Ярило

I.

      Олень ступает плавно, неслышно, и лес расступается перед ним, как вода перед лодкой. Иллуги держится за мягкую шерсть, вжимается лицом в тёплую холку и чувствует, как под ладонями бьётся огромное, спокойное сердце. Ветви склоняются над головой, пропуская его, и он уже не боится — ни леса, ни дороги, ни того, что ждёт впереди.       Едет он близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, едет день до вечеру — красна солнышка до закату, и доезжает до росстаней, до трех дорог. Олень останавливается. На дороге стоит камень, потрескавшийся от времени, мхом заросший, и надпись на нём:       «Направо поедешь — себя спасать, коня потерять. Налево поедешь — коня спасать, себя потерять. Прямо поедешь — женатому быть».       Иллуги задумывается.       — Эм… Ну, есть проблема, у меня не конь, а олень. Вдобавок мне прямо нужно… но я уже женат вроде как…       Он слезает с оленя, обходит камень кругом, трогает мох. Надпись старая, но слова разобрать можно. Олень стоит смирно, только ушами прядает.       — Направо — себя спасать, — бормочет Иллуги, почесывая затылок. — Налево — коня спасать. А мне ни того ни другого не надо. Я на ярмарку еду.       Он смотрит на прямую дорогу. Та уходит в чащу, темнеет, теряется между стволами. Иллуги вспоминает наказ: «Прямо по этой тропе три дня пути, выйдешь к подножию горы». По идее он так и должен идти.       — Ну, прямо так прямо, — говорит он, взбирается на оленя. — А что там про женатого — так я и так уже, выходит, не холостой.       Олень трогается с места.       Лес смыкается за спиной.       Дорога идёт ровно, не петляет, и олень ступает легко, будто не по земле, а по воздуху. Солнце уже клонится к закату, и тени становятся длинными, когда впереди, среди деревьев, начинает проступать что-то не лесное.       Сначала Иллуги думает — померещилось. Но чем ближе, тем явственней: стоит среди вековых сосен изба. Не простая изба — рубленая из светлого бревна, наличники резные, крыльцо высокое, и вся она будто светится изнутри мягким, медовым светом. Олень сам сворачивает к ней, останавливается у самого крыльца.       Иллуги слезает, оглядывается. Дверь приоткрыта, и в щель тянет теплом и чем-то сладким — яблоками, что ли, или мёдом.       — Эй, — зовёт Иллуги. — Есть кто?       Тихо. Только ветер в ветвях шуршит. Он поднимается на крыльцо, толкает дверь, и она открывается сама, без скрипа.              Внутри — горница, чистая, светлая. Печь беленая, лавки вдоль стен, на столе рушник вышитый, а у окна сидит девица. Белокурая, лицом светла, очи голубые, и сидит она тихо, руки на коленях сложила. Платье на ней длинное, голубое, расшитое травами, и волосы распущены до самого пояса.       Иллуги замирает на пороге. Девица на него смотрит, и в глазах у неё — испуг, удивление, и ещё что-то, чему он не сразу находит имя.       — Здравствуй, красавица, — говорит он, кланяясь. — Извиняй, что без спросу. Я путь держу на ярмарку, а тут изба твоя среди леса. Не укажешь ли дорогу?       Девица улыбается ласково. Губы её не двигаются, но Иллуги отчётливо слышит, как она говорит.       — Здравствуй, добрый молодец. Поздно уже. Может, заночуешь у меня? Я блинков испеку, баньку натоплю…       Иллуги видит длинные заострённые уши и что-то понимает. За крест хватается.       Девица тем временем продолжает.       — Сказки тебе буду разные сказывать, обласкаю, на семь перин положу — того гляди и женой твоей стану…       — Извиняй, хозяйка, я человек уже женатый, — говорит Иллуги.       Девица замолкает.       Трехсекундная пауза.       Она вспыхивает, как маков цвет, и хватается за голову.       — Вот дура-то! Женатого соблазняла… Позорище… Ай-яй-яй…       Иллуги глазами хлопает, пока девица то руки ломает, то за волосы себя тянет, то за голову хватается.       Театр одного актёра.       — Э-э-э…       Она вскакивает и хватает его за руки, и Иллуги внезапно осознаёт, что она выше его на голову.       …Даже обидно.       — Прости, прости, прости! По тебе и не скажешь, что ты женат…       Секундная пауза. Иллуги смотрит ей в глаза. Она ахает, отпрядывая.       — Не может быть…       — А?       — Ты… ты супруг самодура…?       — Кого?       — …Определённо самодура. Это его дух. Ой-ëй… — она снова хватается за голову.       Иллуги ничего не понимает в этих драматичных метаниях, поэтому просто неловко топчется на месте, не зная, куда себя деть.       — …Хорошо, что до обряда дела не дошло. Как бы он мне по голове настучал… — она жмурится, морщась и оттягивая несколько порядке волос, сжимая их в кулачках.       — Может, без членовредительства…?       — Ты прав, да. Николь, возьми себя в руки!       — Я не Николь…       — Я Николь, дурачина.       Иллуги замолкает.       Николь, кажется, начинает оправляться от своего несколько преувеличенного шока (по скромному мнению Иллуги).       Она опускает взгляд.       — Мне очень неловко… Извини. Сюда лет сто никто не заходил, супруга у меня нет, и я за возможность сразу схватилась, даже проверять не стала…       — Всë в порядке.       — …и я не думала, что самодур опять женится. Он такой чудной. Его первый и единственный на тот момент супруг помер на следующий день после свадьбы, и всë, дальше он жил один. Нет, мы, конечно, скорбим, но все равно потом ищем нового партнёра… Феи — социальные существа, знаешь ли. Нам нужно с кем-нибудь болтать.       Что ж, по ней видно. Слова льются потоком, и Иллуги даже не знает, когда ему можно вставить слово.       — …и не сказал же никому, паршивец! — Николь начинает негодовать. — Принято же… Иллуги думает, как бы ему сбежать. Олень стоит у крыльца и перебирает копытом. Николь продолжает изрыгать свою ярость на самодура, ой, то есть, на супруга Иллуги.       — …ты его нарёк как-нибудь?       — Что?       Николь хмурится.       — Он тебе не говорил? У фей нет имён. Имя даёт супруг.       — Он мне сказал только тесак для него купить.       Выражение лица Николь смягчается.       — Ох… Это мило.       Иллуги не понимает, что милого в огромном ноже.       Ему перережут горло через пару дней, он в этом уверен.       Это не мило.       