Билет в один конец
25 марта 2026 г., 04:04
Обыденный пятничный вечер дышал в затылок сонной дурью. Последний урок тянулся мучительно долго, словно время решило окончательно захлебнуться в этих серых, как Майк, стенах. Одноклассники полностю выбились из сил, их головы, думавшие о чем угодно, кроме уроков безжизненно падали на парты; глаза были плотно сомкнуты. Учитель, который приносил в жертву свой режим сна, не подозревал, что плоды его трудов станут лишь колыбельной для тех, кому нет дела до стараний немолодого педагога. Вскоре резкий, оглушающий звонок вспорол тишину кабинета, возвращая в реальность тех, кто ждал сигнала к бегству. Пятница ничем не отличалась от его мрачных будней. Радовало лишь одно: впереди маячили два дня выходных — время, когда можно полностью погрузиться в себя и освободиться от потока разных отрицательных чувств и эмоций. В эти дни была возможность запереть дверь на замок и на короткий срок перестать ощущать себя мишенью для насмешек и клоуном, над которым все смеются лишь из-за одного внешнего вида. Учёба для него была настоящей пыткой, возвращаться в которую не хотелось ни на йоту. Всякий раз, пересекая порог этого проклятого здания, где, кроме ранящих воспоминаний, не осталось ничего, ему приходилось обреченно идти навстречу новым страданиям. К людям, которые проводили по одной и той же ране несколько раз, отбирая частицу чего-либо живого. Каждый рассвет и закат наедине с собой сопровождался мыслью: «Когда же это все закончится?» Тень саморазрушения следовала за ним, нашёптывая ему, что суицид — выход из любых проблем. Этот несмолкающий рой давящих мыслей лишал его покоя. Кошмары давно перестали пугать. Он перешагнул тот порог детства, когда от удушливых объятий сонного паралича искали спасения в материнской постели. Ему было не десять и не двенадцать лет; возраст наивного страха прошёл, оставив его наедине с реальностью, намного хуже любой страшилки.
К тому же, кого интересовало мнение шестнадцатилетнего подростка, лишённого прав? Он был лишь куклой, такой же неживой и пластиковой, вынужденной безмолвно повиноваться во всем и везде. Обязанность учиться лежала на всех его ровесниках, поэтому он возвращался туда — к ненавистным одноклассникам, к учителям, которым не было дела до того, что с ним вытворяют его школьные «товарищи». Ему приходилось подчиняться этой рутине. Временная петля. В
этом, пожалуй, он был схож со всем школьным стадом. Но их, по крайней мере, не донимали, как его, и в этом было их главное различие. Он был как маленький зайчонок, за которым гнались охотники, но не для убийства, а чтобы издеваться и уничтожать, губя всю волю к жизни.
Кому в здравом уме нравится посещать место, где тебя даже за человека не принимают?
Бесконечные попытки задеть за живое оставили в его израненной душе глубокий след — открытую рану, которая не затягивается, а, напротив, гноится. Майкл давно забыл, когда в последний раз чувствовал хотя бы искру чего-нибудь положительного в этом проклятом месте. Каждый рассвет казался началом судного дня: он никогда не ведал, какую изощренную подлость подготовят для него на этот раз и чего стоит ожидать от этих «нелюдей», чьи сердца ещё в самом детстве превратились в холодный камень.
В его школьный шкафчик могли спокойно подкинуть истерзанное их грязными, испачканными в крови руками ни в чем не виновного животного.
Не имело значения, как именно они проносили этот «подарок» сквозь школьные коридоры, пропитанные запахом хлорки: куда страшнее было то, что Майк видел такие картины чаще, чем лик своей матери. Стивенс смотрел в остекленевшие очи зверьков и видел в них себя. В такие моменты он задыхался от безнаказанности своих мучителей.
