О неизбежной агонии того, кто выбрал вдыхать тебя вместо воздуха

Двадцать шестое января выдалось по-настоящему свирепым. За окном выл колючий ветер, превращая сумерки в сплошное ледяное марево, а стекло в комнате Майкла покрылось таким слоем инея, что сквозь него город казался размытым пятном неоновых огней. Но внутри юноши бушевал пожар, который не мог унять ни один мороз. Сегодня был «день икс». День, к которому он готовился, как к собственному перерождению.  Майкл стоял перед открытым шкафом, его взгляд блуждал по скудным полкам. Его гардероб был серым: бесформенные толстовки, выцветшие футболки — всё то, что помогало сливаться с таким же бесцветным миром. Но сегодня ему хотелось… соответствовать. Курт был ярким, он сиял, как звезда, от которой невозможно было отвести взгляда. Которая среди тысячи, а то миллионов звезд блестала ослепительней всех. Майку было до боли стыдно за свою блеклость. Он судорожно перебирал вешалки, пока взгляд не упал на свитер.  Тёмная вязаная кофта, подарок покойной бабушки, пахла пылью и старым шкафом, но в ней была какая-то защитная магия. Свитер был тяжёлым и плотным — идеальное укрытие, способный скрыть не только сутулые плечи, но и то, что Майкл называл своим хобби. Под этой шерстяной тряпкой, на бедрах и предплечьях, скрывались рваные, небрежные линии. Он помнил каждую. Как брал полуржавое, затупившееся лезвие от старой бритвы и с почти религиозным экстазом вонзал его в себя, каждый раз рискуя своей жизнью. Ему до безумия нравилось это сопротивление: лезвие не резало, оно рвало, оставляя кривые, глубокие разрезы. Стивенс часто доходил до гиподермы, завороженно наблюдая, как из под краёв раны показывается зернистая, желтоватая жировая ткань. В эти моменты он чувствовал, что наконец-то контролирует свою жизнь и распоряжается ею сам. Боль снаружи заглушает ту, что грызла его изнутри. Сейчас, натягивая свитер поверх свежих, ещё саднящих разрезов, он чувствовал привычное жжение — болезненное напоминание о том, что он все ещё существует.  Майкл бросил быстрый взгляд в зеркало, пытаясь пригладить непослушные растрепанные волосы, и вышел в тёмный коридор. У самой двери его настиг голос матери.  Она стояла в дверном проёме своей спальни — осунувшаяся, с вечной печатью усталости на лице. В полумраке её силуэт казался почти прозрачным. — Майкл? Ты куда это собрался? — её голос прозвучал резко, с той самой материнской тревогой, которая всегда граничит с раздражением. — Время девятый час, на улице такая метель, что собаки не лают! Опять будешь один по морозу ходить?  Майк замер, не оборачиваясь. Он чувствовал, как его сердце начинает колотиться о рёбра, угрожая выдать волнение. — Мам, меня… друг позвал. Погулять, — он старался говорить тихо и размеренно, но голос предательски дрогнул.  Мать сделала шаг вперёд, щурясь от света лампы в прихожей.  — Какой ещё друг, Майкл? — она скрестила руки на груди. — Ты из дома неделями не выходишь. Какие ещё прогулки в мороз? Опять эти твои… из класса? Они снова что-то задумали, а ты ведёшься на их манипуляции?  — Нет! Нет, мам, это другой человек. — Стивенс наконец повернулся, приоткрывая дверь в её комнату, но оставаясь в тени, чтобы она не заметила его блестящих глаз. — Он… он немного старше. Он нормальный. Пожалуйста, отпусти меня. Я обещал, что приду. Я не могу отменить встречу, это очень важно. Для меня.  Женщина тяжело вздохнула, потирая виски. Она знала об издевательствах, знала о том, что её сын превращается в тень, и мысль о «новом друге» пугала не меньше, чем его приговорённое одиночество.  — Посмотри на термометр. Там минус тридцать с ветром. О какой гулянке вообще может идти речь? Ты же простудишься, или ещё чего похуже… — она замолчала, подбирая нужные слова. — Я тебя не пущу. Садись ужинать и делай уроки.  — Мам, пожалуйста! — в голосе Майкла послышалось отчаяние, почти физическое страдание. — Ты не понимаешь… Это единственный раз, когда кто-то захотел со мной пообщаться просто так! Я ненадолго, правда. Мы просто посидим в машине, поболтаем. Я тебя даже могу позже с ним познакомить… Я буду в безопасности.  Мать долго смотрела на него, и в её взгляде боролись подозрительность и жалость. Она видела, как он в надежде вцепился в дверную ручку, как напряжён его голос. Ей хотелось запереть его на все замки, чтобы уберечь от этого жестокого мира, но в то же время она понимала: если она сейчас не отпустит, та ниточка, что ещё связывает его с реальностью, может окончательно оборваться.  — В машине? Что ещё за машина? — она прищурилась, но в голосе уже послышалось сомнение.  — Ну, он… он подрабатывает водителем. Он очень серьезный парень, честно. Мам, прошу тебя. Только один часик. Ну, два! — Чтобы в одиннадцати дома был. Ровно в одиннадцать, Майкл, ни часом позже! Если телефон будет недоступен или ты опоздаешь хоть на минуту — это был твой последний выход в на улицу. Ты понял меня?  На лице Майка расцвела ослепительная улыбка. Радостного сына редко можно было увидеть. Мать немного удивилась, её губы неосознанно дрогнули. — Да! Да, мам, спасибо! Я буду вовремя, обещаю! Он рванулся к вешалке, накинул старую, поношенную куртку, которую мать дала ему взамен той, что украли одноклассники. Та, «порванная» куртка давно стала частью школьного фольклора издевательств, но мать предпочитала верить в его ложь о «случайно зацепилась», лишь бы не признавать масштаб катастрофы. — Шапку одень, Майк! — донёсся из-за закрывающейся двери приглушённый крик матери, но Майкл уже не слышал. Старая петля скрипнула, оставляя женщину в одиночестве темени дома. Она тяжело вдохнуло, интуитивно подозревая что-то неладное. У Майка не было в карманах ни единого гроша — даже на автобус, не говоря уже о такси, поэтому подростку оставалось лишь бежать. Снег, который в этом забытом Богом районе никто не удосужился убрать, лежал под ногами вязкими сугробами. Каждый шаг давался с трудом: кроссовки скользили по ледяной корке, спрятанной под свежим слоем пуха. Он спотыкался, несколько раз болезненно падал на колени, пачкая джинсы в грязном месиве, но тут же вскакивал. Свежие порезы на бёдрах под свободными джинсами отзывались резкой, пульсирующей болью, когда ткань грубо тёрла воспалённую кожу, но школьник не сдавался. Каждая секунда была на счету — он физически не мог себе позволить опоздать на из первое «свидание».  К удивлению, он примчался к месту встречи — небольшому кафе бару на углу — даже раньше, чем следовало. Пар вырывался из его рта густыми облаками, а лёгкие горели от морозного воздуха.  Дверь бара звякнула противным, громким гулом колокольчика, обдав Майкла сладким запахом кальяна. В полумраке зала, среди пустых столиков он сразу узнал знакомую фигуру. Курт сидел в самом углу, его лицо было мертвенно-бледным в сиянии смартфона, по которому он увлеченно клацал пальцами, едва заметно улыбаясь своим мыслям. Стивенс, не раздумывая ни секунды, подбежал к столику. Он тяжело дышал, его щёки пылали от бега и мороза. Майк рухнул на диван напротив Курта и лихорадочными, неловкими движениями начал скидывать свою позорную, пахнущую дешёвым стиральным порошком куртку. Он отбросил её в сторону, словно хотел навсегда забыть о её существовании, оставаясь в одном лишь вязанном свитере. Под грубой шерстью сердце колотилось будто он пробежал целый километр. Курт отложил телефон не сразу. Он выдержал паузу в несколько секунд, заставляя Майкла томиться в ожидании, а затем поднял глаза. В его взгляде плясали те самые озорные, пугающие искорки.  — Оу, Микки! Привет, дружище! — Курт расплылся в своей фирменной, излишне широкой улыбке, будто они не виделись вечность. — Ты посмотри на себя! Весь растрёпанный, как после марафона. Ты что, бежал ко мне через весь город? Это так… чертовски трогательно, правда! И знаешь, ты неплохо выглядишь сегодня. Тебе идёт эта лёгкая небрежность.  Майкл молча наблюдал за ним, не осмеливаясь и двух слов связать. Горло пересохло, а язык словно прирос к нёбу. Он просто сидел, впитывая внимание Курта, как иссушенная земля впитывает влагу после долгого, проливного дождя. — Слушай, ты весь дрожишь, — Канкл подался вперёд, понизив голос до доверительного шёпота. — Нам нужно тебя согреть. Не хочешь чего-нибудь выпить? Чисто символически, за наше знакомство. А? Что скажешь? Внезапное предложение застало Майка врасплох. Он нахмурил брови, отведя взгляд в сторону, на людей, которые находились в этом помещении. Алкоголь? Сама мысль об алкоголе вызывала у него приступ паники. Перед глазами всплыло лицо матери, её строгий наказ вернуться вовремя. Он почувствовал, как ладони мгновенно стали влажными. — Я… Курт, я не думаю, что это хорошая идея, — пробормотал мальчишка, качнув головой. Голос звучал слабо, почти жалко. — Мама… она очень строго следит за временем. И я никогда раньше не пробовал. Совсем. Наверное, мне лучше не стоит.  Курт не отстранился, лишь подавил внутреннее недовольство. Он медленно протянул руку через стол. Его пальцы, длинные и удивительно тёплые, коснулись запястья Майка. Это было нежное, почти невесомое прикосновение, но в нём чувствовалась стальная уверенность. Он начал неторопливо поглаживать тонкую кожу школьника, прямо там, где пульсировала вена.  — Микки, посмотри на меня, — вкрадчиво произнёс Канкл. Его голос стал мягким, как бархат, но взгляд не давал Майклу отвернуться. — Ты ведь понимаешь, почему ты здесь? Не для того, чтобы снова вспоминать школьных придурков, которые тебя трогают. Ты здесь, потому-что ты — особенный. Ты — часть чего-то большего, чем серые правила для скучных людей, которые живут в своих картонных коробках. Твоя мать… она ведь тебя любит, да? Но она не понимает. Она видит только свои страхи, свою усталость. Она — просто ещё одна пустышка в этом жалком мире, Майкл. Её наказ — это всего лишь условность, которая держит тебя на коротком поводке. Ты хочешь всю жизнь жить по чужим правилам, боясь своей тени? Те, кто тебя обижал, они ведь тоже боятся. Но мы с тобой не такие.  Младший почувствовал, как от этого прикосновения по телу разливается странное оцепенение. Тепло руки Курта проникало под кожу, утихомиривая страх. Сопротивление таяло под эти мягким, но неоспоримым давлением.  — Всего один глоток, Мик. Просто чтобы разогнать холод, — Он чуть сильнее сжал его запястье, закрепляя свою власть. — Ты ведь мне доверяешь, верно? Я никогда не предложу тебе ничего плохого. Я хочу, чтобы ты расслабился. Чтобы ты почувствовал себя… живым. Со мной тебе ничего не грозит. Подумай, Микки, ты же не хочешь всю жизнь быть мёртвым, которого все недооценивают. Ты хочешь быть кем-то, я знаю. Хочешь, чтобы тебя заметили. Так вот он, я. Я тебя заметил, я тебе и покажу, что такое жизнь. Я ведь знаю, что я тебе интересен.   