Запах смерти

Кровь на вкус была как медь и как страх. Чонгук знал этот вкус лучше, чем вкус хлеба. Медь — это когда бьешь в нос, и сосуды лопаются, заливая рот теплой соленой жидкостью. Страх — это привкус адреналина, который выступает на языке за секунду до того, как ты понимаешь, что ошибся. Противник рухнул на колени за три секунды до финального гонга. Вампир-полукровка, который еще утром хвастался в раздевалке, теперь лежал лицом вниз, из шеи торчал кусок арматуры. Толпа взревела. Чонгук не слышал их. Он вообще перестал слышать толпу где-то после пятидесятой победы. Он сделал шаг к выходу из клетки. И остановился. Кто-то смотрел. Не так, как смотрит толпа — жадными, голодными глазами. Так смотрит хищник, который ещё не решил, стоит ли тратить на тебя время. Чонгук медленно повернул голову. В ложах, на самом верху, в секции, которая всегда пустовала, сидел вампир. Не такой, как те, кого он убивал каждую ночь. Не голодный новообращённый, не полукровка с дрожащими руками. Этот был спокоен. Абсолютно, неестественно спокоен. Он смотрел на клетку, на тело, на кровь. Его лицо не выражало ничего. Чонгук почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Не страх — страх он забыл еще в первую неделю на арене. Это было узнавание. Тот, кто смотрел на него сверху, был древним. Тем, ради кого люди придумали серебряный кол, который никогда не помогал, но давал иллюзию защиты. Чонгук отвернулся и пошел к выходу. Раздевалка пахла хлоркой. И страхом. Чонгук сидел на скамье, прижимая к боку скомканную марлю. Рана кровоточила сильнее, чем казалось. — Тебя спрашивают. В дверях стоял охранник. — Кто? — Не представился. Чонгук посмотрел на свою марлю. Красное на белом. Кивнул. — Пусть заходит. Дверь открылась, и в помещение шагнул вампир. Вблизи он оказался не таким, как наверху. Тонкие черты, высокие скулы, губы, которые явно не привыкли улыбаться. И глаза. Чёрные, как космос. Белки — белые, радужки — чёрные. Настолько неправильно, что Чонгук заставил себя не отводить взгляд. — Ты не похож на того, кто проигрывает. — Голос ровный, почти мёртвый. Ни одной лишней интонации. — Я и не проигрываю. — Девяносто семь побед. Я проверил. Ты слишком хорош для этого места. Чонгук усмехнулся. Без веселья. — Контракт, знаешь ли, не спрашивает, хорош я или нет. — Ты продал себя три года назад. За тридцать тысяч. Чтобы младшая сестра могла закончить школу. — Чонгук замер. —Она закончила. Поступила в университет. Сейчас она живет в другом городе. И думает, что ты умер. Он сжал марлю в кулак. Красное проступило между пальцами. — Если ты тронешь её, — голос упал до шёпота, — я вырву твоё сердце. Не знаю как. Но сделаю. Вампир не двинулся. — Я не трогаю людей. Я не пью живую кровь. Уже очень давно. Чонгук слышал о таких. «Вегетарианцы». Другие вампиры презирали их за слабость. — Я здесь не ради нее, — продолжил вампир. — Ради тебя. — Я не продаюсь. Я уже продан. — Твой контракт имеет пункт о выкупе. Стандартная практика для бойцов, которые надеются однажды убить своего покупателя. Чонгук встал. Марля упала на пол, открыв рваную рану, но он не обратил внимания. — Ты хочешь меня купить. Зачем? Чтобы я убивал тех, кто тебе мешает? — Я хочу посмотреть, что случится, когда у ядовитой вещи появится причина жить, кроме ненависти. Вампир повернулся к двери. — У тебя есть время до завтрашнего боя. Подумай. Если согласишься добровольно, условия будут мягче. — А если нет? — Я все равно куплю твой контракт. Просто тогда у тебя не будет выбора. Дверь закрылась. Чонгук остался сидеть на скамье. Марля валялась на полу, пропитанная кровью. Он смотрел на неё и думал о сестре. О том, что она закончила школу. Поступила в университет. Думает, что он умер. Он не спал