ничего не происходит. Через мгновение из тёмной глубины что-то выглядывает. Круглое, с двумя горящими зеленоватым очами. Смотрит на берег и ныряет обратно.       Василий замирает, боясь дышать, холодок проходится от макушки вниз, касаясь и лица. Показалось ли, а если показалось, то от усталости нечто мерещится ли – думает.       Но нет. Вода вновь всколыхивается, и теперь существо выныривает гораздо ближе к берегу. Пока на затылке волоски поднимаются дыбом, а сердце заходится в скором темпе не по причине, что лежит в руках, князь понимает, что голова, огромная, с тиной, с длинными усами, как у сома, да с навыкате очами, полным мелких острых зубов ртом до ушей, принадлежит Водяному.       Князь тут же, не задумываясь, прижимает к себе Кощея, руку уводит назад, хватаясь за рукоять меча.       Водяной медленно, с противным чавкающим звуком, выбирается на землю. Туловище толстое, в редком лунном свете различимые перепонки меж перстов, которое вытягивает как можно дальше, дабы шлёпнуть по земле и вылезти из воды ещё больше. Мощный рыбий хвост шлёпает по водной глади.       Когда же Василий уже думает, что сделать быстрее – вытащить меч из ножен или же попытаться оттащить Кощея к его жеребцу и ускакать отсюда в замок – Водяной останавливается в нескольких шагах и поднимается, усаживаясь на свой хвост.       — Не тронет, ежели не злить, — раздаётся тихий, но меж тем такой оглушающий голос Кощея. Василий беззвучно выдыхает, открыв шире уста свои – испугался, сердце готово выскочить тут же, да только чужое прижатое тело не пущает. Он невольно сжимает Кощея сильнее, пытаясь вернуть ясность ума.       — Ого! — писклявым тонким голосом, совсем не под стать его огромной туше, заговаривает властитель подводного царства. Он смотрит то на князя, то на Кощея, то обратно, и очи его становятся всё круглее. — Ого-го-го-о! Коще-ей! Ты ли это? Ты?! С не пойми кем?! Якшаешься на моём берегу!?       Кощей морщится, слегка хлопая по чужой руке, дабы расслабили хватку.       — Прихлопнись, — говорит устало, но беззлобно.       — Не прихлопнусь! — Водяной подбирается ещё ближе, оглаживает себя по хвосту, словно разглаживающая свою юбень бабенька, собравшаяся слушать интересные речи. И даже в темноте Василию отчего-то кажется, что на него смотрят жадно, с неподдельным любопытством. — Я такого никогда не видывал! Ты, Кощей, как сыч в дупле, сидишь тут с… с кем, кстати? Представь нас! Ну же!       — Князь, — кратко бросает Кощей.       — Князь? — Водяной прищуривается, разглядывая человека. — А чавой князь с тобой делает? Чавой держит тебя вот так, по-хозяйски? Ты больной, что ли?       — Не поверю, что Яга тебе не рассказала.       — Ой ба-а! Ты же знаваешь, шо она может всякова надумкать! — говорит и посмеивается. Разглядывает их с разных сторон, опираясь то на одну руку, то на другую. — Леший сговаривал, шо ты с каким-то неместным шляндаешь, дак я не верил! Думал, дерево шутит! А вон чой! Держит тебя, не отпускает, а ты и позволяешь!       Василий чует, как уши горят жарким пламенем кузнецких печей, но убрать руку не может – Кощей на него опирается и упадёт.       — Он устал, сил нет, — выдавливает из себя, и голос отчего-то чуждый, не родной такой – низкий, с другим звучанием, но меж тем звучит ровно, сердито. — Я держу, дабы не рухнул.       — Ага, держит он, — лопочет Водяной, и смеётся тонко. — Я больше твоего на этом свете живу, знаю, как держат уставших. Ты его не как больного держишь – ты его как родного держишь.       Кощей в руках выдыхает тяжело.       — Зачем приплыл? Чай не звал.       — Поинтересоваться! Шум на берегу, думаю, кавой нелёгкая пожаловала. А это Кощей с любовнушкой! Ляпота! Русалочкам расскажу, пусть тоже ведают.       — Утоплю.       — Да будет с тебя, Кощей! — причитает Водяной, маша руками. — Я же радуюся за тебя! Нашёл-таки кого-то за столько веков. Я ж не зря приплыл!       Светлячки зажигаются то тут, то там, принося дополнительный свет. И лучше бы Василий не имел возможность разглядеть Водяного – пустые, мутные, мёртвые, очи, широкий оскал от одного бока до другого. Да и сам он представляет собой мыльный пузырь с плещущейся внутри тухлой, вот-вот готовой зацвести водой. Приходится прикрыть свои очи, дабы не вывернуло желудок наружу.       — Водяной, — рявкает Кощей, пытаясь встать.       — О-ёй! Поплыл я, дела у меня, — Водяной без какого-либо раскаяния за свои слова прикладывает конечности к своему подобию лица и начинает превращаться в лужу, стекая водой обратно в озеро.       Василий кидает на него взгляд, заинтересовавшись звуком в целях безопасности, но лучше бы не смотрел – растоптанные головы людей выглядят не так мерзко, как это зрелище: уста, очи растягиваются, расплываются.       Только круги идут по воде, медленно расходясь к берегам, когда Водяной пропадает.       Становится тихо.       Василий вслушивается и вглядывается вокруг себя ещё немного, прежде чем облегченно выдохнуть.       — Это что сейчас было? — спрашивает тихо, разглядывая Кощея, который успел лишь отодвинуться вперёд, согнув одну ногу в колени, а вторую – вытянув.       — Водяной, — вторит Кощей, не поворачиваясь к нему. — Балабол похлеще любой базарной бабы. Всем всё растреплет.       — Чего это ему трепать?..       Кощей медленно поворачивает голову, смотря своими горящими тусклым светом в полутьме очами на него.       — Что мы обнимаемся на берегу при Луне.       Опешив, исказившись в удивлении, князь невольно икает. Оскорбиться, а задевает не так – иначе как-то…       — Дак я его высушу тогда, как рыбу, чтобы знал, — злится, выдыхая шумно. Поднимается, собирая себя, не задумываясь, что страшно, и направляется к озеру.       Перед лицом возникает веющая морозным воздухом небольшая дымка. Обернувшись, замечает, что Кощей держит поднятую руку, сложив персты перед щелчком.       — Забудь. У них потех мало, вот и радуются любому отличающемуся от обыденного событию.       Василий смотрит на озеро, на тёмную воду, и думает, что подраться успеет. Всё же это не его двор, Кощей тут всем правит и в сей час чётко показывает, что запрещает трогать своих подручных. Приходится вернуться и грузно опуститься на траву рядом.       — Отдохнул? — спрашивает, нарушая тишину.       — Немного.       — В замок?       Кощей поднимает на звёздное небо взгляд, а после смотрит на князя.       — Едем.       И поднимается – медленно, осторожно. Василий вскакивает следом, держась на всякий случай рядом, готовый подхватить, если потребуется.       Когда же доходят до коней, Василий хмурится, наблюдая, что чёрный силуэт пошатывается, как осиновый лист на ветру.       — Слушай, может, переночуем здесь? А с утра, со свежими силами, поедем?       И пусть вопрос может быть сказан не соответствующе, но Василий твёрд в своём решении, показывая это всем своим видом.       — Здесь?       — Да. Лес свой, житинка не тронет, сам говаривал. Отдохнёшь, а то боюсь, что свалишься ты по пути. А я… в печь Яги не особо хочу…       Кощей всматривается в его глаза, молчит.       — Ты меня нянчишь, княже? — заговаривает, наконец, усмехаясь.       — Ещё чего, — огрызается Василий, складывая руки на груди и разворачиваясь боком к Костлявому. — Что хочу, то и творю. Поблагодарил бы, что о тебе беспокоюсь.       — Ты, значит, за благодать живёшь, — насмехается Кощей, склоняя слегка голову на бок.       — Чего сказал? Да не правда! — сдержанно кричит князь и приближается вплотную, смотря прямо в чужие глаза с напором да челюсти сжав. Мгновение, другое. И он выдыхает, сдувая щёки, словно опустившийся на землю бумажный змий, когда стих ветер. — Как хочешь. Едем тогда в замок.       — Можно, — отвечает Кощей и крепко сжимает плечо молодца.              — Ты так и будешь сидеть? — спрашивает Василий, принося ещё немного хвороста. — Помогать, значит, не собираешь?       — Не собираюсь, — подтверждает Кощей невозмутимо, сидя на траве.       Василий вздыхает, качает головой, не зная, как правильно соорудить сухие ветви, и направляется обратно к деревьям.       