Стивенс сглотнул, чувствуя, как его воля окончательно рассыпается в прах. Канкл смотрел на него с таким искренним — или очень искусно имитированным восхищением, что отказаться казалось предательством по отношению к самому себе. Слова Курта били точно в цель, разрушая последние барьеры.  — Курт, мне немного страшно, — признался юноша, виновато опустив глаза. От волнения он начал тереть рукав свитера свободной рукой. — Я не знаю, как это… И я заплатить не смогу.  Мужчина довольно ухмыльнулся, видя его окончательную капитуляцию. Он не убрал руку, продолжая удерживать Майкла в своей тактильной ловушке.  — Не беспокойся, милый, я за тебя заплачу. Что будешь? Выбирай. Что-то, что поможет тебе почувствовать вкус этой ночи.  Шатен подмигнул. Мальчишка поднял на него взгляд, в котором страх смешался с рабским обожанием. Слова Курта звучали так убедительно, так соблазнительно. Он не хотел быть «мёртвым». Он хотел сиять.  — То же, что и ты, — выдохнул он, проговорив это почти шёпотом.  — Понял, — Курт коротко кивнул и, наконец отпустив руку Майка, подозвал скучающего официанта.  — Два «Манхэттена». Самых крепких. Когда официант удалился, он снова улыбнулся — на этот раз победно. Майкл же сидел, прижав руки к себе, чувствуя, как место прикосновения его пальцев на запястье будто обвито огнём. Он ещё не сделал ни глотка, но уже был пьян от этого пугающего, всепоглощающего внимания.  Спустя пару минут нелепого ожидания официант в строгом костюме принёс два бокала спиртного. Поставив две прозрачные чаши, наполненные ядовитой смесью, убивающей организм, мужчина неуклюже улыбнулся посетителям и смылся, оставляя их наедине.  — Ну что, Мик, сидишь как истукан? — Его глаза блестели, как два идеально отполированных камня. — Не стесняйся, мой хороший. Мы здесь, чтобы жить. По-настоящему. А для этого нужно немного расслабиться.   Майкл сглотнул, чувствуя, как язык прилип к нёбу. Руки слегка подрагивали, пальцы нервно перебирали потной ладонью ножку стакана. Первый глоток «Манхэттена» обжёг слизистую, выбив из него короткий, сухой кашель. Горечь коктейля была резкой, лицо искривилось в гримасе отвращения. Но сразу за ней разлилось нечто иное — тягучее, обволакивающее тепло, которое обещало забвение. Его организм, ещё непривыкший к алкоголю, начал реагировать с пугающей скоростью, хотя рассудок пытался цепляться за реальность. Разговор поначалу давался Стивенсу с трудом. Он еле открывал рот, слова вылетали обрывками, как чужие. Глаза шарили по стенам бара, по редким посетителям, по каждой тени. Курт же слушал. Долго. Внимательно. Его взгляд, кажется, проникал под кожу Майкла, вытягивая наружу всё, что тот так тщательно прятал. Ко второму бокалу барьеры начали рушиться. Тяжесть в голове нарастала, но вместе с ней уходило и вечное напряжение. Слова полились свободнее, теряя свою былую скованность. — Они… они там, в школе, — Майкл начал, и голос его дрогнул от обиды. — Они меня за человека не держат. Понимаешь? Для них я… просто мишень. Пустое место. Если бы я завтра не пришел, никто бы не заметил. Никто. Ещё один глоток, и язык Майкла окончательно развязался. Он начал рассказывать о матери. То, что на первом «свидании» не рассказывают. То, что даже самым близким друзьям страшно раскрыть. В его словах сквозила уже не обида, а настоящая, глубокая, застарелая ненависть, подогретая спиртным. — Мать… она меня… душит своим безразличием. Она не любит меня, Курт. Она любит саму себя. Ей нужно, чтобы я был идеальной виной в её несчастливой жизни. «Майк, почему мне опять учителя жалуются?» «Мик, прекрати нас позорить» «Майкл, почему ты не такой, как все?». Она не хочет, чтобы я был собой.                                  

