Окей, бумер

*** — Это что, блядь, баклажан? — спрашивает Тим, зарываясь пальцами в волосы и кривя губы, он морщит лицо. — Извини, где? Он показывает ей телефон, и да, это баклажан. — Да, — говорит она. Тим вздыхает, мотает головой. — И зачем? Она моргает, наблюдая за его негодованием в некотором замешательстве. — Прости, что? Тим тыкает пальцем в телефон еще раз, стучит по экрану ногтем. — Зачем он отправляет мне картинки с ебаными баклажанами? — спрашивает он. — Что это вообще такое? Она закусывает губы, стараясь не рассмеяться. — Это эмоджи. — Господи, Эрин. Я знаю, что это эмоджи, но, типа… — Он поднимает руки, совершая широкие, неопределенные жесты, пытаясь передать ей весь размах своего недоумения, и размах этот… Уже и так очень заметен. — Типа, почему баклажан, а не… Не знаю, не капуста? Она смеется. — Что это вообще значит?! — продолжает Тим, не замечая. Но потом да. — Эрин. Что? Ну? Почему ты, блядь, смеешься? Она сдерживается, и это стоит ей усилий, и улыбается ему, наблюдая его растрепанное состояние, и Тим выдыхает, переводя взгляд вниз и тоже усмехаясь. — Ладно, хорошо, — говорит он. — Но… Что это значит? Он же что-то значит, так ведь? Этот чертов баклажан. Она кивает. — Да. — Что? — Ты не знаешь? — Нет? Ты можешь уже просто сказать мне, а? Она снова улыбается, наклоняя голову, чтобы немного это скрыть, касается волос и опять смотрит на него. — Ну… — говорит она, разглядывая его выжидательное, нетерпеливое лицо. — Он означает… — Что? Давай уже. Пожалуйста. — Он означает… — она переводит взгляд ниже, указывая глазами на ту самую область в качестве подсказки. — Что? Эрин, я тебя прошу. Она издает еще один короткий смешок. — Он означает член, — говорит она. Тим вымученно стонет. — Блядь, — говорит он. — Блядь! — Он зарывается обеими руками в волосы, отворачиваясь от нее и оглядывая комнату, возводя глаза к потолку, он сжимает руки в кулаки и снова смотрит на нее. — Он опять за это принялся, ведь так? Ебучий член. Сам он, блядь, малолетний бестактный член. — Судя по всему, так, — говорит она. Он прищуривается, бросая взгляд на телефон, хватает его, сжимая пальцами, и пыхтит, поджав губы, напрягая челюсть. — Я не буду кидать предметы в стену, — говорит он. — Не буду — вот и все. Она кивает. Это хорошо, думает она. — Но я хочу, блядь, — добавляет он затем. Она улыбается. — Да, я понимаю, — говорит ему она. И это… Он шумно выдыхает, откладывает телефон на стол, более небрежно, чем обычно, разумеется, и откидывается на спинку дивана, потирая лоб, он смотрит на нее. — Я его ненавижу, — говорит он. Он придвигается поближе к ней, намереваясь обниматься, закидывает руку ей на плечи и прижимается лбом к шее. — Вообще не выношу. — Ага, — говорит она, поглаживая его по волосам пальцами. — Я понимаю, Тим. И это… Этим она просто хочет сказать, что она осведомлена о ситуации. Еще она знакома с Джоном. Тим когда-то представил их друг другу, она как раз заглядывала в студию. Она подумала, что он довольно милый. Еще он… ну, настолько молодой, что им в сыновья годится, если бы они когда-то хотели иметь сыновей, чего они, конечно, не хотели, и он отлично играет на гитаре, Тим так сказал. Она его исполнения не слышала, но да, он все те пять минут, что они проговорили, не выпускал из рук гитары, и так же те двадцать пять минут, которые она провела, просто наблюдая за людьми и их взаимодействиями в студии, так что… Тим избегает употреблять это слово и не называет его вундеркиндом, разумеется, но что-то похожее все же говорит. Много хвалит, пусть и на свой собственный манер. Случается к тому же и такое, что Тим возвращается домой позже, чем обещался, потому что Джону пришла в голову классная идея, которую требуется, конечно, отшлифовать, поправить, но ведь правда классная она. Случаются даже и моменты, когда Тим говорит хм, ладно. Хорошо. Твоя затея лучше. Джон еще молод, но он пишет музыку. Вот и молодец, думает она. А Тим… Ну, Тим продюсер их альбома. Продюсер свежего, нового альбома свежей, новой группы, он в этой роли часто выступает. И, как обычно, не только в ней. Он в самом сердце урагана, во главе проекта. Проект ему по вкусу. Он доволен им. Эрин тоже. Действительно неплохая группа, а те дополнительные часы и дополнительные обязанности, которые Тим на себя берет… В этот раз он сам к этому стремится, так что он тоже молодец. С другой стороны, там все-таки есть Джон. Джон называл ее мэм и флиртовал с ней, опасливо так флиртовал, поэтому она, лично она считает, что Джон довольно милый мальчик. Тим же переживает внутренний конфликт. Мягко говоря. И с ним Джон совсем не так робок. Джон даже дерзок в чем-то, он Тиму, в их чате, не только эмоджи с баклажанами отправляет, она видела и сердечки, и цветочки тоже. Джон забавный. Симпатичный. И жеманный — очень. — Он на меня запал гомосексуально, что ли? — спрашивает ее Тим ближе к началу всей истории, негодуя про совсем не робкий флирт Джона с ним, который она на тот момент еще не наблюдала лично, и она… Она говорит, что он молодой. Ну, когда все же видит его в первый раз. И да, он жеманный и гомоэротичный, но… Это вообще неважно. Джон просто молодой. — Что ты в виду имеешь? — спрашивает Тим, обгоняя ту Тойоту, которая тормозит весь ряд, чтобы повернуть направо, пока не загорится красный. — Я имею в виду, что он молодой, — говорит она. — Это для него неважно, понимаешь? Это перестало важным быть давно. А Тим говорит ладно, похуй и лезет за пачкой сигарет на следующем перекрестке. Но ведь нет. Он переживает внутренний конфликт, хотя, так ей кажется, еще он тоже думает, что Джон довольно симпатичный. Но. Он их продюсер. И лет на тридцать его старше, и ага, заигрывания Джона с ним ужасно непристойные. Джон называет его Папочкой, оказывается, и она никак не может удержаться и смеется каждый раз, как вспоминает этот факт, что она довольно часто делает. Джон настырный. Тим действительно надеется, что он наконец-то прекратит его дразнить, Тим иногда даже начинает верить, что Джон все же