Создавая счастье

Туман был везде. Он просачивался сквозь ржавые решетки, оседал серой ватой на ветках мертвых деревьев и застилал глаза, превращая мир в размытое, бесконечное ничто. Пирамидоголовый стоял на обочине дороги, что вела в никуда, и чувствовал только одно — тяжелую, гнетущую пустоту внутри. Он был совершенным орудием. Его Великий нож, чей вес мог бы раздавить обычного человека, висел за спиной, ожидая своего часа. Он был страхом, воплощенным в ржавом металле и сырой плоти. Но даже идеальный палач не был создан для вечности в одиночестве. Он смотрел, как мимо него, шаркая ногами, бредут медсестры — их тела конвульсивно подергивались в такт невидимой музыке. Они были пусты. Он смотрел на ползающих в грязи клыкастых тварей — они были примитивны и откровенно говоря мерзкими. Никто из них не был ему ровней. Никто не мог продолжить его род. Эта мысль — редкая, почти чуждая для его сознания — гнала его вперед, сквозь лес, чьи деревья напоминали торчащие из земли кости. Он искал самку. Крепкую, способную выдержать его природу. Звук разорвал тишину. Это был не вой сирены, привычный для этого места, и не скрежет металла по асфальту, который он издавал специально запугивая людей, что приходили сюда. Это был надрывный, захлебывающийся кашель мотора — ррр-дыр-дыр-ррр — а затем глухой удар и тишина, звенящая, после такого шума, что в ушах начинало неприятно шуметь. Пирамидоголовый медленно, с хрустом гравия под тяжелыми ботинками, двинулся на звук. Он замер за стволом мертвого клена, чьи ветви тянулись к небу, как молящие руки в бесконечной просьбе к самому Богу помочь, но ответа пока жалким смертным не было. Машина, маленький металлический жук, что умудрялся издавать столько шума, стоял посреди дороги, выпуская из-под капота струйку пара. Но не это приковало его внимание. Она выбралась наружу. Сначала он увидел лишь спину. Короткая куртка натянулась на широких плечах, под ней угадывалась мягкая, округлая линия талии. Когда же она повернулась, чтобы осмотреть дорогу, он замер. Женщина. Ростом едва ли ему по пояс. Её тело было полным — совсем не таким, как у тех хрупких, испуганных созданий, что иногда появлялись в городе. У неё была мягкая, покатая грудь, округлый, выдающийся вперед, совсем небольшой живот, который так и хотелось назвать милым — настолько он выглядел уютным и теплым. Бедра плавной волной расширялись книзу, красивые ляжки плотно обтягивала ткань джинсов. Она была маленькой, по сравнению с ним, но при этом сочетала в себе то, что было ему так нужно. Идеальной. Её тело, казалось, самой природой было создано для вынашивания потомства. Сильное, выносливое, мягкое и глубокое, такое, которое сможет не сломаться, а породить на свет его детей. Он не слышал, что она говорила. Её губы шевелились, пока она водила пальцем по экрану телефона и забавна вытягивала руку вверх безуспешно пытаясь поймать сигнал. Затем она отшвырнула телефон на сиденье и, поджав губы, сделала шаг в туман, похоже пытаясь осмотреться. Серая мгла тут же начала лизать её щиколотки, обволакивать фигуру. Она была смелой или просто глупой — неважно. Она вошла в его мир, на его территорию и теперь, когда он её заметил, то отпускать точно не собирался. В его руках не было меча. Лишь голые, покрытые рубцами руки, способные сгибать сталь. Он двинулся к ней беззвучно, словно сама смерть, решившая вдруг проявить милосердие или просто слишком любопытный хищник, которому наскучило постоянно убивать и впервые за всё время, он решил проявить не кровожадность, а интерес. Обычно он показывал своё присутствие шумно, таща за собой свой тесак, пугая свою жертву до обморочного состояния, а затем разрубал, рвал, ещё раз пугал, если той удавалось сбежать. Сейчас же в голове было одно. Забрать. Присвоить эту драгоценность себе, пока её кто-то другой не забрал. Она не услышала скрежета или шагов, существо передвигалось до вертуозного тихо. Не почувствовала запаха крови и ржавчины, запаха смертоносной опасности, что уже, пока тень не накрыла её целиком. — Что за... — успела выдохнуть она, резко обернувшись. Её глаза — удивительные, болотно-зеленые с золотыми крапинками, похожие на лесное озеро в солнечный день — расширились