Поцелуй мое забрало

Илья сам не заметил, когда это случилось. Просто в какой-то момент его внутренний календарь перестроился: понедельник — отработка смены, вторник — тренировка, среда — закуп продуктов, четверг — уборка квартиры, ну или хотя бы её жалкая имитация, пятница — Савелий. Всё остальное стало второстепенным. Первые две недели они встречались спонтанно. Илья ловил мелкого после пар, тащил к себе, они ели, пили, трахались, и Савелий уезжал обратно в общагу. Но потом как-то само собой сложилось, что ночевать он остался. Потом ещё раз. А потом Илья просто сказал: — Приходи в пятницу вечером, уходи в воскресенье. И Савелий пришёл. И понеслось. Теперь каждую пятницу ровно в семь вечера раздавался звонок в домофон, и в квартиру влетал этот вихрь в вязаной шапке с дохлым помпоном. Куртка летела на вешалку, рюкзак — в угол прихожей, сам Савелий — Илье на шею. — Дядя! — орал он, впиваясь в его губы. — Я соскучился! Кормить будешь? Илья кормил. Он быстро понял, что кормёжка — это отдельный ритуал. Савелий жрал как саранча. Ничего не пропадало зря, ни одна калория не уходила в пустоту. Илья заказывал еду с доставкой, потому что готовить самому было лень, да и мелкому, кажется, было вообще всё равно, что есть. Пицца — улетала. Роллы — за милую душу. Китайская лапша с мясом — исчезала за пять минут. Бургеры, шаурма, крылышки, картошка фри — всё проваливалось в эту тощую утробу с какой-то пугающей скоростью. — Ты куда в себя столько пихаешь? — спросил Илья однажды, глядя, как Савелий доедает уже не первый кусок третьей пиццы. — Расту, — с набитым ртом ответил Савелий. — Организм молодой, требует. И вообще, я же для тебя стараюсь. Чтоб жопа была упругая. — Жопа у тебя тощая, — напомнил Илья. — А вот и нет! — Савелий вскочил, спустил штаны и повернулся задом. — Смотри, прогресс! Мясо наросло! Илья посмотрел. Мяса там было по-прежнему кот наплакал, но форма… форма была отличная. Он хлопнул ладонью по тощей полупопице, и Савелий довольно взвизгнул. — Ладно, — сказал Илья. — Жри давай. Питьё тоже эволюционировало. Первый раз Савелий намахнул водки и потом полдня мучился изжогой. Илья посмотрел на это безобразие и принял волевое решение: водку малому больше не давать. — Ты чего? — возмутился Савелий, когда в следующую пятницу Илья достал из холодильника только пиво. — Водку буду я, — сказал Илья. — Тебе — пивас. Разливной. Не околеешь. — А покрепче? — А покрепче в рот не возьмёшь. У нас тут не запой, а культурный досуг. Савелий подумал, хмыкнул и согласился. Пиво он пил с удовольствием, особенно тёмное, и после двух бутылок становился ещё болтливее и прилипчивее, чем обычно. Илья только вздыхал и тискал его на диване. А потом Илья начал покупать сладкое. Это вышло случайно. Как-то раз в магазине он проходил мимо кондитерского отдела и вдруг подумал: а мелкий же любит. И кинул в корзину шоколадку. Потом ещё одну. Потом пачку зефира. Потом печенье. Савелий, увидев это богатство в пятницу, чуть не расплакался. — Дядя! — заорал он, зарываясь лицом Илье в грудь. — Ты святой! Ты меня балуешь! Я тебя обожаю! Я тебе памятник при жизни поставлю! — Поставь, — хмыкнул Илья. — Только сначала съешь, а то растает. Савелий съел. Половину за вечер, вторую припрятал в рюкзак — «на неделю, чтоб не так грустно было». После того случая шоколадки и печенье поселились в холодильнике на постоянной основе. В будни было по-другому, но не менее насыщенно. Илья сидел на работе, пил чай, а телефон разрывался от уведомлений. Савелий слал мемы, стикеры, голосовые и кружочки с завидной регулярностью. — Дядя, я на паре, сдохнуть можно, — вещал в очередном кружочке. — Препод бубнит, я в телефоне сижу, думаю о тебе вместо учёбы. Приезжай, спасай. Илья читал, улыбался в экран и переводил деньги. Тысяча. Две. Полторы. На еду, на проезд, просто так. — Купи себе нормальную куртку, — написал он однажды, когда за окном ударил мороз под двадцать пять. — А то замёрзнешь, ебаться не сможешь. Савелий ответил стикером с котом, который падает в обморок, и скрином, что куртку купил. Потом прислал фото — пуховик, тёмно-синий, нормальный, не то что его старая синтепоновая херня. — Спасибо, папочка! — гласила подпись. — Теперь я тёплый и готов к подвигам! Илья перевёл ещё на тёплые штаны. И на обувь. Потому что, блин, зима в их городе была злая, а у этого дурака, видимо, мамка из деревни присылала копейки, которых хватало только на дошик и дешёвые сигареты. В ответ Савелий слал нюдсы. Илья