прекратил, но нет. Джон продолжает в том же духе. Пузырится. Хихикает, невероятно гнусно. Манит его к себе пальчиком легкомысленно. Бесстыжие абсолютно вещи говорит при любом удобном случае и хвостом вертит, как последняя кокетка. Он объявляет, что рифф, сочиненный Тимом, настолько классный — чумовой, говорит он — потому что у Тима член большой. Из-за чего Тим приходит в ярость. — Он чумовой потому, что я умею музыку писать и всю жизнь как раз этим занимаюсь, — чуть ли не кричит он, сидя за рулем. — Черт его дери. Какое отношение мой член имеет хоть к чему-нибудь? Она не может удержаться и смеется. Не потому, что ей его не жаль. Она ему сочувствует. Это вполне может быть довольно неприятным, такой тип внимания, она, будучи женщиной, знакома с этим обстоятельством, но… Это все равно забавно. Она понимает, что не дает Тиму покоя, разумеется. Он у них продюсер, она в курсе. — Я у них продюсер, — повторяет, тем не менее, он. — И это… Во-первых, это какая-то дурная шутка, но еще… Он ведь реально малолетка. Ты понимаешь меня, да? И да, она прекрасно понимает. — Да, — говорит она. Тим осмотрительный, в чем-то даже ласковый. Тим не хочет навредить ему. И думает, что случайно может. — Слушай, я просто… Я не знаю даже, как отреагировать. Я не представляю, как мне себя вести. Типа… Я не хочу ненароком что-то сделать и… Я не хочу своим положением злоупотреблять, ты понимаешь? — Конечно, — говорит она. — Я понимаю. Тим сильно кипятится из-за этого в начале. — Правда, что? Что мне делать, как поступить? В смысле, я знаю, что мне не стоит делать, если я продюсер, типа, веди себя профессионально и не домогайся подчиненных, блядь, да никого не домогайся, но… Что мне с ним делать? Он, типа… Это он домогается меня? Я имею в виду… Я не имею в виду… Я в порядке. Я не оскорблен, ничего в этом роде, просто… Что мне делать-то, блядь? Я не хочу его обидеть. Что, мне его на стульчик усадить и прочитать вежливую лекцию? Мол, ты меня прости, я польщен, конечно, но ты меня не привлекаешь, так что… — Не привлекает? — спрашивает она, перебивая его. Просто не удерживается. — Блядь, Эрин, — стонет Тим, закатывая показательно глаза. — Извини, — говорит она. — Но… Вообще не привлекает? Он вздыхает, потирает лоб. — Ну… Нет, не вообще? Привлекает, да, ладно, привлекает, но… Блядь, Эрин, я у них продюсер. А еще… — Он совершеннолетний. — Эрин. — Слушай, я просто… Все не так уж страшно, по-моему. — Ты серьезно? — Да? Ты же не собираешься его использовать в своих коварных целях, нет? — Нет. Я к тому, что… Блядь, конечно, нет. — Вот именно. И с этого проекта ты уйдешь через пару месяцев. А он совершеннолетний. Так что… Расслабься? Невзирая на ее советы, Тим не расслабляется. Да, он немного успокаивается насчет всей этой истории с тем, что он у них продюсер, потому что, кажется, никто не строит планов подать на него в суд, а потом заявлять, что он им жизнь разрушил, так что ладно. Но те сердечки и букеты, которыми Джон усыпает их чат, те довольно откровенные намеки, что Тим выпорет его, если он опоздает или не будет слушаться, те еще более откровенные заявления, что если Тим возьмет и ровно так и сделает, то Джон только рад будет, те заявления, дополненные вихлянием его пятой точки, облаченной, по словам Тима, в исключительно тесные джинсы, те несколько хихикающих попыток усесться Тиму на колени, которые Джон предпринял… Все эти вещи его до сих пор выводят из себя. Настолько сильно, что он говорит, что ненавидит его всей душой. Однако Эрин не уверена, что он полностью с ней и сам с собой честен. Она не уверена, что он не озадачен просто и не обескуражен. Потому что он обескуражен. — Нет, правда, что ему надо-то? — спрашивает он однажды вечером, без всякого предупреждения. — Он что, хочет, чтобы я открыл секвенсор, нагнул его над ноутбуком и трахнул его так? Блядь. Над столом, где наш договор подписанный разложен? — Хм? — говорит она, поворачивая голову к нему. Телевизор включен, и они сидят на диване и вообще его не смотрят, они уже довольно давно там сидят, не переключая каналы, когда показывают рекламу, и не включая свет, хотя уже стало совсем темно, они сидят там вместе и трогают, поглаживают друг другу руки, положив их между собой на диван. Она — свою левую. Тим — правую. Тим начал это. Тим устал. Она целиком и полностью согласна, чтобы он часами гладил ее пальцы. Но, разумеется, всегда кто-то присылает сообщение невпопад. — Хм? — говорит она и смотрит на него, видит, как он откладывает телефон на стол и тянется за сигаретами, отпихивая его чуть-чуть от себя, хотя этого не нужно делать, он пачку и так спокойно может взять, телефон не мешает. — Что ты сказал? Тим вздыхает. — Чего этому малолетнему гитарному ублюдку надо от меня? Он что, хочет, чтобы я его выебал? Или нет? Она мягко улыбается. — Опять? — спрашивает она, кивком указывая на телефон. — Да, — отвечает Тим, раскуривая сигарету и делая с облегчением затяжку, и, прищурившись, бросает взгляд на телефон, как будто он — его самый страшный враг. — Ненавижу его, блядь. Она кладет свою руку поверх его, и он сразу же переплетает с ней пальцы. — Что на этот раз? Она ему сочувствует. Но… Ей любопытно. Он фыркает, сжимает ей запястье. — Блядь. Он мне в понедельник первым же делом отсосет, потому что я сказал, что этот новый эффект, по которому он с ума сходит, отлично впишется на один из их треков, после того, как я его немного, конечно, отшлифую, а еще, представь, пожалуйста, себе, он думает, что это должно быть у нас в контракте. Отсасывание мне, когда я что-то одобряю, в смысле. Блядь. Ненавижу сопляка. Она издает мелодичный звук, кусает нижнюю губу, позволяя ему вымещать фрустрацию на ее кольцах. — Чего ему от меня надо? — снова спрашивает он, полностью поворачиваясь к ней, и в голосе у него звучит мольба. — Я, блядь, не догоняю. Он хочет, чтобы я его трахнул просто? Она наклоняет голову, обдумывая варианты. — Возможно, — говорит она. — Возможно? — переспрашивает Тим, повышая голос. Она пожимает