Николь смотрит на него с таким выражением, будто он сказал что-то невероятно трогательное. Глаза у неё делаются влажными, и она снова тянется к нему, но на полпути отдёргивает руки и прижимает их к груди.       — Господи, — говорит она у него в голове, и голос у неё теперь тихий, какой-то совсем не такой, как минуту назад, когда она металась по горнице. — Господи, да он же тебя ничему не рассказал. Совсем ничему.       — Он вообще не очень разговорчивый, — осторожно замечает Иллуги, чувствуя, что надо бы что-то сказать, а что — не знает. — Кроме тех вечеров, когда он в деревне истории рассказывал.       — В деревне? — Николь поднимает брови, и лицо её становится заинтересованным. — Ах да, он говорил, что ходил к людям приглядываться. Ну конечно, он же не мог просто так явиться и сказать: «Здравствуй, я тебя выбрал, будешь моим супругом». Он же… он же, — она запинается, подбирает слово, — гордый.       — Самодур, — подсказывает Иллуги.       — Самодур, — соглашается Николь с глубоким вздохом. — Вот именно. Тысячу лет живёт один, никого к себе не подпускает, а потом берёт и женится на человеке. И никому не говорит. Даже мне. А я ведь его соседка, можно сказать. Мы тут все по соседству, кто в избушке, кто в дупле, кто в ручье. И никто ничего не знает.       Она подходит к окну, смотрит на оленя, который терпеливо стоит у крыльца, и вдруг оборачивается, и в глазах у неё вспыхивает озорство.       — А тесак-то зачем?       — Говорит, по хозяйству, — Иллуги пожимает плечами. — И что это традиция у вас. Свадебный подарок.       — Свадебный подарок, — Николь повторяет медленно, и лицо её разглаживается, становится мечтательным. — Ах, как это… как это по-старинному. Сейчас колечки дарят да камешки. А он — тесак. Значит, серьёзно всё.       — Он говорил, что сам пользоваться не будет.       — Ну конечно не будет, — Николь даже руками всплескивает. — Он же для тебя его просил, дурачина. Обряд есть, когда фее супруг крылья отрезает. Фея без крыльев как рыба без воды, рассеется через несколько десятилетий, а того гляди супруг постареет, и умрут они вместе.       Иллуги смотрит на неё и не верит своим ушам. Николь, кажется, понимает это по его лицу, потому что замолкает на полуслове и вздыхает — так тяжело, будто у неё внутри ветер завывает.       — Он тебе и этого не сказал, — говорит она, и это уже не вопрос. — Конечно, не сказал.       — Зачем крылья отрезать? — переспрашивает Иллуги, и голос у него садится.       — Чтобы умереть, — просто отвечает Николь. — Феи живы, пока живы их крылья. Отрежешь — и мы станем смертными, как ты. Будем стареть, болеть, а там и помрём. Когда помрёшь ты — следом и он.       Она отворачивается к окну, гладит наличник, и голос её становится тихим, почти нездешним.       — Это единственный способ для нас, кто берёт в супруги человека. Иначе мы переживём вас на тысячи лет, и останется от любви одна память, а от памяти — тоска. А так… так вместе. До конца.       — Он что, правда собрался умирать? — выдавливает Иллуги. — Из-за меня?       — Не совсем, — отвечает Николь, не оборачиваясь. — Для тебя. Ты его супруг. Это ваш общий выбор, когда придёт время. Но тесак — это знак. Он просит тебя об этом. Не сейчас, не завтра, но когда ты будешь готов.       — Я не готов, — Иллуги чувствует, как подкатывает к горлу злая, беспомощная обида. — Он меня ни о чём не просил.       Николь оборачивается, и в глазах у неё — понимание, древнее, усталое, женское.       — А что бы ты ответил, если б спросил? — тихо говорит она. — Согласился бы, чтобы кто-то ради тебя умирал? Ты ж человек, вы все боитесь смерти. Он знает об этом, потому и не просит, а решает за вас двоих. Тесак этот — не угроза, а обещание, что он пойдёт с тобой до конца, куда бы ты ни повёл.       Иллуги молчит. Олень за окном перебирает копытом, и в тишине слышно, как где-то далеко, в глубине леса, падает шишка.       — Дурак, — наконец говорит Иллуги, и голос у него хриплый, чужой. — Дурак он, ваш самодур.       Николь ещё пару секунд смотрит на него влажными глазами, потом резко встряхивает головой, будто отгоняя наваждение.       — Раз уж ты здесь, и раз уж мой сосед-самодур ничего тебе не объяснил, то я хоть немного исправлю его косяки. Садись.       Она почти силой усаживает Иллуги на лавку у стола. Сама же подлетает — именно подлетает, потому что теперь он ясно видит за её спиной тонкие, переливающиеся крылья, похожие на стрекозиные, только больше и с золотистым отливом. Николь ловко достаёт из печи чугунок, и по горнице сразу разносится запах свежих блинов.       — Ешь, пока горячие. И слушай.       Иллуги берёт блин, сворачивает трубочкой. Горячий, сладкий — грех отказываться. Олень за окном фыркает, будто тоже просит.       — Значит, так, — начинает Николь, усаживаясь напротив и подпирая щёку кулаком. — Феи у нас разные. Есть домовые, есть водяные, есть лесные. А самодур… он особенный. Старый, как эти сосны. Один из последних, кто ещё помнит, как Ярило по небу на белом коне скакал. Гордый до невозможности. Тысячу лет никого к себе не подпускал ближе, чем на длину стрелы. А потом вдруг — бац! — увидел тебя.       Она тычет в Иллуги пальцем, будто это его вина.       — И решил: мой. Просто похитил и обряд провёл. По старинке.       — Я заметил, — бурчит Иллуги с полным ртом. — Проснулся — уже муж.       Николь прыскает смехом, прикрывая рот ладонью.       — Супруг. У нас нет мужей и жён… Кхм… Тесак — это серьёзно. Это не просто подарок, это обещание… Ой, я повторяюсь… В общем, если захочешь, чтобы он остался с тобой до конца твоих дней, ты можешь отрезать ему крылья. Тогда он станет почти человеком; будет стареть вместе с тобой. А когда ты уйдёшь — уйдёт и он. Без крыльев никакая фея долго не живёт.       Иллуги медленно жуёт, глядя в стол.       — То есть я могу его… убить? По желанию?       — Не убить, дурачина. — Николь мягко улыбается. — Освободить. Или связать. Выбор за тобой. Большинство фей такого дара своим супругам не дают, слишком страшно. А он дал сразу. Значит, правда решил до конца… Хочешь, баньку натоплю? Заночуешь, а с утреца дальше поедешь.       — …Ладно.