***

Стивенс кругами ходила по кухне, её шаги отбивали зловещий ритм по идеально чистому полу. Идиллия, которую нарушает её бестолковый, неудачный «проект», который хочется забыть. Она была взбешена. Нет, не взволнована, не напугана — разъярена. Майкл осмелился не отвечать на её звонки. Он осмелился нарушить её правила. Телефон лежал на столе, мигая уведомлениями: «Абонент недоступен». Она набрала его снова, её пальцы дрожали от адреналина. Снова гудки, вечные, непрекращающиеся. — Как он посмел?! — прошептала она, и её голос был резок, как удар. — Мой сын. Мой Майкл. Я его растила, я его кормила, я его лечила! Он не имеет права так со мной поступать! Её беспокойство было эгоистичным. Она не боялась за Майкла, она боялась за себя. За свой покой. За свой безупречный образ. Если Майкл пропадёт или попадёт в беду, это будет удар по её репутации, по тщательно выстроенному фасаду «сильной, заботливой матери», которая воспитывает «трудного» подростка. Соседи будут шептаться. Коллеги будут смотреть с жалостью. Она не могла этого допустить. Майкл уже был не просто пьян — он был в глубоком опьянении. Лицо горит, кожа покрылась красным, нездоровым оттенком. В глазах полное помутнение: неоновые блики расплываются в радужные пятна, лица людей превращаются в смутную тень. Его живот разрывает от спазмов, тошнота подкатывает к горлу. Он пытается держать себя, но тело уже не слушается. Голова безвольно клонится то в одну сторону, то в другую. Курт сидит и улыбается. Его рука, как будто случайно, скользит по столу и мягко поправляет волосы Майкла, падающие ему на лоб. — Ты такой милый, когда дремлешь, Майкл, — Курт мурлычет, и его голос звучит сладко, как яд. — Совсем как маленький котенок. Только вот мама, наверное, будет ругаться. Плохой мальчик. Не такой как все…  Майк пытается что-то ответить, но изо рта вырывается только нечленораздельный хрип. Он чувствует, как его голова медленно, неумолимо сползает со стола. В следующий момент его голова медленно падает в тарелку лбом, оставляя на нём влажный след. Он моментально проваливается в тяжелый, душный сон. Курт осторожно, но властно, кладет руку на макушку Майкла, прижимая его голову к столу. Другой рукой он достает телефон и делает несколько снимков — Майкл, безвольно спящий в тарелке, его лицо красное от алкоголя, лоб прилип к грязному блюду. Эта фотография была жалкой и одновременно безумно возбуждающей. Курт убирает телефон, а затем, с той же фальшивой нежностью, мягко трясет Майкла за плечо. — Майкл? Эй, соня, проснись. Нам пора. Майкл стонет, пытаясь поднять голову. Он горячий, как печка, и его всего трясет. Курт помогает ему выпрямиться, но Майкл тут же валится обратно. Он не способен даже сидеть самостоятельно. Не спрашивая разрешения, Курт приподнимает его левую руку, оттягивая рукав фуфайки. Он не ищет — он знает, что найдёт. Под тканью, в тусклом свете бара, обнажается рука, покрытая ужасающими шрамами, которые отпугнут любого нормального человека. Свежий, глубокий порез, который Майкл сделал сегодня утром, воспалился и сочился. Его края разбухли от жары, кровь медленно струилась вдоль руки, смешиваясь с гноем, издавая тошнотворный, приторный запах. Старые рубцы, белые и блестящие, переплетались с новыми. Майкл этого не видит. Его глаза закрыты, тело дрожит. Курт наклоняется. Его улыбка становится жуткой, граничащей с безумием. Он медленно, почти ритуально, подносит губы к свежему, гноящемуся порезу. Майкл не реагирует — он слишком пьяный. Курт целует рану. Нежно. Глубоко. Его язык медленно скользит по воспалённой плоти, впитывая вкус крови и гноя. Это не акт сострадания, это акт владения, извращённая, отвратительная сексуализация чужой боли. Курт отстраняется. На его губах остался красный след, но он лишь облизывает его, словно пробуя изысканное вино. Его глаза сияют. — Ну что… — Курт поднимает Майкла на руки, легко, будто тот весит не больше пушинки. — Пора домой.  