Ему приходилось убирать это самому. У него не было перчаток или салфеток — лишь дрожащие руки, вырванные листы бумаги из тетради и лицо, полное отвращения и жалости. Майкл до сих пор помнил, как его пальцы впервые коснулись чужой, уже начинающей разложение плоти. Шерсть была липкой от запекшейся крови, а тело — неестественно легким и хрупким. Стивенсу хотелось выть, содрать с себя кожу и навсегда отмыть руки, испачканные этим багрянцем, но тот лишь молча заворачивал труп в бумагу, сдерживаясь, чтобы не извергнуть содержимое желудка наружу.
Потом этим «сейфом» предстояло пользоваться весь предстоящий год. Всякий раз, открывая дверцу, в нос бил резкий, гнилостный аромат — запах тлена, впитавшийся в металл. Каждый раз он невольно вспоминал окровавленное тельце невинного существа, ставшего жертвой «вершин эволюции» — такого же, как и он, только более беззащитного и ничтожного. Ведь даже загнанный зверёк в миг агонии может оскалиться и впиться в глотку обидчику, а он — нет. Воля Майка была мертва задолго до того, как над ним без какого-либо стеснения и объяснения начали глумиться. Прозвали его терпилой и чмом — обидным, но пугающе правдивым оскорблением, которое стало клеймом в его жизни.
Куда более «безобидным» издевательством с их стороны, ставшим для него банальностью, было вспороть очередной дешёвый рюкзак и с ядовитым хохотом вывалить всё содержимое в мусорный контейнер.
Майклу приходилось стоять на коленях, склонив голову перед этим зияющим провалом, полным чужих объедков и гнили. Он зарывался руками в чрево бака, ощущая, как к коже липнет склизкий тлен недоеденных кем-то обедов. Тетради, испачканные чем-то вонючим и мерзким, казались ему такими же ненужными, как и он сам. В этом крылась почти извращённая ирония: тщетный отброс, чья жизнь превратилась в сплошное серое и нелепое пятно, вынужден был искать крупицы своего существования в той самой грязи, в которой он «погряз» с младенчества. Мир словно напоминал о его истинном месте — глубокая яма, в которую выбрасывалось все, что было признано негодным.
Всякий раз школьник ощущал, как внутри него закипает солёная горечь бессилия и осознания своей ничтожности. Он давно понял: слишком поздно было пытаться противостоять целой вселенной, наполненной разными планетами, звёздами и людьми, которые были всего лишь неудачным проектом Бога, ведь они не не имеют никакого смысла существования в этой галактике.
Но самой частой мыслью, всплывающей в памяти при каждом их колком слове или очередном толчке, была: «Зачем оберегать пустоту, когда в ней не осталось ни капли жизни?»
В этот раз отчаянный подросток не смог сдержаться, как делал это всегда. Из его пустых, остекленевших глаз, словно у покойника, выкатилась горючая, тяжелая слеза. Она медленно чертила дорожку по бледной коже. Такой юный, ничем не провинившийся подросток был раздавлен потоком бесконечных унижений, лишивших его права на существование. Чувство собственного достоинства давно превратилось в ненужную вещь в жизни. В этом вечном цикле не осталось места для тепла — только холодный страх и ожидание финала.
Ничего не оставалось и не останется — лишь пустота, звенящая в ушах. Майкл судорожно вытер лицо обшлагом своей темной, заношенной кофты,чувствуя, как грубая ткань царапает покрасневшую кожу. Он до боли сжимал челюсти, подавляя дикое желание разрыдаться навзрыд, прямо здесь, на грязном, таком же, как и он, полу. Стивенс все еще лил слезы внутри себя, оплакивая каждый осколок своей растоптанной жизни, но, теперь старался делать это тише, почти бесшумно.
Нельзя было допустить, чтобы кто-то из запоздалых учеников или, что ещё хуже, учителей увидел его в таком состоянии. Конечно, по большому счету всем было плевать, но из лицемерной вежливости кто-то мог задать ненужные, колючие вопросы о его «бедственном положении». Ему было ужасно неловко разговаривать с людьми, а уж тем более обнажать свою израненную плоть и говорить о самочувствии. Эту тему травмированный мальчишка не решался поднять даже с собственной матерью. Она всё видела, знала о его проблемах, ее мысли наполнялись беспокойством, но она лишь бессильно наблюдала за его падением, занимаясь собой после стольких лет одинокой жизни. Майкл не знал — действительно ли она не могла ничего изменить, или же просто не хотела разрушать свой хрупкий покой и снова жертвовать своими отношениями ради его спасения.