Двигается быстро, с той особенной хозяйственностью, присущей людям, которые привыкли делать всё своими руками. Нагибается, подбирает сухие ветви, ломает об колено с резким треском и складывает в охапку. Иногда останавливается, замирая, прислушивается к лесу – к его ночным шорохам, дыханию ветра, далёким крикам птиц. Возвращается он, сгибаясь под тяжестью приличной горы хвороста, таща при этом за собой большие ветви. Сбросив груз, Василий оглядывает место у озера. Выбирает место рядом с деревьями и начинает сооружать шалаш.       Кощей сидит неподвижно, как каменное изваяние, высеченное из цельной глыбы. Только очи его неотрывно следят за каждым движением князя, за каждым его шагом, за каждым поворотом головы.       Шалаш получается странным, очень странным, уже с первого мгновения. Василий, при всём своём княжеском достоинстве и воинских навыках явно не являющийся опытным лесом, замечает это лишь по итогу. Ветки торчат в разные стороны, как иглы ежа, крыша угрожающе кренится набок, словно грозится рухнуть от первого же порыв ветра, а вход такой узкий, что пролезть в него приходится боком, да и то с риском застрять.       — Собрался крота в этом подобие шалаша прятать? — раздаётся язвительный глас.       Князь оборачивается. Кощей стоит в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрит с выражением глубочайшего недоверия, смешанного с едва сдерживаемой насмешкой.       — На зависть заходишься? — огрызается Василий. — Сам не помогал, между прочим, лишь бы придраться.       — Я и не придираюсь. В таком шалаше только лягушки ночевать согласятся, и то если Водяной их заставит потехи ради.       — Нормальный ночлег получился, — бурчат вслед.       Кощей направляется к старой иве, что растёт на самом берегу, склонив свои длинные гибкие ветви к воде. Древо древнее, настоящий лесной великан – ствол в три обхвата, кора в глубоких трещинах, покрытая седым мхом, а крона – огромная, с изящными ветвями, создающая плотный уютный шатёр.       Ива вдруг вздрогнула.       Ветви шевелятся сами собой, шелестят, раскрываясь, как полотна. Кощей шагает внутрь, под крону, и листва смыкается за его спиной, скрывая от глаз.       В следующий миг Василий видит нечто по-настоящему странное, даже для здешнего леса. Листья… Отовсюду они летят к иве – с ближних деревьев, с кустов, с земли поднимаются сухие. Кружатся в воздухе, как живые маленькие птички, и ныряют под крону, словно рыбы в воду. Целый листопад в одном месте, в конце августа, в одно мгновение.       Василий выдыхает через уста, тихо охая.       Он стоит поражённым. Тряхнув головой, прогнав наваждение, возвращается к костру. Но в груди что-то липко неприятное образовалось…       Соорудив костёр, чиркает раз, другой, и сухая трава занимается, весело трещат тонкие веточки, разгораясь всё ярче и озаряя небольшую поляну перед водоёмом.       Сидит он один у костра, подбрасывая сухие ветви, грея озябшие руки, уже долго, что носом начинает клюёт. Когда же голова опадает на грудь, Василий вздрагивает всем телом, взбадриваясь. Вновь смотрит на иву. Пламя пляшет, отбрасывая причудливые тени. Вспоминается, как Кощей чуть ли не терял вновь сознание, стоя у коня. Как мирно лежал в его руках, отдыхая и набираясь сил. «Вдруг опять сознание потерял? И лежит без чувств», – мелькают мысли.       Поднявшись, Василий осторожно подходит к иве. Подходит близко, прислушивается.       Тишина.       Только листья шелестят, мягко так, успокаивающе.       — Кощей? — зовёт негромко, почти шёпотом. — Ты там живой вообще?       Молчание.       Василий тянет руку и осторожно отодвигает свисающие ветви.       Внутри, под густой кроной, устроено настоящее ложе. Листья – свежие и сухие, зелёные и жёлтые, золотые и багряные – сплетены в плотный, упругий настил поверх переплетённых ветвей над землёй.       А на этом ложе, спиной к нему, сидит Кощей.       Расстёгнутый чёрный кафтан скинут с бледных плеч. Белые бинты, про которые успел позабыть, вновь перед взором на торсе, на руках.       Василий сглатывает, чувствуя, как сухо в горле. Хочет отступить, сделать вид, что ничего не видел, но останавливает тихий голос:       — Заходи уж, княже, — не оборачиваясь. — Не топчись.       Шаг делается с трудом, словно проснувшись после векового сна, с хрустом в колене. Шагает Василий под крону. Ветви смыкаются за его спиной, и отчего-то создаётся ощущение, что он отрезан от внешнего мира, что они остались здесь один на один. Под ложем плещется о брег вода.       — Ты как? — спрашивает, разглядывая всё вокруг, но не Костлявого.       — Как видишь, — коротко отвечают.       Кощей снимает кафтан, откладывая в сторону, и поворачивается к князю лицом.       — Завидуешь? — возвращает вопрос, усмехаясь.       — Чему это? — Василий хмыкает, да руки на груди складывает. — Ты лес под себя сделал, а я – сам.       Кощей не отвечает, смотрит.       Василий встречается с ним взглядом и всё-таки сдаётся.       — Чего так долго сидел тут втихаря?..       Взгляд кощеевский во тьме словно мягче горит, теплее, что невольно очеловечивается в понимании Василия.       — Княже беспокоился?       — Ещё чего, — буркает в ответ, беззлобно.       — Любо… — говорит, и то ли обрывает фразу, то ли пробует слово на вкус. А опосля склоняет голову на бок низко, но не касается плеча, по ложу своему хлопает, приглашая. — Ложись.       — Чего?       — Укладывайся, сговариваю, — повторяет Кощей спокойно. — На двоих чай хватит. Костёр затуши, не согреет тебя это пламя.       Василий давится воздухом, смотрит дико от такого предложения.       — А твоё согреет? — язвит князь, голову вскидывает.       — А ты проверь, — с недоброй насмешкой в голосе юлит Кощей и зажигает огонь на ладони.       Князь стоит, переваривает слова, борется с собой. Сам понимает, что колдовством лучше получилось, безопаснее для жизни, но…       — Ежели боишься, ухаживай в своё ложе, — продолжают, укладываясь на спину и намеренно медленно затухая пламя. — Я не настаиваю, княже.       — Да покуда я тебя страшился, Костлявый!       Василий проходит сквозь листву, возвращаясь к своему догорающему костру. Раздумывает недолго, а после ломает его и топчет последние горящие угольки ногой.       Вернувшись под иву, стягивает сапоги и усаживает на листву, поджимая под себя ноги. Косится на Кощея, который с вновь зажигающимся синим пламенем показывает свой оскал.       — Раздевайся. Под голову положишь свою рубаху. Аль привык как на посту спать.       Князь шумно втягивает и выдыхает, резво стягивает льняную рубаху, краснея в полутьме. Ложится на спину, смотрит куда-то вверх. Кощей лежит рядом, не вплотную, но близко. Василий чувствует его тепло – слабое, но ощутимое. И запах: горьковато древесный, с нотками дыма от костра, сухих трав и ещё чего-то неуловимого, знакомого, но редко слышимый.       Они лежат молча. Василий постепенно расслабляется, усталость одолевает. Кваканье лягушек звучит всё приглушённее.       — Княже, — вдруг разрывает тишину Кощей, и голос его звучит слегка задумчиво. Василий поворачивает голову, открывает сонно очи. — Теперь ты неидеальный жених.       — Отчего же?       — Князь, наследник престола, красавец писаный, герой, спаситель похищенных невест. А возлёг на ложе с другим, незамужним. Теперь какая уважающая себя приличная невеста за тебя замуж пойдёт?       Василий мучительно мычит от понимания, что его выдернули из дремоты ради этого бреда, и закатывает очи, ладони на лицо укладывает.       — Ты серьёзно?       — Вполне. У вас, людей, так же принято? Девушка ежели с кем была до свадьбы – испорчена, неправильна. А ежели князь с бессмертным чудищем в лесу ночевал бок о бок, на одном ложе – это ж шо ж будет…       Василий фыркает, пряча дурацкую – не пойми отчего взявшуюся – улыбку в тех же ладонях.       — Вообще-то, мы просто спим. Ничего такого. Никто и никогда не узнает об этом в моём мире. И, напоследок. Это. Просто напросто. Самая, что ни на есть. Наиглупейшая. Мысль.       — Я бессмертный. И очень опасный. А ты со мной добровольно бродишь, я не принуждаю. Что скажут твои бояре, покуда узнают?       — А пусть скажут что хотят, — выпаливает Василий, переворачиваясь на бок и опираясь на локоть, смотря в чужие очи настолько близко впервые без скрещенных мечей. Разделяет их лишь слабо горящий, мягко опаляющий лицо, огонёк пламени. И это не вызывает отторжения. — Я им всем тумаков понавешаю. И никаких невест мне не надобноть.       — Глупый.       — Спать давай.       