Поцелуй мое забрало

То, что их квартира превращается в филиал то ли магазина косметики, то ли салона красоты, в глаза Попову как-то не бросилось. Сначала Илья просто не обращал внимания. Ну стоит на полке в ванной какая-то фигня. Ну бутылочки, баночки, тюбики — у Савелия всегда была склонность к коллекционированию всякой херни. Илья как-то залез в аптечку за пластырем и насчитал пять разных кремов для рук. Пять, блядь! У человека две руки, зачем ему пять кремов? Но потом началось странное. Савелий стал пропадать в ванной по утрам не на пять минут, а на двадцать. Илья сначала думал — ну залип в телефоне на толчке, бывает. Но однажды зашёл без стука — свои же, чего стесняться, — и застал картину маслом: мелкий стоял перед зеркалом и сосредоточенно втирал что-то в лицо. — Ты чего? — спросил Илья. — Умываюсь, — не оборачиваясь, ответил Савелий. — А это что? — Тоник. — Чего? — Тоник, дядя. Для лица. После умывания. Чтобы кожа не охуевала. Илья моргнул. Кожа у него, значит, охуевает. Интересно живут люди. — Ладно, — сказал он и закрыл дверь. Через пару дней банок на полке прибавилось. Илья специально заглянул, когда Савелий был на учёбе. Стоял, смотрел на это безобразие и пытался понять, что здесь вообще происходит. Гель для умывания. Тоник — уже знакомый. Сыворотка — что это вообще за зверь? Крем для глаз. Крем для лица, дневной. Крем для лица, ночной. Пилинг. И какая-то фигня в ампулах с непроизносимым названием. — Ты тут аптеку открыл? — спросил он вечером, когда Савелий вернулся. — Чего? — В ванной. Ты там полку оккупировал. — А, это, — Савелий махнул рукой. — Уход. — За кем? — За мной, дядя. За мной. Илья хотел спросить ещё, но в этот момент Савелий ушёл в ванную и через пять минут вышел оттуда с лицом, обмазанным чем-то зелёным. Илья чуть чаем не поперхнулся. — Это что за херня? — Маска, — Савелий прошёл к дивану и уселся с видом короля. — С водорослями. Для увлажнения. — Ты зелёный. — Это нормально. Зато полезно. Илья смотрел на это чудо и пытался осознать, что его пиздюк, который ещё недавно лупил морды гопникам на крыльце, сейчас сидит перед теликом с зелёной рожей и довольно щурится. — А нахуя? — спросил он наконец. Савелий тяжело вздохнул, как учитель, которому приходится объяснять прописные истины дебилу. — Дядя, — сказал он терпеливо. — Тебе приятно целоваться с человеком, у которого рожа как из жопы? С прыщами, с чёрными точками, с шелушением? Илья представил. Поморщился. — Ну… нет. — А с тем, у кого кожа гладкая, мягкая и нормальная на ощупь? — Приятнее. — Вот. — Савелий поднял палец. — То-то же. Я, между прочим, стараюсь. — Для меня? — А для кого? Для Петровича? Ему пофиг, он плюшевый. Илья замолчал. Логика в словах мелкого была. Кривая, бесячая, но была. — И давно ты… это? — спросил он. — Ну, — Савелий задумался. — Месяца два. Просто раньше ты не замечал. А теперь заметил, потому что банок дохуя. — А зачем так много? — Разное для разного. Это для утра, это для вечера, это для глаз, это для губ. Всё по уму. — По какому уму? — По уходовому, дядя. Тебе бы тоже не мешало — тебе уже тридцатник, скоро морщины пойдут. Илья аж поперхнулся. — Какие морщины? — Обычные. У всех бывают. Я тебе тоже могу крем купить, если хочешь. Для профилактики. — Не надо мне крема. — Ну как хочешь. Но потом не жалуйся, что я молодой и красивый, а ты старый и страшный. Илья посмотрел на него. Савелий сидел с зелёной рожей, в ушастой толстовке, с торчащими в стороны волосами и вещал про старость и красоту с таким видом, будто он как минимум профессор косметологии. — Ты вообще понимаешь, что тебе двадцать? — спросил Илья. — Понимаю. — Какие, нахрен, морщины в девятнадцать? — Ухаживать надо смолоду, — наставительно сказал Савелий. — А