Стивенс трясущимися пальцами собрал остатки своей единственной школьной канцелярии. Кое-что он так и не нашел в груде отходов, что-то оказалось безвозвратно сломано под чужими подошвами. К остальным вещам прилипла какая-то вязкая, вонючая дрянь, которую было противно даже касаться. Майкл медленно поднялся с колен, опираясь на холодный край мусорной корзины, чувствуя себя таким же ненужным хламом. Отряхивая скопившуюся пыль с джинсов, он из последних сил задушил в себе соблазн сдаться и просто остаться здесь. Эта новая порция горечи добавилась к его и без того вечно серому настроению, оседая на душе тяжелым, удушливым тленом.
Оставив слезы до прихода домой, Майк несколько раз опасливо оглянулся. В темных коридорах школы, освещёнными тусклыми, бюджетными лампочками, которые мертво мерцали над головой, почти никого не было. Тишина давила на барабанные перепонки. Это было ему на руку — никто не подумает, зачем школьник болтается у мусорки, и не выставит это как посмешище. Поздний вечер, конец недели… Кому есть дело до такой жалкой персоны, как он? Всем просто хотелось поскорее сбежать к теплу очагов, к любящей семье или партнёрам.
В глубине души брюнет мечтал о том же — юношеский интерес к теплу и защите никуда не исчез, как бы сильно его не били. Он отчаянно нуждался в ком-то, кто полюбит его таким, какой он есть. Человек, который встанет ради него против целого мира, кто закроет его собой от бесконечного роя боли. Но главный вопрос был не в том, необходим ли такой человек Майклу. Главный вопрос заключался в том, нужен ли был кому-то он — сломленный и грязный — хоть кому-то в этой вселенной?
Время неумолимо близилось к восьми. Школьный автобус давно уехал, оставив его наедине с надвигающейся ночью. Майклу ничего не оставалось, кроме как вызвать такси на последние деньги из приложения «Отрыв». Это и стало началом их общей, травмирующей истории, которая навсегда изменит облик этого города.
***
Майк поспешил накинуть верхнюю одежду и укрыться в салоне такси, но судьба приготовила ему очередной удар. Подойдя к своему железному ящику, изувеченному оскорбительными надписями, он замер. В этот раз внутри не было трупа несчастной птицы, которую «расчленили» тупым лезвием детских ножниц чьи-то жестокие руки, выставляя изможденное нутро напоказ. В памяти ещё был свеж образ той записки, которую он нашёл внутри мёртвой пташки, из которой торчал небольшой помятый листок бумаги: «Ты следующий, чмошник». Вместо мертвечины Майкл обнаружил настежь распахнутую дверцу и сорванный замок, сиротливо лежащий на полу. Весь его скромный зимний «гардероб», призванный защищать от ярости зимы, бесследно исчез. Школьник не знал, как именно они вскрыли ящик, но, скорее всего, просто вытянули ключ из рюкзака, пока тот валялся в мусорке. Стивенсу ничего не осталось делать, кроме как захлопнуть эту стальную дверцу и броситься прочь из здания, навстречу ледяной метели, лишь бы не платить лишние центы за ожидание водителя. Стоило ему толкнуть тяжёлую дверь, как на него обрушился яростный, первобытный хлад. Разъярённая пурга, словно только и ждала момента, чтобы вцепиться в его тело, мгновенно хлестнула по лицу ледяными плетями. Тонкая ткань свитера оказалась бесполезной преградой: колючий ветер прошивал её насквозь, заставляя Майка содрогнуться всем телом. Каждая снежинка, подгоняемая порывом, превращалась в крошечное остриё, жалящее кожу, и, заставляя его глаза слезиться от невыносимой резкости. Вокруг не было ничего, кроме белого, сводящего с ума безмолвия. Старые, скрюченные деревья неподалёку, чьи чёрные ветви безнадёжно тянулись к свинцовому небу, стонали под тяжестью снежных оков. В этом алле ветра