плечами. — Это вполне вероятно. — Ну, тогда, если это вполне вероятно, если это то, чего он хочет, тогда почему не… Почему бы не подойти ко мне и… я не знаю, не пригласить меня на пару рюмок в бар? Или на чашечку кофе у него в гостях, понимаешь? Она нахмуривает брови на секунду, вспоминая. — А он пьет? Я думала, он не пьет. — Эрин. Не пьет, но это вообще неважно. Он не обязан ничего пить. Это просто повод. Это всегда был просто повод. И типа, что, ты считаешь, он и блядский кофе тоже не пьет? Она легонько похлопывает его по руке. — Я не знаю, Тим. Пьет? Тим трет лицо руками, наклоняясь вперед и опираясь на локти, потом опять откидывается назад. — Пьет. Что-то вроде… Ну, знаешь, латте-макиато с миндальным молоком и тому подобное, что-то в этом духе. Господи, пиздец. — О. Он веган? — интересуется она. — Ага, блядь, да. Она хмыкает, ожидая, когда он продолжит. Он опять берет ее руку в свою и поворачивается к ней. — Что тоже никакого значения не имеет. Это чашечка кофе, ну. Никто ее не готовит никогда, когда до места добирается. И… Черт его дери, почему все должно быть так сложно? Просто… Если хочешь, чтобы я тебя выебал, тогда проследуй за мной в эту туалетную кабинку, будь так добр. Не надо мне слать эмоджи овощные, ну. Она смеется и подается поближе, притягивая его к себе, что он с удовольствием ей позволяет. — Блядь, — говорит он. Она водит пальцами по его затылку и плечам. — Ничего сложного там, кстати, нет, — произносит она несколько секунд спустя. Тим вздрагивает, дергаясь, порываясь выпрямиться и, скорее всего, опять начать метать громы и молнии. — Шшш, — говорит она, пресекая его вспышку, слегка надавливая ему на голову. — Правда нет. Просто послушай. Тим вздыхает. — Блядь. Ладно. Хорошо, я слушаю. Она перебирает ему волосы какое-то время, кусает губы. — Он сам по себе такой, — начинает она, собравшись с мыслями. — Это… У него тип личности такой. Это не какая-то намеренная тактика с его стороны, понимаешь? Это не чашечка кофе. Тим низко ворчит под ее касаниями. — Ну и зачем это не она? Она выразительно выдыхает, улыбаясь. — Затем, что он молодой. Для него это неважно. Знаешь… Жизнь должна быть веселой. Так что… Он просто такой, какой есть. — И как это, блядь, не сложно-то? — возражает Тим, все еще взвиваясь, и его упрямое, тяжелое тело вскидывается рядом с ней. — Это, блядь, не сложно, потому что ход за тобой. — А? Тим совершает последнюю попытку сесть, а потом, когда его постигает неудача, перестает сопротивляться и вместо этого ложится, утыкаясь ей головой в колени. — А? Каким таким образом ход за мной? Она обхватывает ладонью его измотанное, побитое ржавчиной лицо. — Ему в любом случае все устраивает, — поясняет она. — Ему все варианты подойдут. Ну, если они не унылые, конечно… — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, ты его хочешь? Тогда вперед, бери. Тим шумно фыркает, но ничего не говорит, просто вжимается лицом ей в живот, возясь. — Ага, — с нажимом говорит она. — Ты можешь это сделать. Он только рад будет. Или… Или не делай? Ничего не делай. Не трахай его. Если это то, чего ты хочешь. — Но он так и будет доставать меня, Эрин. — Да, — соглашается она. — Он так и будет флиртовать. Он кокетливый. Я же сказала тебе, у него такой характер. Но он не обидится ни на один из вариантов. — Правда, что ли? — Да, правда. Я… Я серьезно, понимаешь? Ты можешь принимать решения единолично. Он не станет возмущаться. Тим задумчиво мычит. — Точно? — спрашивает он, и голос у него звучит теперь чуть более оптимистично. — Я поспорить готова, — говорит она. — Хотя… — Что? — Та вежливая лекция, которую ты думал ему прочитать… Не читай ее, не надо. Не делай этого. — Хм. Почему это? — Потому что это скучно, Тим. Не будь скучным. — Да блядь. — Все. Ты спать будешь или нет? — Надеюсь, буду… Блядь, — вздыхает он. — И что ты права, я тоже надеюсь, Эрин. Я очень надеюсь, что ты права. *** Так что же, развязка, на которую Тим надеялся, является ли той развязкой, которая перепадает ему в итоге? Ну, советы — это не точная наука, да и предсказания — тоже не она. Ничто из вышеперечисленного логике не подчиняется, а те карты таро, которые она держит в гостиной комнате… Они там для красоты. Лично Эрин считает, что она не ошибалась, и та развязка, которую Тим переживает, становится развязкой, которая очень удачно достается ей. Тим, с другой стороны, громким голосом провозглашает несколько дней спустя, выйдя из студии и открывая для нее дверь машины, что если этот малолетний хрен гитарный еще что-нибудь выкинет подобное, что угодно вообще, он согласится, скажет да. Он примет любое предложение, если именно предложение и прозвучит, любое предложение, которое выпадет из похабного рта этого засранца, и доведет дело до конца, что бы там ни было. — Кончить ему на лицо? — говорит он, всматриваясь в зеркало заднего вида и выруливая из зажатого с обеих сторон парковочного места. — Ладно, никаких проблем. Я ему кончу на его бестолковое хихикающее лицо. Она следит за движениями его рук и плеч, пока он выезжает со стоянки, и воротник куртки обнажает его вывернутую шею. — Нагнуть его и выебать, и назвать моей личной игрушкой для утех? — говорит он, поворачиваясь к ней, пока машина ровно набирает скорость. — Запросто. Моей личной игрушкой для утех я его и сделаю. Она улыбается ему. Вот и молодец, думает она. Вы оба молодцы. Она более чем уверена в способности Тима к… ну, к активному участию в занятиях сексуального характера, в его умении удовлетворить партнера. А то единственное отклонение от прогнозируемой ей дорожки оказывается тоже очень даже милым. Но сначала, разумеется, Джон опять заигрывает с ним. И, к их удаче — и к удаче Эрин тоже — в этот раз флирт его действительно напоминает практическое предложение, он напоминает его достаточно для того, чтобы Тим сделал шаг вперед и сказал да. — Он все никак не унимался, — объясняет Тим, жестикулируя свободной рукой и со знанием дела избегая столкновений с другими людьми в проходе между полками. — Никак