Майкл безвольно обмяк в его руках. Его тело полностью расслабилось, голова упала на плечо Курта. Он несёт его, и каждый его шаг сопровождается легким, извращённым поглаживанием. Шатен касается горячей кожи Майкла, чувствуя его дрожь, его слабость, полную отдачу. Его пальцы скользят по спине, а затем спускаются ниже, исследуя каждую линию тела Майкла под одеждой, как будто вырезая на нём своё клеймо. Он чувствует этот жар, эту лихорадку, эту абсолютную беспомощность. Некоторые из немногочисленных посетителей, до этого равнодушно потягивавшие напитки в полумраке, не могли отвести глаз от этой жуткой картины. В их взглядах читалось неприкрытое отвращение и брезгливость, смешанные с презрительным равнодушием. Один из них, мужчина средних лет, с лицом, выдававшим многолетнюю выпивку. Его волосы были тусклыми и редкими, кожа — дряблой, а глаза, обрамленные красными прожилками, смотрели с раздражением. На вид ему было лет пятьдесят. Рядом с ним сидела женщина, его спутница, Хелен, с уставшим, но внимательным лицом. Она уже давно наблюдала за Куртом и Майклом, и её взгляд был полон тревоги. — Эй, ты, ублюдок! — негромко крикнул мужчина, привлекая внимание. Его голос был хриплым и пьяным. Он поднялся, пошатываясь, и подошел к Курту. — Ты что творишь с этим пацаном? Он же, сука, дитё! Тебе сколько лет? Кем ты ему являешься? Педофил? Отвечай, пока я тебе ебало не разбил! Курт обернулся, его улыбка ни на секунду не потускнела, но в глазах мелькнула сталь. В его движении не было суеты, лишь неторопливая, хищная грация. — О, вы мне? — Курт растянул губы в издевательской улыбке, в его голосе проскользнула отчетливая ирония, смешанная с лёгким смешком. — Должен извиниться, если мой… непослушный друг доставил вам неудобства. Майкл — он очень… ранимый. И да, он взрослый. Совершеннолетний. Ему двадцать один. Я точно знаю. Прошу прощения, если он выглядит…молодо. Это, знаете ли, дар. — Какой нахуй "дар", придурок?! — Мужчина недоверчиво хмыкнул, его красные глаза сузились. — Да ему в лучшем случае лет семнадцать! Ты его на руки взял, как… как любовника, мразь! И это твои "ласки"? — Он ткнул пальцем в сторону Курта, чьи пальцы скользнули чуть ниже по спине Майкла. — Ты его лапаешь на глазах у всех! Ты как объяснишь то, что лизал ему, извращенец! Да мы таких как ты… — не успел и договорить Виктор, как Курт перебил своего собеседника. — О, вы про это? — Курт засмеялся, и этот смех прозвучал слишком громко, слишком фальшиво, с едва уловимой ноткой надменности. Он запнулся, словно подыскивая слова, а затем выдал с нарочито невозмутимым видом: — Майкл… он художник. Рисует, да! Перед нашим неким «свиданием» решил нарисовать мне картину. Представляете? Вот и осталось немного краски, ха-ха… Я и решил ему помочь. Что плохого? Разве я сделал что-то запрещённое? Или вы имеете что-то против таких, как мы? Тогда мне следует прекратить нашу дискуссию. Виктор ошарашенно уставился на Курта. Оправдание было настолько нелепым, настолько абсурдным, что он на мгновение потерял дар речи, пытаясь осознать услышанное. — Виктор, прекрати! — Хелен наконец не выдержала, вставая из-за столика. Её голос звучал устало и умоляюще. — Оставь их в покое! Ты же видишь… — Заткнись, Хелен! — рявкнул Виктор, не отрывая взгляда от Курта. — Я не позволю этому педофилу… Курт медленно выпрямился, его улыбка исчезла. Глаза, которые ещё минуту назад сияли "солнечной" радостью, теперь стали холодными и пустыми, как зимнее небо. В