Перемен!¹

      Впервые за многие годы Уён шёл по улице, не оборачиваясь. Не торопился, вдыхал полной грудью, слышал птиц так, как все люди: в парке, просто на улицах, даже на площади — такой большой и открытой, огромной, как крыша, только на земле. И в воздухе пахло Новой Жизнью. Впервые за многие годы Чон отпустил Сана от себя — тот уже был на месте, ушёл первым. Собирался до того молча, серьёзный, напряжённый. Уён знал, что лучше его не трогать, чтобы не сбивать. Чхве приснилось что-то, в чём он опять, как и всегда, не признался, но это «что-то», видимо, очень его беспокоило. Перед уходом он долго сидел рядом с Чоном, прижав к груди колени, глядя куда-то в тёмную щель в стене. Он боялся крыс, но Уён убеждал его, что их не может быть здесь. Но все ведь говорили о них... Может, крысы ему и приснились?.. Во всяком случае, на улице теперь было хорошо, тепло. Только надоедливо гудели резонаторы «Эхо» — чтобы услышать птиц, нужно было правильно настроить уши. Но Чон был рад и тому, что птицы до сих пор здесь оставались, до сих пор пели, не обращая внимания на громкоговорители и передатчики.       «Весь этот мир — иллюзия. Есть только ты и я». Как только Уён сказал это, Сан поднялся и ушёл. И Чон понял, что Новая Жизнь уже готовит рельсы.       О ней же думал Хонджун, стоя у закрытого окна в своей каморке с текстом речи в руках. Ещё немного, и он будет достоин. Он сможет сказать, сможет признаться. Как только они пройдут это вместе. Как только он докажет, что способен что-то изменить, что он сам... не такой, каким кажется.       Сонхва думал, что Ким зайдёт к нему, но тот, видимо... решил идти по одиночке? Пак суетился в фонде всё утро, чтобы ко времени всё было готово, но в итоге пошёл один, разминувшись с Хонджуном буквально в полминуты — тот дёрнул дверь, когда Сонхва сдавал на вахте ключ от неё.       Заставки в фонде, к слову, не прекратились, даже когда Пак нарочно стал записывать, кто и когда вернул какой экземпляр, когда он сам брал что-то, куда ставил. Даже когда стал систематически запирать архив, куда бы и на какое бы время ни отлучился. Это наталкивало его на определённые мысли, которыми ему не с кем было поделиться.       Минги опаздывал. Вот всегда так: важный день, и ты обязательно опаздываешь, ещё из-за какого-нибудь пустяка. Дёрнул же чёрт гладить эту рубашку, только пятно посадил... Но Сон решил, что так для маскировки даже лучше, и пошёл, как есть. Побежал уже буквально, надеясь успеть прибыть на место вовремя. Пока он не установит передатчик, он никого не увидит — так он понял.       Интересно, это он так хорошо маскируется или на него просто внимания не обращают?.. Ну нет, будь он какой-нибудь дурак, то точно стали бы поглядывать косо. А так люди просто идут по делам: кто на обед, кто с обеда. Много людей, в общем-то. Ну, теперь главное добраться до площади, установить передатчик...

...не забыть речь, говорить громко...

...спрятаться, чтобы успеть проконтролировать, чтобы было видно сигнал...

      Каждый думал в этот момент о своём. Сонхва о том, как наведёт в архиве порядок. Хонджун о том, как признается во всём Сонхва. Уён о том, что они с Саном смогут гулять спокойно. Сан о том, что рядом не будет крыс. Минги о том, что найдёт в этой операции свой голос, своё Слово.

Момент. Передатчик. Тишина...

      Сан запел, как только Уён подал сигнал, Хонджун забрался повыше, чтобы его было лучше слышно. Сердце колотилось, руки тряслись, потные ладошки отказывались держать его. Он набрал побольше воздуха в грудь, чтобы начать...       — Сбой какой-то?

      — Ну что там опять?!

      — Нормально! У людей перерыв, а им отдохнуть не дают!

      — Нет, и как вам это нравится?

— Ма-ам, а почему так тихо?

Тихо?..

      И правда, было уже тихо — голоса Сана за недовольными голосами рабочих и простых граждан было просто не слышно. Ещё пара секунд, и голоса полностью заполнили голову Хонджуна. Он равно выдохнул, смятенно посмотрел себе под ноги и слёз с фонарного столба. И как он сюда залез?.. Поджал плечи и обернулся. Толпа... Чего они галдят?.. Ким не слышал. В голове так зашумело, что он не мог разобрать ни слова. Услышал только «тот композитор» и побледнел, попятившись. Обернулся — Сонхва стоял рядом и что-то объяснял наряду Звуковой полиции.