рот закрыть не мог. Как он обожает в бассейне поплавать и как его совсем уж вштырит, если с ним там плескаться будет сочный дилф. Так что… Так что я сказал ему тогда, может, пригласишь меня — и все на этом. Решено. Я его сочный дилф в бассейне в эти выходные. — О, — говорит она, снимая коробку с крекерами с полки. — Звучит неплохо. Она кладет ее в тележку и идет вперед, а Тим замешкивается на секунду, отставая от нее. — Ты же не против? — спрашивает он, догоняя ее через несколько мгновений. — Ничуть, — говорит она. — Удачи? Она не против, разумеется, даже больше, чем не против. У Джона есть друзья, они пара с миленькой маленькой собачкой и домом в ипотеку, они чуть старше его самого, им слегка за тридцать, он знаком с ними с какого-то предыдущего проекта, он, кажется, подписывается играть на гитаре примерно для любого, кто попросит, почти так же, как Тим подписывается делать примерно что угодно для примерно кого угодно в городе. Но в любом случае, пара эта уехала на несколько недель, отправилась прочь из штата, даже из страны, а в доме их есть что-то, за чем надо приглядывать, но все же не собачка, собачку они взяли с собой. — Слава богу, — говорит Тим. Так что Джон будет приглядывать за их домом в течение нескольких следующих недель, за тем, что требует его неустанного внимания, но ему это не особо важно, он про то почти не говорил, заткнуться он не мог конкретно про бассейн. Оказывается, в этом доме и бассейн есть. — Оказывается, в этом доме и бассейн отпадный есть, — говорит Тим и ставит их пакеты в багажник, захлопывает крышку. — Ну, знаешь. Кульный. Она закашливается, прищуривается на него. — Это он так сказал? — А? — отзывается Тим, хлопая по карманам. — Это он его кульным назвал? — О. Нет. Слава богу, нет. — О, — говорит она, забираясь в машину и пристегивая ремень. Она бросает на него взгляд. — Тогда, может, и ты не будешь это говорить? Тим смотрит на нее, жует губы. — Ага, ладно. Хорошо. Она думает, что он еще довольно мрачный. Она думает, что он пока не слишком верит в свои собственные намерения хлебнуть того, что ожидает его в бассейне, она думает, что он думает, что Джон струсит и начнет отнекиваться, потому что он никогда серьезно настроен не был, Джон никогда не делал ничего… ну, благоразумного, Джон просто говорил идиотские, раздражающие вещи, так что… Он покурит, может быть, поплавает, и они поболтают о гитарах. О, он поедет. Это стопроцентно. Он же обещание дал, а обещания он не нарушает. — Увидимся, — говорит она, улыбаясь, и машет ему рукой с порога. — Скажи ему, что мэм передает привет. Тим вздыхает и качает головой, он уезжает, и она почти уверена, что он почти уверен, что через несколько часов он вернется домой — и ничего нового, забавного или хотя бы досадного не сможет ей рассказать. Несколько часов спустя — сильно позже, чем ему, видимо, казалось — она узнает, что она была более или менее права, а Тима… Тима ждал сюрприз. *** — Ненавижу, блядь, его, — говорит Тим, изложив ей вкратце произошедшие события, и хватает пачку сигарет. Он делает затяжку и падает на подушки рядом с ней, выдувая дым. — Блядь, я слишком стар для этого. Она смеется, мягко. Ничего подобного, не стар. Они болтают о гитарах, разумеется, но не исключительно о них. На самом деле, они не особо много разговаривают — так же, как никто не делает ту чашку кофе, когда добирается до места назначения. Хотя бассейн одним лишь предлогом все же не был. Джону нравится бассейн. Джон действительно пищит от восторга из-за него, как он пищит от восторга из-за многих других вещей, будучи молодым, и пока она слушает рассказы Тима, она не может не подумать, что у них в доме тоже есть бассейн. Прямо вон там, его даже видно из окна. И все-таки она решает до поры до времени этого не упоминать, пока Тим говорит, расхаживая по комнате. Потом. Она оставляет это на потом. — Мы поплавали, — говорит Тим. — То есть, он в основном только брызгался, плескался и хихикал, но и ладно. Все равно, какая разница. О, и еще обязательные, блядь, соревнования, конечно. Типа, кто быстрее проплывет пять раз туда-сюда или кто дальше запрыгнет. Как будто я хочу этой хуйней заниматься. Плохо все же не было. Бассейн даже приятным был, он смог лечь в тени, а не под палящим солнцем, и там было чисто, в общем, плохо все же не было. Тим нормально к бассейнам относится. Тим и поплавать вообще не против. К тому же, Джон иногда умеет не вести себя, как задница. Он да, просто молодой, просто испытывает терпение Тима нарочно всякой ерундой, но он не занудный. Не тупой. Он ничего так компаньон. И еще, конечно, миловидный он. У него полно татуировок, Эрин их видела, не все — пока нет — но те, что у него на руках и плечах, у него еще и на груди есть, на спине, целая куча всего подряд, и удивительно, но они ему идут. Он весь такой яркой и цветастый. И худощавый еще. Типа, правда молодой и довольно миловидный, в чем-то красивый даже, он… — Он такой жеманный, как девчонка, — подмечает Тим, и на лице его красуется выражение, которое трудно прочитать. — Только и делает, что крутится и в кулак прыскает, понимаешь. Она просит разъяснений, и выясняется, что когда он брызгался и плескался, еще он вертел задом, спину выгибал, весь извивался, щеголяя талией, и это еще если ничего про его ноги не говорить отдельно, и Тим не только посчитал все это немного надоедающим, оно его… — Ну, знаешь, — говорит Тим, указывая глазами вниз. — Это вызвало во мне некий интерес. Она улыбается, облизывает губы. Она теперь знает, что означало то выражение его лица, которое было трудно прочитать, и это, как и почти полностью обнаженное тело Джона в плавках, которые мало чего оставляли для воображения Тима, это направляется прямиком по тому же адресу, куда указывал глазами Тим, это направляется ей прямо между ног. Она вообще не возражает, Тим, судя по всему, тоже не был против, даже был доволен внешними чертами Джона, а что до его нахальства… — А потом он взял и завел опять, типа, так чтооооо, могу я его