подростку слышался издевательский смех обидчиков — природа словно вторила их жестокости, выдувая остатки тепла из хрупкого тела. Белоснежный снег, укрывший землю, казался ему не признаком чистоты, а огромной, безжизненной пустыней, в который он был единственным живым существом, обречённым на замерзание. Снег, рыхлый и слишком громкий, жадно заглатывал обувь. Ноги в лёгких кроссовках мгновенно онемели, превратившись в два ледяных куска, а пальцы рук, спрятанные в карманах, скрючились, теряя чувствительность. Дыхание перехватывало: каждый вдох обжигал лёгкие металлическим привкусом мороза. Стивенс шёл быстрым шагом, спотыкаясь и щурясь от слепящей белизны, пока впереди, сквозь серую пелену вьюги, не забрезжил спасительный огонёк. Там, у самого края тротуара, его ждал таксист, чей силуэт едва угадывался в снежном мареве. Машина казалась брюнету единственным тёплым местом. Прежде чем войти внутрь, он бросил последний взгляд на корпус школы, который теперь казался далёким, призрачным склепом. За девять лет обучения там ничего не поменялось: учителя оставались прежним составом, менялось в них только количество морщин и злости, растущие с каждым днём. А дети… дети росли, их голоса грубели, очертания тел менялись, а души покрывались непроницаемой коррозией, заставляя сердца черстветь, словно залежалый хлеб. Майкл открыл дверь и, будто бросаясь в спасительную утробу, плюхнулся на заднее сиденье. Первое, что бросилось в глаза — это несколько камер, следящих за ним со всех сторон. Они были по всему салону: на потолке, на приборной панели, в углах. Казалось, что каждый его вздох и движение фиксируется, и от этого становилось жутко. «Зачем столько камер?» — мелькнуло в голове, пока тело, ещё не отошедшее от обжигающего мороза, пыталось согреться. По спине пробежал ледяной хлад, не имеющий ничего общего с зимней стужей. Спустя пару секунд, нарушая звенящую тишину, водитель — шатен с диковатым блеском в глазах и нарочитой, «резиновой» улыбкой — нажал на газ. Автомобиль плавно тронулся, унося его прочь от школьных стен. — Эй,школьник! — голос водителя был бодрым, почти издевательски приятным. Он потрепал свои жирные, будто смазанные маслом, волосы и, кажется, подмигнул одной из камер. — Я тоже когда-то учился тут, да. — Курт Канкл, известный в узких кругах своей любовью к «шоу», наслаждался моментом. — Ты выглядишь… ну, прямо как будто только что из битвы с медведем вышел. Воды не желаешь? Наверняка, день выдался дерьмовым. Курт протянул бутылку, его рука слегка подрагивала от внутреннего напряжения, словно он ожидал чего-то грандиозного. Стивенс сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Редкие диалоги с людьми превращались для него в настоящую пытку, а выдать из себя хоть что-то вразумительное на чужие вопросы казались монументальной задачей. — Школьник…Ага. Не буду, спасибо, — ответил Майк тихим, напряжённым голосом. Безвестный лишь качнул головой. Его улыбка на мгновение стала кривой — недовольная гримаса промелькнула, как молния, но тут же сменилась прежней фальшивой маской. Взгляд прошёлся по Майклу с явным любопытством, задержавшись на лёгкой кофточке и кроссовках. — Бро, ты чего без зимней одёжки? —спросил он с ноткой игривости, переводя взгляд на камеру. — Тебя по пути обчистили? Серьёзно, в такую-то метель… Этот вопрос для брюнета показался излишне странным, ироничным, совершенно неуместным. Но просто молчать было невежливо и неловко, а ныть о своих проблемах незнакомцу, чьего имени он даже не знал, звучало довольно комично. Школьник решил ответить максимально коротко и отстранённо, давая понять, что держит дистанцию. — Одноклассники, — выдохнул подросток, чувствуя, как