от ужаса. В них отразилась его пирамида. Ржавая, огромная, с заклепками, скрывающая истинную форму головы. Единственное отверстие наверху темнело, как зрачок бездны. Она не закричала. Только судорожно втянула воздух, готовясь к крику, но он не дал ей этого сделать. Рука, которой он мог бы перерубить её пополам одним взмахом, сомкнулась вокруг её талии с пугающей осторожностью, совсем не свойственной тому, кто привык убивать. Пальцы в грязных перчатках утонули в мягкости её боков. Он чувствовал жар её тела даже сквозь ткань. Она была горячей. Живой. Такой живой, что это почти причиняло ему боль, привыкшему к холоду мертвечины и тумана. Оказывается тепло имеет не только кровь, что иногда омывает его руки, а позже слишком быстро теряет тепло и остаётся неприятным липким налётом, стягивая кожу. Он прижал её к себе. Её ноги оторвались от земли, она беспорядочно забилась, ударяя его в грудь маленькими кулачками. Это было все равно что пытаться сдвинуть скалу или бить руками по стене. — Пусти! Отпусти меня, урод! — голос сорвался на визг, когда она ощутила, как её мягкий живот прижимается к твердой, как камень, мышце его торса. Он наклонил пирамиду. Щупальце в верхнем отверстии шевельнулось, словно принюхиваясь, втягивая её запах. Пот, страх, легкие нотки цветочного шампуня — и глубокий, сладковатый аромат здоровой плоти. Живой, такой манящей, такой подходящей. Ты будешь жить — подумал он, хотя его голосовые связки не были созданы для речи. Он просто сжал её крепче, чувствуя, как её округлые бедра уперлись ему в предплечье, а живот мягко распластался по торсу. Она была тяжелой, плотной и невероятно удобной. Словно часть пазла, о существовании которой он не подозревал, наконец встала на место. То нужное и важное о чём он не мог даже думать, подходящее, встающее как надо. Вокруг в тумане зашевелились тени. Несколько собачек с разорванными пастями, привлеченные шумом и запахом новой плоти, вышли на дорогу, их хребты хищно выгнулись, а серая шерсть торчала в разные стороны в области загривка. Они виляли хвостами, как примитивно, остатки от собаки у них были, но на этом было всё. Скалили уродливые пасти, рычали, но чувствовали, что их уже опередили, что перед ними стоит монстр пострашнее некоторых обитателей здешних мест. Пирамидоголовый медленно повернул голову в их сторону. Из отверстия шлема вырвался низкий, вибрирующий гул — предупреждение, от которого воздух вокруг задрожал. Твари заскулили и растворились в тумане быстрее, чем появились, пугливо поджимая хвосты и прижимая к голове облезлые уши. Девушка, замершая в его руках, видела это краем глаза. Она перестала биться, только тяжело дышала, её грудь вздымалась, а изумрудные глаза были полны ужаса и непонимания, воспроизведённый звук заставил вовсе поубавить пыл и окончательно притихнуть, замереть на его руках. Он посмотрел на неё. Снова. Отметил каре-зеленые глаза, испуганные. Волосы, доходящие до плеч, растрепались, обрамляя круглое лицо ореолом, мягкие черты лица, не искажённые гримасой ужаса, а пока только страха. Возможно она пока, просто не осознала, кто её заберёт. Он не знал, сколько она протянет. Люди здесь умирали быстро. Но пока она была с ним, он станет её стеной. Её стражем. Её клеткой. Заберёт себе и не позволит никому добраться до неё и не позволит ей уйти. Люди которые сюда приходили, чаще всего умирали либо от его руки или же этому способствовали куча голодных монстров, разных мастей, что тут были. Также были и местные жители, но те давно сошли с ума и покрылись инфекционными язвами, тоже были не пригодны для продолжения его вида. Такими же мерзкими и воняющими гнилью, разложением, они мало чем отличались от монстров. Развернувшись, он сделал шаг вглубь леса, туда, где ржавые трубы торчали из земли, а туман был особенно густым. В его руках девушка издала всхлип — негромкий, сдавленный, пропитанный отчаянием. И в этом всхлипе, как ни странно, эхом отозвалось то, что он отказывался называть или давать этому чувству имя. Он шел медленно, чтобы её не трясло. Впервые за долгое, бесконечное существование, его шаги стали тише, не угрожающими, не специально громкими и тяжёлыми, чтобы пугать, а медленными, скользящими.