сначала охренел. Первый раз, когда в телеграме всплыло уведомление «Савелий отправил фото», он открыл и чуть чаем не поперхнулся. Там была жопа. Конкретная такая, тощая, но очень даже симпатичная жопа, на фоне общажной стены с облупившейся краской и драным линолеумом. Подпись: «Дрочи, папочка. До пятницы далеко». Илья долго смотрел на экран. Потом оглянулся — в раздевалке никого не было. Потом ещё раз посмотрел на фото. И пошёл в туалет. С тех пор это стало традицией. Савелий слал жопу, иногда с разных ракурсов, иногда с приписками: «А сегодня с мылом», «Представь, что уже пятница», «Скучаю по твоим рукам». Илья матерился, прятал телефон от коллег и шёл дрочить. — Ты меня в могилу сведёшь, — написал он однажды. — Ну так хоть комфортную, — ответил Савелий. — Я согласен, только чтоб с удобствами. Илья заржал в голос посреди раздевалки. Колян подозрительно покосился, но спрашивать не стал — привык уже, что Попов в последнее время сам не свой. Пятница наступала всегда. И каждый раз это был праздник. Савелий прилетал, ел, пил пиво, болтал без остановки, а потом они шли в кровать. Или на диван. Или на кухню, если не могли дотерпеть. Илья вытворял с ним такое, от чего у Савелия глаза закатывались, а стоны, наверное, слышали все соседи. Но Илье было плевать. Лишь бы этот мелкий под ним выгибался и просил ещё. Суббота была днём лени. Они просыпались поздно, если вообще просыпались. Чаще валялись в кровати до обеда, тискались, целовались, иногда снова трахались — медленно, сонно, по-утреннему. Потом Илья вставал, варил кофе, делал бутерброды — сыр, масло, всё что было под рукой, Савелий жрал всё подряд, — и они перебирались на диван. Телик работал фоном. Савелий залипал в телефоне, сидя у Ильи под боком, и комментировал каждый мем, который ему присылали. Илья смотрел кино — обычно что-то старое, советское, или боевики девяностых, которые любил с детства. Савелий подкалывал его за «стариковские вкусы», но не возражал. — Ты, дядя, как мамонт, — говорил он, тыкая пальцем в экран, где Шварценеггер палил из пулемёта. — Всё у вас там просто: баба, бабки, бабах. — А у вас сложно? — лениво спрашивал Илья. — У нас сложно, — кивал Савелий. — У нас рефлексия, поиск себя, экзистенциальный кризис. — Чего? — Ну, это когда думаешь много. И непонятно зачем. — А ты думаешь? — Не, — Савелий ухмылялся. — Я жру и ебусь. Какие кризисы. Илья гладил его по голове, и Савелий мурлыкал как кот. Воскресенье было грустным. Ближе к вечеру Савелий начинал собираться. С неохотой, медленно, как будто надеялся, что Илья его остановит. Илья останавливал — но только для того, чтобы завалить на кровать и выцеловать перед уходом так, чтобы губы опухли. — Пиши, — говорил он, стоя в прихожей. — Ага, — Савелий натягивал куртку, шапку, заматывался шарфом. — Не голодай. — Не буду. — Чтоб нюдсы были. — Будут, — Савелий скалился. — Дрочи, папочка. И исчезал за дверью. Илья возвращался в квартиру. Там пахло Савелием — дешёвым шампунем, пивом, шоколадом. На диване валялась его забытая заколка — иногда он закалывал чёлку, чтоб не лезла в глаза. На кухне стояла грязная кружка. В мусорке — коробки из-под пиццы. Илья смотрел на этот бардак и чувствовал, как в груди разливается тепло. Такое дурацкое, совершенно неуместное для сурового мужика тепло. Потом он шёл в душ, ложился в кровать, где ещё пахло ими двоими, и открывал телефон. Там уже висело сообщение: «Дядя, я дошёл. Скучаю. Завтра пришлю жопу, готовься». Илья улыбался в темноту и засыпал. В общаге на четвёртом этаже Савелий сидел на кровати, обложившись подушками, и пялился в экран. Сосед по комнате уже привык и не обращал внимания. На экране была переписка. Савелий листал вверх — там были мемы, стикеры, фотки еды, фотки жопы, голосовые, где он орёт и ржёт, и редкие, короткие ответы от «ОМОН (мой)». «Ешь» «Не замёрзни» «Красиво» «Споки» Савелий перечитывал эти ответы и улыбался как дурак. — Ты чё лыбишься? — спросил сосед. — Так, — Савелий отмахнулся. — Жизнь удалась. — Ага, — сосед вздохнул и отвернулся к стенке. Савелий зарылся лицом в подушку. Подушка пахла Ильёй — чуть-чуть, еле уловимо, потому что он утащил её с собой. Чисто случайно, конечно. Просто сунул в рюкзак, чтоб было мягче сидеть. Запах табака, мужского пота, чего-то родного. — Дядя, — шепнул Савелий в темноту. — Я тебя там, кажется… Он не договорил. Даже сам себе. Но телефон засветился сообщением: «Спи, мелочь. До пятницы». Савелий прижал телефон к груди и закрыл глаза.