Укладывается обратно на спину.       Кощей таки вторит действиям и делает так, чтобы пламя его парило в воздухе, согревая княжича.       Лежат. Тишина. Лягушки да жабы перестали квакать. Листья шуршат над головой, да где-то вдалеке ухает сова. Вода плещется у берега тихо, убаюкивает.       Василий ёжится – прохладно. Пододвигается ближе к Кощею – чуть-чуть совсем. Но вскоре ещё чуть-чуть. Шуршит листвой. Прижимается плечом к плечу.       От него не отодвигаются, не шевелятся даже.       На свой страх и риск, переворачивается лицом к Кощею. Прислушивается к себе, к своим ощущениям. Потом осторожно, стараясь не делать резких движений, прижимается ещё плотнее. И становится теплее.       Касание хладных перстов к своей руке пугает неожиданностью. Мысли так и мечут в голове, что сейчас отшвырнут, но меж тем Кощей укладывает его руку себе на грудь, обёрнутую бинтами. И во всём теле, отражаясь эхом в ушах, у Василия стучит то ли своё, то ли кощеевское сердце. Редко, но сильно, отчётливо.       — Для бессмертного ты какой-то тёплый, — хриплым голосом глаголит Василий, напряжённый весь, словно на иголках, но руку не вынимает, дышит в чужое плечо, согревается.       — Кощей, — зовёт он шёпотом чуть погодя. — Я тут подумал… Ты сказал про жениха. Неидеального.       — Было дело.       — А если... — Василий сглатывает, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — если я для тебя такой? Ну… идеальный жених? Ты бы… как на это глянул?       Тишина.       Долгая, тягучая, как мёд.       Кощей не отвечает.       Василий уже жалеет, что задал этот глупый вопрос. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всём лесу.       «Зачем только это ляпнул?.. Глупость какая».       — Идеальный, — раздаётся в темноте. Тихо, коротко, будто нехотя.       Василий замирает.       — Чего?       — Спи, — отвечает Кощей. И добавляет чуть слышно:       — Идеальный.       Василий лежит. Боится не то пискнуть, а даже дышать. Но короткий сильный удар, коснувшийся ладони, что лежит на чужой груди до сих, возвращает к жизни.       Показалось?       Он не знает.       Но отчего-то улыбка вновь трогает его уста.       «Хорошо», – думает князь, прежде чем закрыть глаза.              Василий просыпается от того, что ему дышат прямо в лицо. Тяжело, влажно, с присвистом, обдавая щеку запахом тоны, рыбы и ещё чего-то болотного, до тошноты противного. Сквозь дремоту пытается отмахнуться, но рука натыкается на что-то скользкое, холодное.       И лучше бы не открывал глаза.       Над ним нависает огромная лупоглазая морда. Круглая, блестящая, с длинными усами, улыбающаяся во все свои широченные уста с множеством острых зубов.       Всего мгновение, за которое очи улавливают чужое, и кулак тут же огревает по этому нечто. Проморгавшись, Василий с ужасом замечает, что рука очутилась внутри водяного пузыря.       — А-а-а! — орёт истошно, дёргаясь, пытаясь отпихнуть чудовище от себя.       — Тише ты, окаянный, — с небольшим рычанием раздаётся знакомый голос где-то рядом.       Василий замирает, вжавшись в листву и прижав к себе руки, максимально отстраняясь.       Оглядывается.       Он лежит, прижавшись к Кощею, укрыт чужим кафтаном.       Поднявшись на локте, Костлявый смотрит на него тяжёлым взглядом, убийственным даже.       А сверху, свесившись с ветки старой ивы, вниз головой, как летучая мышь, висит Водяной. Рожа довольная до неприличия, плавающие туда-сюда в пузыре очи горят жадным любопытством.       — Здра-авству-уй, — поёт тонким противным голосом Водяной. — Как спалось, яхонтовые мои? Не шибко бились? А то ивушка стара, бедненькая…       Взгляд Кощея вмиг вспыхивает и взметается прямо к Водяному.       Василий запоздало понимает смысл фразы. Злится, готов вновь зачать драку с озёрным хозяином, да последний сам кривится, поглядывая на Кощея, отпрянывает немного, усаживаясь на ветке.       — Будет тебе! Будет! — причитает, руками машет, словно лениво мух отгоняет.       Присев, дабы одеться, Василий на мгновение оглядывает Костяного. Взгляд жёлтых очей острый, как лезвие, как зимний колючий ветер.       — Ты зачем приплыл? — спрашивает ледяным тоном, от которого князю неволей хочется рвануть как можно скорее и незаметнее – тело страшится лишнее движение сделать, хотя и понимает голова, что не ему эти слова, не ему этот тон адресован.       — Соскучился! — Водяной спрыгивает в воду, создавая множество брызг. Выныривает рядом с ногами, головой дёргает раз да рукой поправляет водоросли на макушке.       — У здешних вообще совесть есть? — бурчит риторически Василий, пока обувается.       — А это что такое? — искренне удивляется тот. — Съедобное?       Князь лишь фыркает.       — Скройся с глаз моих, — командует Кощей. — Покуда не высушил.       — Эх вы… — вздыхает Водяной и баламутит воду.       Становится тихо. По лесному тихо.       Василий намеревается выйти из-за ветвей, но оглядывается на шелест за спиной. Кощей наблюдает, как ветви ивы распутываются и как листья, опустившись на водную гладь, маленькими ладьями отправляются в своё путешествие.       — Как ты? — спрашивает кратко.       — Жив.       Кощей поворачивает к нему голову. Смотрит в ответ, а после делает шаг навстречу. Поравнявшись, проходит мимо, отодвигая крону и выходя на свет раннего солнца.       Проверяя коня, Василий поглядывает на Костлявого.       — Болит?       Кощей седлает своего жеребца. Лишь взгляд удосуживает повернуть к князю. Пришпорив коня, трогается с места.       Чёрный замок показывается на горизонте к полудню. Острые шпили башен, чёрные стены, узкие бойницы — родное, знакомое, почти домашнее.       Ворота открываются сами, стоит едва приблизиться. Мыши высыпают во двор целой армией – суетятся, пищат, бегают под ногами, радуясь возвращению хозяина.       Спешившись, Кощей передаёт поводья подбежавшей шустрой мыши, что ловко подхватывает и утаскивает чёрного жеребца коня в стойло. Василий спешивается следом, оглядывая знакомый двор.       — Ну вот, мы и дома, — сказывает невзначай и удивляется, как легко сорвались эти слова с уст.       Кощей смотрит на него долгим взглядом, но ничего не говорит.       Из окна самой верхней башни выглядывает Яга. Увидив их, ухмыляется во весь рот, подмигивает, вскидывая головой, и тут же прячется, будто и не было её здесь в помине.       — Видал?       — Вижу, — коротко отвечает Кощей.       В малой трапезной, куда заводят мыши, накрыт всякими блюдами стол: горячие румяные пироги, пареная репа с маслом, мёд в янтарной соте, ягоды сушёные и свежие, рассыпчатая каша с топлёным маслом, дымящийся самовар.       — Это… Яга постаралась? — спрашивает Василий, сглатывая слюну. Прибыли они к полудню, со позапрошлой ночи, когда находился в пути, ни кроши во рту не держал.       Кощей усаживается первым и приглашает князя за стол рукой.       Мыши лепечут что-то своё, наливают чай в кружки, пододвигают миску с кашей к князю.       — А привкус чая ты чуешь? — прожевав и проглотив, спрашивает задумчиво Василий.       — Нет.       Кивнув, Василий продолжает трапезу. Едят молча. В голове укладываются события прошедших дней, мелькающие то одно за другим, то вразброс.              Простившись, князь медленно бредёт вдоль коридоров. Про себя усмехается нерадостно – некогда эти стены были для него ужасающими, крепкой клеткой. Мыши терпеливо ждут его, проводя по новому пути. Горячая с паром вода размягчает тело, согревает душу, расслабляет и успокаивает. Не будь он из мира Яви, то придумал бы лазейку, чтобы остаться здесь навсегда.       «Навсегда», – вторит осознанно в мыслях. И не ощущает отторжения. Ему нравится эта мысль. Нравится остаться здесь навсегда. Но здравый разум всё же назойливой мухой напоминает про дела княжеские, про его жизнь там, а не здесь.       Сидя на постели в выделенной для него одрине, не суша волосы тряпкой, отчего вода с них капает на укрывающий каменный пол ковёр, думает. В какой-то момент начинает медленно укладываться на спину, прямо поверх одеяла. И закрывает глаза.       Уста трогает улыбка. Широкая, настоящая, впервые за долгое время просто так, без причины.       За окном, которое мыши услужливо задвигают тканью, светит солнце. В замке тепло, по-своему свежо и спокойно. А в груди разливается что-то тёплое, тягучее, почти забытое…