***

      «Пропустите меня к королю, пропустите!» — звучал по залам сектора голос Ч.О.Н.Х О.       — Ваше Величество, вам необходимо вмешаться, в столице восстание, мятежники подходят прямо к...       Но в зале, в котором оказался Ч.О.Н.Х.О., на троне — в старом ободранном кресле — сидела мумия, без глаз и с дырами вместо носа. А вокруг летали осы. Садились Осиному Королю на лицо, заползали в дыры глазниц, в ноздри, выползали через рот из пустой головы и беспрестанно, ни на секунду не замолкая, всем своим гнездищем жужжали.       Чонхо хотел подойти, коснуться обезображенного осами лица своего Идола, но тут понял, что у него самого нет ни рук, ни ног, ни сердца. Что нет ни его, ни того, ради кого он продолжал трудиться и защищать, улучшать выстроенную им систему все эти годы.       А сообщения продолжились, и недовольные негодовали, и жизнь в городе кипела. Но скоро все забыли о пятерых (или по другим данным всё же трёх) «мятежниках», вышедших на площадь посреди рабочего дня. Кресло ведущего композитора «Эха» пустовало недолго, но архив при нём скоро закрыли, распределив редкие экземпляры по общим фондам. На крыше поставили камеры, а в подвале наконец потравили крыс. Теперь городу никто не мешал жить спокойно и счастливо.       В отделении с каждым бушевавшим был проведён разговор.       «Такой тихий, спокойный, уважаемый человек, композитор, в конце концов! Попали под дурное влияние, да? Ну, за вас уже замолвли словечко... Конечно, обратно в Союз на руководящую должность вас теперь не примут, сами понимаете... Но для вас уже подготовили место музыкального работника в ДОУ №9, на юге города. С детишками вам будет хорошо и спокойно...»       Хонджун, пока шла беседа, думал об одном случае из школы. Тогда его одноклассника сильно ругали за что-то, в чём он был совсем не виноват. За что конкретно, Ким уже не помнил, помнил только, что разозлился сильно, подскочил, чтобы возразить, защитить одноклассника, но потом почувствовал, что все на него смотрят, понял, что все замолчали, что все ждут, что он скажет... Извинился и сел обратно. И больше уже в школе ничего не говорил, даже не пытался.       «Архив теперь расформируют, в нём были обнаружены подозрительные экземпляры... Как вы их называете... А, «аналоги», слово-то какое старое... Ну так вот. Экспертизой Комитета был вынесен вердикт, что состав архива должен быть пересмотрен на наличие документов, способных пагубно влиять на общество. На время пересмотра вам предоставляется место в Районной библиотеке №5, в северном крыле города. На периферии сейчас тихо, служебное жильё вам предоставят»       Сонхва думал, что теперь в архив он никогда не вернётся и что с Хонджуном они не увидятся. Далеко, долго ехать, да и... Ким ни за что не решится. Они так ни разу после и не поговорили, а возможности случайно столкнуться на улице после принятых правительством относительно них решений просто не существовало. Хонджун так и будет жить рядом с работой, ходить туда каждое утро, не опаздывая, добросовестно исполнять свои обязанности, запрещать детям громко разговаривать, отходить от плана занятия и отвечать не так, как написано в выданном ему методическом пособии. И Сонхва теперь никогда не вылезет из статистики и отчётной документации крошечной библиотеки с двумя другими сторонящимися его сотрудниками.       А с Минги воспитательную беседу не проводили. Отправили на исправительные работы за хулиганство, а потом отпустили с миром. Он тогда решил, что никакое «слово» ему не нужно. И пошёл работать слесарем по контрольно-измерительным приборам и автоматике. Говорят, его потом даже взяли во внутренние структуры «Эха». Ну и Юнхо рассказывал, что Минги стал заметно счастливее — на работе никто не требовал от него ничего, что выходило бы за рамки инструкций. Ему не нужно было выделяться в рабочие будни, а по выходным они с коллегами часто бывали у Чона в баре. Такая жизнь Минги нравилась гораздо больше: она была определённой и понятной, а главное простой и очевидной, спокойной.       А Уёна с Саном как будто никогда и не существовало. Трудно теперь было сказать, видел ли их кто-то на самом деле или особо впечатлительным просто показалиль силуэты двух людей на крыше. Ясно было одно: даже если они существовали, больше на глаза они никому не покажутся и уж тем более не доверятся никогда, никому, кроме друг друга. Правда через несколько лет после всех событий, когда наука вдруг широко шагнула вперёд и был объявлен набор добровольцев для исследования способностей человеческого организма в условиях дальних космических перелётов, двое добровольцев готовились и отправлялись вместе, но шаттл во время испытаний исчез, и потому новости о запуске огласке не подлежали. Кто знает, может, и просто слухи. А может, и правда так было. И, может, они всё-таки обрели дом, вдвоём, в покое, как и мечтали. Но, может, все эти шаттлы и испытания — просто выдумки подросших мальчишек-первоклассников, которых выпустил из своей группы воспитатель Ким.

И каждый пошёл своею дорогой, а поезд пошёл своей.