слова режут горло. — Не знаю, где моя верхняя одежда. Скорее всего, гниёт где-то в мусорке. Никогда её больше не увижу. В этот момент что-то произошло с водителем. Тень фальшивой бодрости сползла с лица, обнажив нечто другое. Его взгляд стал глубже, в нём промелькнуло узнавание. Для обычного человека это осталось бы незамеченным, но Майкл, привыкший выживать, улавливал малейшие перемены в настроении. Такой тонкий слой его существования, как он сам, делал его невероятно чутким. Он мог уловить даже самую незначительную перемену в эмоциях. После этих слов, будто выбивших из него ещё одну крупицу «я», планы кучера начали неосознанно меняться. В сердце кольнуло что-то острое, похожее на предчувствие. Улыбка, ставшая более настоящей, расцвела на лице — но теперь в ней было не веселье, а холодный, хищный интерес. Он вспомнил свои былые, школьные времена, когда его считали на голову больным. Но, к счастью или к сожалению, никаких издевательств не было: Курт всегда мог дать отпор тем, кто осмеливался отозваться о нём в плохом ключе. Шатен был тем самым одноклассником с последней парты, нюхавшим клей со своими придурковатыми друзьями, выкрикивая на каждом уроке глупые фразочки. Мурашки пробежались по коже, руки крепче сжались на руле, костяшки пальцев побелели. Он бросил взгляд на скомканного на заднем сиденье школьника, и его прежний замысел — что-то связанное с «хайпом» и игрой на публику — внезапно показался ему мелким, недостойным. Этот мальчик был гораздо интереснее. Он был его «новым» проектом. — Эй, чувак, ну не молчи! Мы же тут не просто едем, мы создаём контент, понимаешь? — Курт внезапно обернулся, и его глаза, блеснувшие в свете приборной панели, показались младшему неистово безумными. — Я не могу назвать тебя просто «пассажиром». Как тебя звать? Майкл вздрогнул. Каждая попытка водителя начать разговор отзывалась болезненным спазмом, будто по оголённым нервам пустили ток. — Майкл, — едва слышно прошептал он. Горло, сжатое от страха, еле пропустило звук. Стивенс чувствовал себя подопытным кроликом. Он не понимал, почему этот человек так настойчиво вгрызается в личное пространство, даже если этого пространства и нет. Зачем его лихорадочный взгляд так часто скользит по камерам? Это больше не походило на обычную поездку в такси — это напоминало допрос. Всё вокруг казалось призрачным, ненастоящим. Салон машины, залитый тусклым неоновым светом, превратился в тёмную клетку. Внутри машины становилось жарче. Словно температура становилась всё больше с каждой минутой. Теперь было не холодно, а до ужаса горячо. Лицо покрылось красным румянцем, а пот сам по себе начал стекать с лица. Снежинки на тёмных прядях давно растаяли. Неприятное чувство тревоги снова окатило его. Майк заставил себя отвернуться и уставиться в окно, надеясь, что вид знакомых улиц утихомирит пульсирующий в висках ужас. Но стоило ему присмотреться к проплывающим мимо теням, как мир окончательно рухнул. В полумраке вечера, сквозь пелену вьюги, проступали очертания абсолютно чужого, враждебного ландшафта. Это был не путь к его дому. Старые облезлые заборы, промзоны и скелеты недостроенных зданий — эта местность была ему неизвестна, она дышала заброшенностью. Его руки, лежащие на коленях, начали мелко подрагивать. Майкл попытался сжать их в кулаки, но пальцы не слушались. Всё тело окаменело, превратившись в натянутую струну, готовую лопнуть в любую секунду. Мысли кружили в голове, усугубляя ситуацию: «Куда он меня везёт? Почему он молчит? Зачем я вообще сел в машину?» Канкл, улавливая каждую эманацию ужаса, исходящую от пассажира, лишь шире оскалился в своей хищной, неестественной улыбке. В зеркале заднего вида он