всю ночь. К утру он принял решение: выйдет в клетку, убьёт противника и докажет, что он не вещь. Утро принесло новости. — Твой бой отменяется, — сказал распорядитель. — Контракт выкуплен. Полностью. С этого момента ты принадлежишь господину Ким. — У меня есть право на поединок. Пункт двадцать три. Распорядитель побледнел. — Покупатель ждёт тебя в зале для сделок. Через час. Зал находился глубоко под ареной, куда не проникал дневной свет. Чонгук спустился по лестнице босиком, чувствуя холод камня. Он знал, что шансов нет. Древнего нельзя убить голыми руками. Нужно, чтобы яд попал в кровоток. Нужно нанести рану. Нужно быть быстрее. Он не был быстрее. Но он не умел сдаваться. В центре зала стоял стол с бумагами. Тэхён — теперь Чонгук знал его имя — сидел в кресле у стены. На нём был чёрный костюм, и в свете факелов он казался не вампиром, а адвокатом, пришедшим выкупить душу грешника. — Ты пришёл. — Пункт двадцать три. Поединок до первой крови. Без оружия. Вставай. Тэхён медленно поднялся. — Ты думаешь, что сможешь меня убить. — Я думаю, что ты слишком долго не чувствовал боли. И забыл, как это — бояться. Чонгук ударил первым. Открытая ладонь к горлу, пальцы должны сомкнуться на хряще и раздавить его за три секунды. В этот удар он вложил всё — три года арены, девяносто семь побед, всю ненависть. Тэхён поймал его руку. Хрустнула кость. — Первая кровь. На пальцах вампира выступила алая капля. Его собственная кровь. Тэхён поднёс пальцы к губам. Лизнул каплю кончиком языка. — О, — выдохнул он. — О, вот ты какой. Чонгук дёрнулся. Хватка была мёртвой. — Теперь ты мой. По закону арены. По праву крови. Тэхён отпустил его руку. Чонгук отступил, прижимая сломанное запястье к груди. — Отвезите его в особняк. В мои покои. Пусть осмотрит лекарь. Он направился к выходу. — И уберите из его комнаты все острые предметы. Серебряные в том числе. Не потому, что я боюсь, что он меня убьёт. А потому, что он может причинить вред себе. А я ещё не наигрался. Особняк находился в часе езды. Каменные стены, увитые плющом, высокие окна, тяжёлая дубовая дверь. Комната оказалась большой, с окном во всю стену, выходящим в сад. Чонгук подошёл к окну. — Нравится? Он не обернулся. — Здесь нет решёток. Ты не боишься, что я сбегу? — Ты не сбежишь. Потому что твоя сестра живёт в двух часах отсюда. Потому что у тебя нет денег, документов, оружия. Потому что ты ранен. И потому что ты любопытен. Чонгук обернулся. Тэхён стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. На нём был тёмно-синий шёлковый халат, под ним белая рубашка, не застёгнутая до конца. — Я не любопытен. Я охотник. Ты — вампир. Это всё, что между нами есть. — Ты убиваешь, потому что не знаешь, что делать, когда не убиваешь. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Я знаю всё. Тебе было семнадцать, когда ты пришёл на арену. До этого ты два года охотился на вампиров в одиночку. Убил тринадцать неофитов, прежде чем они поймали тебя. — Ты хочешь, чтобы я тебя ненавидел? — Я хочу, чтобы ты перестал врать сам себе. Ты не охотник. Ты мальчик, который слишком рано остался один и выбрал ненависть, потому что она была проще, чем горе. Чонгук ударил левой, здоровой. Тэхён поймал удар ладонью. — Ты не можешь причинить мне боль. Твоя кровь ядовита, но она должна попасть в мой кровоток. А для этого нужно пробить мою кожу. А ты не можешь. — Отпусти. — Нет. Ты будешь жить здесь. Будешь есть за моим столом. Каждый вечер будешь тренироваться со мной. И когда ты перестанешь пытаться меня убить — хотя бы на минуту — мы поговорим. — О чём? — О том, что ты будешь делать, когда ненависти станет недостаточно. Тэхён отпустил его. Чонгук сел на кровать, чувствуя, как дрожат колени. — Спи. Завтра начнём.