его голосе зазвучала едва сдерживаемая угроза, смешанная с презрением. — Слушайте, Я понимаю ваше провинциальное восприятие мира. Но вы сейчас мешаете. Очень сильно мешаете. Майкл… он очень переживает из-за таких сцен. Он не любит доставлять неудобства, особенно таким пытливым людям. И я, знаете ли, тоже не люблю, когда мне мешают выполнять мои обязанности. Я сейчас перед вами извинюсь, потому что это мой долг. Извините за то, что мы нарушили ваш покой. И извините за то, что вы такой невежественный. Курт сделал паузу, его взгляд сверлил мужчину насквозь. В этой паузе чувствовалась не просто угроза, а обещание чего-то гораздо худшего. — Но я вам скажу одно. Если вы сейчас же не прекратите, то я буду вынужден ответить. За себя и за своего друга.А это будет уже совсем другое представление. И оно вам точно не понравится. Поверьте мне. Виктор попятился. Он увидел в глазах Курта нечто, что заставило его кровь стынуть в жилах. Ярость. Холодную, расчетливую, безжалостную ярость, которая прорвалась сквозь маску нарочитой улыбки. Его пьяная бравада мгновенно испарилась, сменившись чувством глубокого дискомфорта. — Ладно, ладно, — пробормотал Виктор, отступая на шаг, его слова повисли в воздухе. — Только смотрите у меня… — О, будьте уверены, — Курт снова сиял, словно ничего и не было. — Я всегда всё делаю идеально. Курт подхватил Майкла крепче и, не глядя на мужчину, направился к выходу. Мужчина остался стоять, растерянный и смущенный, глядя им вслед, и только потом, с отвращением, повернулся к своему столику, где Хелен уже закрыла лицо руками. Курт накидывает на Майкла куртку, скрывая его от любопытных взглядов. Он подходит к бару, быстро оплачивает счет, оставляя щедрые чаевые, и выходит на улицу. Ночь окутывает город, и под этим покровом Курт несет Майкла, который тихонечко дремает. В голове Майкла пульсирует лишь одна мысль, искажённая алкоголем и ложными надеждами: «Я думал, что сейчас я просто исчезну. А он… он пришел и нашёл меня. Он — мой. Я — его».

***

Канкл едва переставлял ноги, удерживая на себе тело Майкла, которое стало пугающе тяжелым. Мальчишка, еще пару часов назад испуганно сверливший взглядом полы в баре, теперь полностью доверился рукам Курта. Глаза старшего, обычно холодные и расчетливые, теперь горели каким-то блеском — он нашёл ту самую трещину в броне Майкла, в которую теперь мог заливать свой сладкий яд. Когда впереди вырос знакомый забор, Стивенс в пьяном отчаянии нахмурился. Реальность возвращалась резкими толчками: холодный металл калитки, запах мокрого снега. После нескольких безуспешных попыток попасть ключом в скважину, Майк с тихим рычанием раздражения всунул связку в ладонь Курта, безмолвно требуя избавить его от этой преграды. Но Канкл не спешил.  Он прижал Майка к железным прутьям, нависая над ним всей своей массой. Курт улыбнулся — и это было последнее, что зафиксировал затуманенный мозг подростка перед тем, как мир окончательно перевернулся. Поцелуй не был нежным — он был доминирующим, в котором читался призыв к чему-то большему. Курт впился в его губы с жадностью, которую сам от себя не ожидал. В этот миг в организме Майкла произошел настоящий химический террор: адреналин ударил в виски, вытесняя тошноту, а огромная доза дофамина заставила зрачки расшириться так, что радужка не была видна. Это был хаос. Стивенс чувствовал резкий, колючий запах одеколона Курта, смешанный с едким запахом пота и сигаретного дыма, исходящего от его одежды.  