то потом поздно будет. И вообще — я не молодею. Илья заржал. — Ты не молодеешь? Тебе девятнадцать! — Ну и что? — Савелий ничуть не смутился. — Девятнадцать — это уже не восемнадцать. Организм стареет, кожа тоже. Если я сейчас забью, потом сам же буду ныть. — Ныть будешь и так. — Возможно, — согласился Савелий. — Но хотя бы с увлажнённой мордой. Илья фыркнул. — А если я состарюсь? — вдруг спросил Савелий и как-то странно посмотрел на него. — Чего? — Ну вот. Сейчас я ничего, а потом стану страшный, сморщенный, с кругами под глазами и с лицом как печёное яблоко. И ты найдёшь себе новую зазнобу. Помоложе. Посвежее. С гладкой мордой и без банок на полке. Илья смотрел на него и не знал — смеяться ему или бить. — Ты совсем больной? — спросил он. — А что? — Савелий надулся. — Реалист. — Слушай сюда, — Илья наклонился к нему. — Я никаких новых зазноб искать не планирую. Мне одной бактерии за глаза. — А если я состарюсь? — Ты не состаришься. Ты до старости будешь скакать по квартире и бесить меня своими масками. — А если не буду? — Будешь. Я никуда не денусь. Савелий посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — той самой наглой улыбкой, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, — сказал он. — Тогда я продолжаю ухаживать. Для себя. — Для себя, — согласился Илья. — И для тебя немножко. — И для меня. Савелий довольно хмыкнул и откинулся на спинку дивана. Маска на лице уже подсохла и стягивала кожу. — Дядя, а сними мне её через десять минут, — попросил он. — А то она уже тянет. — Сам снимешь. — Ну ма-а-ам... — Ладно, сниму. Через десять минут Илья аккуратно стянул маску с его лица как обертку. Эта срань превратилась в пленку. Савелий довольно жмурился, подставляя щёки. — Видишь? — спросил он. — Кожа как у младенца, мягкая. Потрогай. Илья потрогал. Действительно, мягкая. — Ну? — Савелий ждал вердикта. — Нормально. — Просто нормально? — Мягко. — Ладно, — Савелий вздохнул. — Сойдёт. Он встал, потянулся и пошёл в ванную — смывать остатки. Илья остался на диване, смотрел в телик, но думал о другом. Думал о том, что этот мелкий реально парится. Из-за него. Чтобы ему, Илье, было приятно. И чтобы он, не дай бог, не посмотрел на кого-то другого. — Ревнивая ты бактерия, — сказал он в пустоту. Из ванной донеслось: — Слышу! — И подслушиваешь ещё. — А то! Илья усмехнулся и переключил канал. Вечером, когда Савелий уже заснул, прижимая к себе Петровича, Илья заглянул в ванную. Ещё раз осмотрел полку с банками. Взял одну, понюхал. Пахло приятно — чем-то цветочным, но не приторно. — Ладно, — сказал он сам себе. — Пусть балуется. Поставил банку на место и пошёл спать. Утром Савелий опять торчал перед зеркалом, нанося что-то на лицо. Илья прошёл мимо, глянул мельком. — Опять? — Ага. Утро надо начинать с умывания. — Я умываюсь водой. — Этого мало. — Мне хватало тридцать лет. — Тебе тридцать, дядя. А мог бы выглядеть на двадцать пять, если бы ты ухаживал. Илья закатил глаза и пошёл на кухню. С этим пиздюком бесполезно спорить. Но где-то глубоко внутри он чувствовал что-то вроде гордости. За то, что этот мелкий, со всеми его банками, масками и кремами, — его. И никуда не денется. И ревнует. И ухаживает. И бесит. — Бактерия, — буркнул он, наливая чай. Из ванной донеслось: — Слышу! — Иди жрать! — Иду! Через минуту Савелий вылетел на кухню — с мокрыми волосами, пахнущий чем-то дорогим и с довольной рожей. — Дядя, я сегодня особенно красивый, — заявил он, садясь за стол. — Я заметил. — А ты оцени. — Оценил. Ешь давай. Савелий улыбнулся и набросился на бутерброды. Илья смотрел на него и думал, что, наверное, это и есть счастье. Когда рядом кто-то, кто ради тебя готов даже странные маски лепить. И когда тебе это не кажется глупым.