увидеть? — говорит Тим, немного возмущенно. Хотя, возможно, дело всего лишь в вопросе. Он наглый, да, но все же недостаточно прямой. Она это понимает. Она знает, как развивалась череда событий. Они немного поболтали, поплавали, и Джон плескался — и раздражал тем Тима, но ладно, Джон неплохо выглядит, Джон радует глаз, к тому же, Тиму однозначно позволено курить, потому что он такой крутой имеет вид, когда курит, хотя вот эту часть лучше бы Джон опустил, Тим бы предпочел, чтобы опустил, он просто курит там, в конце концов, а Джон… Джон не взял с собой гитару. Вместо гитары Джон берется трогать Тима. Джон всегда к Тиму прикасается, эти беглые, легкие движения пальцев, игривые, скользящие, эти прикосновения, которые всю дорогу доводили Тима до белого каления, серьезно, особенно тогда, когда превращались в обнимашки обеими руками и так далее, в эти попытки забраться ему на колени и там сидеть, в эти танцующие будто сальсу бедра, эти прикосновения, когда они происходят у бассейна, Тим начинает даже в чем-то желанными считать. Приятными. Руки у Джона действительно приятные, Эрин с ним согласна тут. Так что, возможно, это именно сам вопрос, который треплет Тиму нервы. Они садятся. Потом ложатся, на шезлонги, и Джон нежится на солнышке, пока Тим дымит в тени, а когда Тим тушит сигарету в пепельнице, Джон потягивается своим худощавым и цветастым телом и перекатывается ближе к Тиму одним плавным движением. Он улыбается ему, хлопая ресницами, как и всегда. — Вертихвостка, блядь. А вопроса Тим не понимает. Он не особенно обращает внимание на что-либо, ни за чем не следит, он правда тогда почти уже уверен, что на этом все, они просто посидят у бассейна еще немного, может, пойдут на второй заплыв недолгий, и Джон начнет смотреть ролики про гитары на телефоне, тогда как сам Тим, скорее всего, задремлет, так что никаких маневров он не ожидает. Он делает последнюю затяжку и тушит сигарету, и дым все еще неспешно сочится у него изо рта. — Так чтооооо… — произносит Джон, растягивая гласную и улыбаясь, и голос его становится выше к концу высказывания. — Могу я его увидеть? А Тим же… — А? — выдает он, не соображая, что к чему. Эрин закусывает собственные губы, чтобы не захихикать. — И он берет и повторяет эту тупую фразу, могу я его увидеть, и кладет свою руку пиздоблядскую прямо мне на член, — говорит Тим, повторяя дерзновенное движение Джона. Для иллюстрации — а еще к ее вящей радости. Она издает мелодичный звук, выражая понимание. — Могу я, блядь, его увидеть, — повторяет Тим еще раз. — Чувак, ты его, сука, трогаешь уже… Она кивает. — Ага, — говорит она. — Так что… Дал ты ему его увидеть? Тим фыркает и проводит пальцами по волосам, подбирает что-то — их статэутку черной кошки — со стола, крутит ее в руках несколько секунд, ставит обратно. — Дал, конечно, — говорит он, раскидывая руки в стороны в широком жесте. — Типа… Он уже мой хуй тогда держал. Действительно, достаточно хорошая причина, думает Эрин про себя. Тим, опять же, не столь однозначно оценивает произошедшее, но следует тому, что было бы ее советом в любом случае, и следует он этому от всего сердца. Потому что Тим сам по себе такой. Потому что именно поэтому она с ним в браке — и он до сих пор ей очень, очень по душе. Он дает Джону посмотреть на свой член, стягивает плавки и терпеливо сносит все его ой, вау и прочие кокетливые, блядь, улыбочки, он даже предлагает Джону собственную ухмылку, когда Джон — разумеется — дует на него, на член Тима, и его губы, и его глаза выглядят ужасно непристойно, и когда Джон хочет, чтобы он поднялся, Тим тут же поднимается. Джон хочет, чтобы он стоял, нависая над ним? Ну, пожалуйста, Тим стоит. Джон хочет ему до устойчивой эрекции дрочить? Тим снабжает его устойчивой эрекцией. Джон хочет отсосать ему? Джон может приступать. И если Джон хочет стонать с набитым ртом докучи, хныкать, ерзать и разве что руку Тима себе на голову не класть самостоятельно, не нажимать на нее, Тим ее для него туда положит. И нажмет. Он его подержит, почему бы нет. Он даже свои довольные охи будет издавать, так как… — Он тот еще умелец, — говорит Тим, берет паузу, будто задумываясь, усмехается, кривя губы. — Артист ебучий, художник, блядь. Она мелодично хмыкает и улыбается. Как нам всем с ним повезло тогда, думает она. Но в любом случае, она лично этого не видела, ей приходится полагаться на оценки Тима, хотя она им полностью доверяет, разумеется, доверяет ему, он честный человек, а еще… Ну, если бы она взялась шутить, она назвала бы его джентльменом, но все же нет. Он просто Тим. Он сам по себе такой. Он отзывчивый и не склонен притворяться, и да, если Джон как-нибудь выразит и такое желание, Тим определенно начнет качать бедрами, Тим запросто будет толкаться ему членом в рот. И не в виде какой-то ебнутой услуги, нет. Он этим тоже увлечется. А когда Джон выпустит его изо рта внезапно, ухмыляясь, хлопая ресницами и сверкая искрами в глазах, бесстыдно довольный своим положением и весь вымазанный слюной, Тим соберет все оставшиеся в его распоряжении мозги и будет слушать то, что Джон хочет ему сказать. Даже если это всего лишь иди сюда. И он пойдет и сядет, оказывается, теперь Джон хочет, чтобы он растянулся на шезлонге, возлегал там перед ним, и ладно, хорошо, Тим так и сделает. — А потом… — говорит Тим и берет паузу, берет паузу, берет паузу, в конце концов смеется. Он трет лоб, дергает плечами. — Ну. Потом то, что Джон хотел сделать, было засунуть свои пальцы Тиму в зад. — О, — говорит Эрин. — Ага, — кивает Тим. Она понимающе мурлыкает, смотрит на него. — И ты… Ты не возражал? Тим громко фыркает, снова смеется, раскидывая руки в стороны. — Неа. Нет. Вообще я, блядь, не возражал. — О, — говорит она. Разумеется, Тим позволяет ему это сделать, даже больше. Он просто складывает раз плюс два плюс три. Джон подхватывает его яйца снизу и приподнимает их, поглаживает его бедра, надавливая на них слегка, и ага, Тим расставляет ноги, похуй, у него стоит, и вот уже пальцы