Язык Курта — горячий, властный — бесцеремонно вторгся в рот Майка, исследуя каждый миллиметр. Младший же совершенно не понимал, что делать. Его язык путался, замирал, а затем начинал хаотично и неумело отвечать, толкаясь в зубы Курта. Это был первый опыт поцеловаться «по-взрослому» и он был мокрым, тягучим и одурманивающим. Вместо ожидаемой рези в желудке Майкл вдруг почувствовал, как там, глубоко внутри, расцветают «бабочки», подгоняемые мощным выбросом окситоцина. Эндорфины притупили все страхи, оставляя лишь животную потребность быть ближе.  Руки юноши судорожно поднялись вверх, пальцы запутались в волосах на затылке Канкла, притягивая его еще сильнее. Курт же, сам того не осознавая, потерял контроль. Его ладони, тяжёлые и горячие, сжали талию Майкла, сминая ткань кофты, а затем скользнули ниже, прижимая бёдра мальчишки к своим. Школьник почувствовал, как что-то твёрдое и настойчивое упирается ему в пах сквозь слои одежды. Канкл возбудился — резко, болезненно и совершенно не вовремя. Эта физическая реакция собственного тела даже самого его ввела в кратковременный ступор.  Оторвавшись от губ Стивенса, он напоследок коротко чмокнул его в уголок рта. Майкл стоял, тяжело дыша, его лицо горело пунцовым цветом, а в глазах плескалась смесь благоговения и жгучего стыда. Курт замялся, не зная, что сказать — ситуация вышла за рамки его «плана». И тут калитка с грохотом распахнулась. Линда Стивенс стояла на пороге, подсвеченная мертвенно-желтым светом прихожей. Её лицо было искажено маской ярости, которую не смогла бы скрыть ни одна косметика. Она не видела поцелуя, но ей хватило и того, что она лицезреет: её сын висит на каком-то постороннем мужике, едва держась на ногах. — Майкл! Ты что, издеваешься надо мной?! — её голос разрезал ночную тишину, как скальпель. Она в мгновение ока оказалась рядом, мёртвой хваткой вцепившись в плечо сына. — Я места себе не находила! Телефон разрывается, а ты… ты приползаешь в таком виде?! Почему ты вечно меня позоришь?! Её взгляд, полный ледяного презрения, переместился на Курта. Она окинула его фигуру оценивающим, брезгливым взглядом. — А ты кто такой? — процедила она, и в её тоне послышалась явная угроза. — Ты вообще понимаешь, что натворил? Мой сын несовершеннолетний! Ты его споил, да? Курт на секунду замер. В этот момент он действительно почувствовал себя тем самым двенадцатилетним озорным мальчишкой, которого мать поймала в гараже с тюбиком клея в руках. Знакомое чувство беззащитности перед женской истерикой кольнуло где-то под рёбрами. Но он быстро взял себя в руки, натянув маску вежливой расстеренности. — Послушайте, мэм… я просто решил ему помочь. Да и я не знал возраст вашего мальчишки. Мы совсем немного выпили, ничего такое не было. — «Немного выпили»?! — Линда почти задохнулась от гнева. — От него несет спиртом за милю! Если я ещё раз увижу твою рожу рядом с моим домом, я клянусь — посажу! Ты меня услышал, урод? Убирайся отсюда, пока я не вызвала наряд! Она рывком дернула Майкла на себя. Подросток, чей мозг все еще плавал в окситоциновом тумане после поцелуя, даже не сопротивлялся. Он вообще не слышал слов матери — в его ушах все еще звенел голосок Курта и стук собственного сердца. Он шел за ней, как марионетка, спотыкаясь о порог. Женщина отвесила сыну звонкий подзатыльник, от которого голова Майкла мотнулась вперед. — Завтра мы поговорим о твоих новых «друзьях» и о том, где ты взял деньги на выпивку! Видимо в детстве тебе не хватало мужского внимания… и ремня! Хлипкая дверь захлопнулась с такой силой, что задрожали стёкла в окнах. Курт остался один в темноте, за забором. Он стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, медленно облизывая губы, чувствуя на них привкус влаги и дешёвого алкоголя. Его все еще потряхивало от недавнего возбуждения, но теперь к нему примешивался азарт охотника, который точно знает: он никуда не денется от тёплых объятий рук и ласковых слов.