жадно ловил отражение Майкла — его расширенные до ужаса очи, в которых застыла немая мольба. Для Курта этот парализующий страх был не просто эмоцией; это был высший сорт «контента», драгоценное топливо безумного шоу. Всё происходящее окончательно превратилось в извращённую пародию на клишированный хоррор. Школьник словно оказался по ту сторону экрана, в одном из тех дешёвых ужастиков, которые он когда-то смотрел. Но тут было одно чудовищное «но»: здесь не было сценария, не было спасительного монтажа и режиссёра, готового в любой момент крикнуть «Снято!». Это была реальная угроза его жизни,хоть и не самой лучшей. — Микки значит?… — переповторил шатен в уменьшительно-ласкательной форме. — Красивое имя! Я Курт. В салоне отчётливо пахло дешёвым ароматизатором, от которого так и хотелось блевать, и чем-то металлическим, напоминающим запах крови, с которым Майкл так хорош был знаком. Наступила тишина — густая, липкая, наполненная лишь гулом шин по обледенелому асфальту. Канкл намеренно тянул паузу, позволяя Стивенсу захлебнуться в собственных мыслях. Курт наслаждался этим безмолвным криком; для него это была лучшая музыка. Внезапно он ослепительно улыбнулся своему отражению в зеркале. Его лицо, залитое мертвым светом, казалось маской из безупречного пластика. — Знаешь, Майкл, я смотрю на тебя и вижу… пустоту. — Курт весело хохотнул, и этот звук был таким жизнерадостным, что у Майка заложило уши. — Ты просто берешь и миришься со смертью? Никакого сопротивления, никакой драмы для охватов? Ты хоть понимаешь, как это… неуважительно по отношению к жизни? Майкл вздрогнул, подняв на него свои полные тоски глаза. В них застыл весь холод этого мира. Вопрос Канкла был не просто дилеммой — это был хирургический надрез. В голове шатена в миг произошла грандиозная переоценка ценностей. Изначально он хотел просто «выпилить» это жалкое, забытое существо на глазах у своей небольшой аудитории. Ещё один фрагмент кровавого контента. Но сейчас, глядя на абсолютный фатализм подростка, Курт почувствовал нечто иное. Острое, колючее наслаждение, от которого пальцы на руле едва задрожали. Убить тело — это слишком примитивно. Это материал на один раз, который быстро покроется новым убийством. Но сломать этот дух, который уже еле держится… заставить Стивенса сойти с ума, став архитектором его личного ада — вот это был вызов, достойным настоящего творца. Канкл не хотел лишать его дыхания: он хотел быть во главе. Сердце шатена трепетало от азарта каждый раз, когда он представлял себя в доминирующем положении. Превратить чмо в свой персональный шедевр, это же высший уровень жестокости! — Ой, да брось ты! — водитель отмахнулся, заметив, как Майк сжался. — Посмотри, я же улыбаюсь! Это была шутка, чтобы разрядить обстановку. Ты слишком серьезный. Майкл судорожно выдохнул, чувствуя, как в груди немного ослабевает ком страха, хоть и интуиция кричала об обратном. — Не смешная шутка…— выдавил он из себя, стараясь скрыть позорную дрожь в не до конца сломавшимся подростковом голосе. Таксист ничего не ответил. Его взгляд пал на телефон. Счёт онлайна горел трёхзначным числом. Анонимные «фанаты» требовали «мяса», соревнуясь в том, чья идея убийства окажется более грязной и извращённой. Они жаждали крови, они хотели видеть конец Майкла здесь и сейчас, в этой машине. Но он решил иначе. — Простите, мои дорогие фолловеры, сегодня случился технический сбой! — тихо, но слышно проговорил Курт. Одним быстрым движением пальца он отрубил трансляцию. Экран погас, оставив салон в тревожном полумраке. Зрители остались ни с чем, в сотый раз убедившись, что это всё просто розыгрыши. — Не бойся, малой, — старший перестроил машину в