Джона скользят по его дырке, дразнят, а потом и серьезные действия начинают предпринимать, и ага, он бы предпочел, бесспорно, чтобы действия эти совершались со смазкой, но ладно, хорошо, похуй, пусть слюна, ведь Джон выглядит просто потрясающе, облизывая свои пальцы, особенно он потрясает Тима тем, что Тим знает, куда эти пальцы сейчас нырнут, а потом… Потом они туда ныряют. Ловкие, блядь, пальцы. Уже несколько минут спустя, вот так прямо-таки скоро, Тим вовсю катается на них. — Конечно, я стал там ерзать, — говорит он. Джон его побуждал к тому, не словами, вовсе нет, скорее взглядами, хихиканьем, движениями, или, может быть, он все-таки сказал ну давай, он пялился на истекающий смазкой стояк Тима, облизывал иногда головку и ухмылялся широко, дул на него, водил своими ебаными разрисованными ногтями по стволу, ну и так далее, так что, разумеется, Тим принялся кататься на его ловких и реально, блядь, приятных пальцах там, у Тима стояк смазкой истекал, как он мог-то этого не сделать. Джон пялился на его покачивающийся член, и лицо Джона выражало высокую оценку этого объекта, признательность за его присутствие, лицо Джона выражало что-то похожее даже на блаженство, так что, пожалуйста, получай, Джон, и расписывайся, теперь Тим еще и вовсю стонет, покачивая бедрами и сидя у тебя на пальцах, запрокинув голову и матерясь, Тим теперь бормочет что-то, задыхаясь. О, он задыхается. Тим ворчит, описывая ей все это как можно более подробно. — Заставил меня там суетиться, блядь, сопляк ебаный, — говорит Тим, и нет, у него нет никакого представления, что сопляк ему тогда сказал, потому что ага, он трепался, нес какую-то хуйню, свою обычную тупую раздражающую хуйню, цитировать ее Тим не будет, тем более, что он ее слышать не хотел вообще, он вполне мог бы удовлетвориться ерзаньем на пальцах Джона, разве что, может быть, если бы Джон побольше трогал его член, головку, языком, это было бы совсем уж здорово, но ладно, хорошо, похуй, и… Ну, вот эту поебень он все-таки услышал и запомнил. — Он меня Папочкой назвал, — передает он слова Джона Эрин, так что слышит и запоминает их и она, она слушает его внимательно. — Блядь. Ооо, Папочка хочет на мой член, да? Пиздец, а? Ты вообще поверить в это можешь? Слышала бы ты его блядский тон, — говорит Тим, и она полностью согласна с ним, ей действительно стоило его тон услышать. — И он меня просто вверх куда-то потянул, — продолжает Тим. — И все болтал, повторял эту свою чушь, типа, как он мне вставит замечательно, как Папочка будет невероятно рад попрыгать у него на члене… Блядь. Он делает паузу, дышит тяжело, трет локти, закатывая, подергивая рукава. Не только он, Эрин придерживается того же мнения: в комнате стало слишком жарко, слишком знойно. Она садится прямо и пытается как-то освежиться, обмахиваясь их ручным веером, их веером, который Тим ей с готовностью передает, заметив, как она выискивает его глазами, он подбирает его со стола, о который опирался, делает затяжку. — Блядь, — говорит он. Она подтягивает ноги под себя. — Так и что… — говорит она. — А? — отзывается Тим, прочищает горло. — Он сказал пойдем. Она улыбается. — Ты пошел? Тим глухо стонет, вытирает лоб, смотрит на нее, забыв о сигарете. — Разумеется, пошел. — О, — говорит она. — Потому что… Потому что ты побещал? Лицо у Тима немного покраснело. — Нет, — говорит он, сжимая руки в кулаки, он обнаруживает сигарету в пальцах, делает еще одну затяжку. — Нет. Я же не настолько мелочный, блядь, ведь нет? Ну, по крайней мере я надеюсь, что не настолько. Я просто… Он просто к тому моменту уже был искренне заинтересован, мягко говоря. Похуй. Член у него стоит, истекая смазкой и пульсируя, и это ведь только член, а кроме того у него пальцы Джона были в заднице, они вот только что там были, он двигался, ерзал на них, и, чтобы себе все заслуги не приписывать, Джон тоже там баклуш не бил, он сгибал пальцы внутри него и заталкивал их глубже, и таращился на него, на то, как он покачивал бедрами, обнаженный, на то, как он цеплялся за шезлонг, как будто его жизнь от того зависела, он хрипло стонал и был весь потный, и мышцы его тела были перенапряжены, Джон был в полном, блядь, восторге все это наблюдать, он предоставлял ему свои ебаные комментарии, говорил с ним этим мягким, раздражающим, заигрывающим голосом и трогал его, водил пальцами по коже, из-за чего Тим, блядь, стонал, из-за чего он хотел выматериться, кончить, закричать и, может быть, заехать ему по роже хорошенько, и кончить он хотел еще вчера, так что ага, похуй, он пойдет туда, куда Джон скажет ему пойти, куда угодно, и сделает все, что тот попросит. — Ну, ты его, блядь, видела вообще? — спрашивает Тим, чуть ли не всхлипывая, отталкивая пепельницу и снова начиная расхаживать по комнате, он трет лицо обеими руками, поворачивается к ней, усмехаясь. — Неужели ты ожидаешь, что я ему нет скажу? Ничего подобного она не ожидает. Оне не знала, что этого дойдет, но рада, что дошло, но, к сожалению, ее там не было, но, к счастью, Тим с удовольствием ей все расскажет. К счастью, у них была смазка. Когда они добрались до спальни, то есть, оказалось, что у Джона была с собой смазка, и это замечательно, смазка пригодится, благодарю покорно, и… — Извини, что? Она улыбается. — Он это делал? — повторяет она свой вопрос. Тим выдыхает, с усилием сглатывает. — Нет, — отвечает он. — Я. Потому что… Ну, дырка — это просто дырка, какая разница, чья она там. Мне до этого не приходилось с моей разбираться, но… У меня тоже просто дырка. Она кивает. Тим в вопросах подготовки ориентируется очень хорошо, так что действительно неважно, что ему не приходилось разбираться с собственной дыркой, он многократно разбирался с дырками всяких других людей. — И как тебе… — начинает она. В итоге он встал на четвереньки, ну, на самом деле, скорее рухнул на подушки мордой вниз, заведенный до такой степени, что хотел он тогда лишь того, чтобы с ним сделали хоть что-нибудь, и ей правда жаль, что она не была тому свидетельницей, но ладно, она оставит это на потом, сначала, пока он растягивал себя, он сидел там в этой неуклюжей, но такой восхитительной позе, похожей на позу на шезлонге, он сидел там полулежа и согнув колени, расставив ноги, он потел, вытирал лоб об плечо, мышцы его были напряжены, он опирался на руку всем весом, используя другую, чтобы уже наконец, блядь, покончить с этим ебаным растягиванием, и хлюпающие звуки забивали ему слух, смешки и шепотки Джона тоже, Джон трогал его, все его тело, как будто у него примерно восемнадцать рук, возил губами по его шее и посасывал мочку уха, серьги теребил, он водил ногтями по его груди, обхватывал ладонью яйца, потягивал слегка и прижимался к нему, тоже всем телом, и он тогда уже был полностью обнажен, и не только Тима он тогда трогал, нет, Джон еще и дрочил себе, и не лениво, вообще вот не лениво, но все-таки и не постоянно, хныкал он, впрочем, почти каждую секунду, поторапливая Тима или, скорее, приободряя его, заверяя, блядь, его, что он его так хорошо сейчас трахнет, хорошо и сладко, и поглаживая свой член, доводя Тима до инфаркта и забираясь снова ему в дырку пальцами, в его теперь раскрытую, влажную, пульсирующую, блядь, дырку. Она думает, что ответом ей будет да плевать. — И как тебе, нормально было? — спрашивает она. И Тим останавливается, перестает и шагать, и говорить, махать руками тоже, он выдыхает и смеется, мотая головой, и подходит ближе к ней, он садится на край кровати. Он осторожно, очень, очень осторожно садится на край кровати рядом с ней. Какие еще объяснения теперь нужны. Он и рожу тоже корчит, такую, которая говорит ей видишь, он дергает плечами, уголок его губ задирается, ползет вверх, и он опять смеется. — Ну так, немного… — начинает он. — Попотеть пришлось неплохо, знаешь? Но типа… да плевать. Она чувствует жар, исходящий от его тела, и смещается, придвигается к нему поближе, но все-таки оставляет ему свободное место, и он падает на матрас рядом с ней, головой на подушки. — Вообще плевать, — повторяет он. Опять же, к его чести, Джон его не подгонял, не ему следует пенять, голова Тима тогда тоже шла кругом. И Джон даже спросил его, готов ли он, пусть вопрос этот прозвучал скорее как настоятельное требование, пусть Джон и упомянул опять желание Тима поскорее сесть ему на член. Но разве не именно того хотел тогда Тим? Потому что именно того. Он был более чем готов, более чем готов к… да к чему угодно. И тогда он встал на четвереньки, уткнувшись раскрасневшимся, потным лицом в подушку, а Джон вошел в него, Джон положил обе руки ему на задницу и раздвинул его ягодицы, он протолкнулся внутрь, гладко, одним махом, а что до звезд… ну, эти звезды видел только Тим, а что до взрыкивания Тима… ну, взрыкивание Тима слушала одна подушка, а то, что Джон сказал, завершая свое проникновение в него… Тим не особенно стремится цитировать его слова, но, оказывается… — Оказывается, Папочка такоооой тугой, — говорит все же он. Она улыбается. Неудивительно. Она накрывает его руку своей, трогает его пальцы, и он перекатывается ближе к ней, обнимает ее, смеясь, вжимаясь лицом ей в грудь, и говорит блядь. — Блядь. Но это все равно. Это вообще плевать. Попотеть приходится и потерпеть, и если ему все-таки не больно, то точно чересчур, блядь, но затем Джон начинает двигаться, толкаться внутрь него, Джон наконец-то, наконец-то, блядь, начинает делать что-то с ним. И ему уже не все равно, ему отлично. Воодушевленное худощавое тело Джона прижимается к нему, он очень близко, он наклоняется, ложится своей разноцветной грудью на переломанную спину Тима, держит его за бедра и покрывает поцелуями его лопатки, шею, раскрыв рот, а Тим… Тим предпринимает серьезную попытку закопать всю свою голову в той подушке, потому что Джон входит в него очень глубоко. Джон входит в него очень глубоко, и Тиму приходится потеть, терпеть, и если ему все-таки не больно, то точно чересчур, блядь, совсем слишком, но ни за что, ни в коем случае Тим не попросит Джона перестать, остановиться. Тим впивается зубами в наволочку. Какое-то время спустя, когда Джон выпрямляется, Тим позволяет ему взять себя за руки, позволяет ему завести их за спину, позволяет ему дергать его за них, держать его, потому что плевать, вообще плевать, Джон его ебет, Джон наконец-то ебет его. Затем Джон хочет ебать его на спине. Джон хочет ебать его на спине, так что ладно, Тим перевернется, Джон хочет пялиться на его покрасневшее, потное, ошарашенное, блядь, лицо, так что без проблем, Тим ему и это все позволит, а что до того, что он складывается чуть ли не пополам благодаря в основном своим стараниям? А тоже ничего. А пусть. Только не надо переставать ебать его, пожалуйста. Джон теперь тоже заведен, полон энергии. Джон так рад. Джон пузырится. И на лице у него то же выражение, которое красуется на нем, когда он два часа подряд играет на гитаре, безупречно исполняя одно и то же заковыристое соло на повторе, безупречно исполняя его каждый раз, на лице его красуется это сияющее, перевозбужденное, немного одержимое выражение, пока он трахает его, пока он хихикает над ним и пялится, хватает его за все подряд, он тоже потный, и волосы его болтаются перед лицом, а рот раскрыт, рот непристойный, рот бесстыжий, неважно даже, говорит он что-то или нет. Грязный, невероятно наглый рот. И Тим чувствует себя так, будто он теперь звезда чей-то ментальной порнографии, что он чья-то влажная мечта во плоти — и голая, не прикрытая ничем. — Охуеть можно, — объясняет Тим ей. — Охуеть можно, как это в голову дает. Очень трудно прямо там не кончить. И нет, Тим не пытается оргазма избежать, совсем наоборот. И сам по себе, и потому что Джон просит его сделать это, интересуется, собирается ли он кончать, и когда Тим подтверждает, что да, что если Джон так и будет в этом духе продолжать еще с минутку, он точно спустит, без вопросов вообще, он уже чувствует, что да — и скоро, что-то сжимается в петлю у него в животе, дырка его пульсирует и горит вокруг члена Джона, и член