другой ряд. — Навигатор глючит, а я засмотрелся на твоё грустное личико. Бывает, правда? Все мы иногда сворачиваем не туда… Солнечная улыбка Курта пугала сильнее, чем если бы он приставил нож к его горлу. И в голове зрел более масштабный план. Теперь он не просто таксист — он хозяин одного безжизненного тела. — Эй, Микки, у тебя есть соцсети? Может, Инста? — Канкл произнёс это с притворной весёлостью. Его ухмылка была довольно дружелюбной, но почему-то она доставила лишь неуют. — А то я тут пригляделся к тебе… И знаешь, ты такой необычный! Правда. Мне очень нравятся такие загадочные ребята. Это так… интригует, понимаешь? Эта резкая смена настроения — от намёков на убийство к болтовне о соцсетях — заставила мозг отключиться. Он не понимал, что происходит и как реагировать на эти «эмоциональные качели». Майк сжал свои кисти, лихорадочно убирая их в карманы кофты. — Да я сам когда-то таким был! — Курт весело подмигнул в зеркало заднего вида, ловя на себе непонимающие зеницы, которые бегали по всему его лицу, щурясь. — Но самое главное — это найти свою нишу! И вот мы находимся в одной машине. Не судьба ли? Может, махнём куда-нибудь? Шатен говорил без остановки, будто был под веществами. Он делился «личным», тщательно выстраивая хрупкую иллюзию доверия, чтобы Стивенс поверил: этот человек такой же, как и он. Только достигнувший «успеха». Пальцы то и дело нервно постукивали по рулю, выдавая его, но Майк полностью выпал из реальности, акцентируя своё внимание только на словах шофёра. Предложение нового знакомого привели Майкла сначала в замешательство. Сарказм? Или он говорит это на самом деле? В голове подростка проносились сотни воспоминаний, где после того, как он доверялся и открывался человеку, тому втыкали нож в спину. Сотни вопросов, на которых не было ответа. Но этот водитель… он был далеко от глупых и жестоких одноклассников, чьи смешки до сих пор звенели в ушах, как белый шум. Он был ярким, энергичным, даже забавным, словно живой огонь на фоне унылого, серого мира, который окружал Майка. И школьнику, изголодавшемуся по любому проявлению внимания, хотелось верить, что он наконец нашёл кого-то, кто видит в нём что-то большее, чем просто кусок мусора без души и чувств. — Инста есть, да… — выдавил из себя юноша, чувствуя, как внутри что-то ослабевает. Напряжение в теле отступило. — Но я там почти не сижу. Просто смотрю, как другие… как они весело проводят время. А я... ну, я просто смотрю. Так себе, да? — Это неэффективно, Мик. Смотреть — значит быть никем. Мы не будем смотреть, мы будем создавать. Так что, ты на следующей неделе поехать со мной кое-куда? — Поехать?… — Майк почувствовал, как внутри что-то надломилось. Ледяная броня страха начала таять, уступая место опасной, болезненной доверчивости. Школьник смотрел на этого мутного типа, который улыбался как маньяк, но слышал в его словах то, что хотел слышать: признание. — Да, конечно. Можем съездить куд-нибудь… Канкл довольно кивнул, этот жест был дёрганным. Шатен снова бросил короткий взгляд на зеркало, проверяя, как брюнет «вписывается» в его будущую жизнь. Подросток скрытно поджал губы, пытаясь подавить подступающую улыбку, начинающую расцветать на лице. Майкл был готов на всё. Он был идеальным материалом, в который Курт мог залить любой яд. Легкодоступность и жажда нужности делала мальчика беззащитным перед этим безумцем. Стивенс был готов к любым «шалостям» и преступлениям, лишь бы больше никогда не возвращаться в ту свалку, из которой его только что вытащили. И таксист мог использовать это в своих корыстных целях. Ведь он уже нашёл ту самую уязвимую точку Майка, на которую можно давить, делая задачу намного легче.