тоже дергается, а рот весь пересох, дыхание целиком и полностью пропало, и кто знает, блядь, что происходит с его несущимся вперед сердцем, после того, как Тим говорит, что да, Джон говорит давай, Джон просит его достичь высочайшей степени сексуального удовольствия, пока он в него толкается, кончи у меня на члене, говорит он, давай, и хватается за его стояк, его приятная, красивая рука смыкается на нем, эти его длинные, тонкие пальцы с накрашенными ногтями, Джон отдрачивает ему, не забывая его ебать при этом, и ага, Тим кончает, сжимаясь, и стонет, глаза его закатываются — всего лишь через неколько секунд, не больше. Оргазм, впрочем, накрывает его как будто на пару лет. — Блядь, такое ощущение было, что из меня душу вынули, пиздец, — говорит он, повернув свое потрясенное лицо к ней полностью. Отличный вид, думает она. — А он? — спрашивает она через короткое мгновение. Тим смеется, мотает головой на подушке. — Да тоже кончил, разумеется, — говорит он. — Спустил мне как из пушки в задницу. То есть… Я, то есть, к тому времени уже вырубался, но все равно, при том, как оно шло до этого, я успел подумать, что он мне сейчас на рожу накончает, в глаз там, блядь, в рот член сунет, знаешь, что там еще у этого извращенца малолетнего на уме может быть, но нет. Все же в задницу. Так что… Пора мне поздравления принимать, да? Она тоже смеется. — Принимай. Они обнимаются. Затем, через какое-то время, Тим скатывается с нее и пьет, шумно глотая воду. Он протягивает бутылку ей, опять падает на подушку. Она тоже делает значительное количество глотков. — Ты ему сказал? — спрашивает она, прикасаясь к его руке, и Тим вздрагивает. — А? — Ты сказал ему? — повторяет она. — Что тебя следует поздравить. Он смеется, переворачивается на бок. — Блядь, — говорит он. — Ага, сказал. Я не хотел и не собирался, но… Ублюдок и это из меня вытянул. — О. Как? — Да своими разговорчиками идиотскими. У него рот вообще не закрывался. И сам он тоже продолжал вертеться, хоть бы что. Возился там, жевал что-то, мне это под нос совал, трогал меня, пальцами своими везде лез, блядь. Не заботясь, разумеется, о том, что я там мертвой тушей рядом с ним лежал. А я именно ей и лежал. Знаешь, я даже курить не хотел. — О. — Ага. Но в любом случае, он все трепался, спрашивал меня о том о сем, щекотал, щипал, царапал, я не знаю даже, чего он все-таки не делал, и лопотал, какой я классный и уматный, и ага, тесный тоже, и горячий, и как он без ума от меня и моей задницы, какой я самый лучший в мире Папочка, как мастерски я ему эту задницу под член подставил и как сладко я на нем сжимался, наверное, это мое любимое занятие, мой конек, и что мне вообще еще нравится, прямо сейчас мне расскажи, что тебя вставляет, на четвереньках там стоять или верхом скакать, и сколько пальцев у тебя в дырке было, может быть, целый кулак… Она смеется. — Боже, — говорит она. — Ага. Типа… Я не против, если что. Но… Ты ведь понимаешь? Я не против. — Я понимаю, Тим. Конечно. — Ага. Ну, в общем, я не против, нет, но… Не делал я такого. Типа, не ебаный кулак же, у меня там члена раньше никогда не было, ради всего святого, так что… — Так что ты ему сказал. — Ну да. Потому что, типа, чувак… Чувак, ты за кого меня принимаешь вообще? Она задумчиво мычит, обнимая его, водит ладонью по спине. — И как он отреагировал? — спрашивает она. — За кого он тебя принял? Она чувствует, как тело Тима трясется, пока он смеется, довольно громко. — За еще более отменного папашу, которого он бы трахнул, чем я до того был, блин. Эпичного просто, знаешь. Он садится, отворачиваясь на секунду, хватаясь за пачку и вытягивая сигарету. Он щелкает зажигалкой. — Ненавижу, блядь, его, — говорит он, падая на подушки рядом с ней и выдувая дым. — Блядь, я слишком стар для этого. Она забирает у него сигарету и тоже делает затяжку. — Ничего подобного, — говорит она. Она обхватывает его лицо ладонью. — Вообще нет, правда. Он мотает головой, улыбается ей. — Ну. Ну да, нет, наверное, — говорит он. Они курят сигарету вместе. Обнимаются, после того, как Тим тушит ее в пепельнице. Она водит руками по его обнаженному телу, и Тим вздрагивает время от времени, глаза у него закрыты, а член подергивается. — Что? — спрашивает он, мышцы его живота поджимаются под ее касанием, голос звучит низко, хрипло. Она придвигается к нему еще ближе. — Я могу ее потрогать? — спрашивает она, выдыхая свой достаточно прямой вопрос ему в ухо. — Я хочу потрогать. Тим издает глухой стон, его встряхивает. — Блядь, Эрин, — говорит он, а затем, конечно, дает ей делать то, что она хочет делать, раздвигая ноги. — Разумеется. Она водит пальцами по и вокруг его дырки, осторожно. Тим кусает губы, дыхание его становится тяжелым, рваным. — Немного больно было, да? — спрашивает она. Он едва ощутимо дергается под ее нежными прикосновениями. Она целует его. Он целует ее в ответ. — Ага, — говорит он. — Ага, немного было. Вообще плевать. Ты как, намокла? Она смеется. — Само собой, — говорит она. Он тоже отпускает смешок и умудряется прижаться к ней еще теснее, обхватывает ее руками, оба их тела источают жар. — Сейчас, — говорит он и начинает продвигаться вниз, не слишком быстро, но и не лениво, он водит языком по ее коже, оставляет поцелуи на груди и животе, раскрывая рот, и добирается до клитора в самый правильный момент, вжимаясь ей в пизду лицом, губами, он стонет вместе с ней. Он ей очень, очень по душе. А Джон… Ну, время того, что было отложено на потом, в итоге наступает, после того, как и она, и он кончают. — Эй, — мягко говорит она, выдыхает ему в ухо. — А? — отзывается он сонно, обнимаясь с ней. — У нас тоже дома есть бассейн, — замечает она будто бы вскользь, и Тим хохочет в голос. Он просто не может удержаться. — Ну пиздец, мэм, — говорит он, опираясь на локоть и приподнимаясь, чтобы посмотреть на нее. — Я в тебя по уши влюблен, врубаешься? Ты, знаешь, такая кульная. Эрин, ты лучше всех. --------------------------------------------------------------------------------------