II.

      Негоже обижать хозяйку, знаете ли.       Иллуги спит всю ночь, как убитый.

III.

      Он прощается с Николь на рассвете и едет дальше.       Едет он близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, едет день до вечеру — красна солнышка до закату. Темнеет. Иллуги слезает с оленя, разводит костёр, съедает кусок хлеба. Олень мирно пасётся рядом и щиплет траву, и серебристая шерсть его мерцает в сумерках, будто луна спустилась на землю. Иллуги сидит у костра, подбрасывает сухие ветки, смотрит, как искры улетают в чёрное небо. В лесу темно, страшно, но костёр горит ярко, и он помнит наказ отца: «В лесу без огня не ночуй. Огонь — первый защитник от нечисти».       Вокруг всё шуршит, вздыхает. Где-то ухает филин, и Иллуги вздрагивает, но крестится. Олень поднимает голову, поводит ушами и снова опускает морду к траве — спокоен, значит, нечего бояться.       Луна изредка выглянет из-за туч, да звёзды мерцают сквозь ветви.       Иллуги знает: в лесу ночевать — не в избе на печи валяться. Лес ночью хозяин, и хозяина этого надо уважить. Он отрывает краюху хлеба, кладёт на пенёк, крестится и говорит:       — Леший-лесовик, батюшка лесной, прими угощение, не тронь меня, раба божьего. Ночь переночевать пусти, а на заре я уйду, ни сучка не сломаю, ни листка не помну.       Костёр прогорает. Иллуги подкладывает ещё сушняка, укладывается на плащ. Олень ложится рядом, тёплый бок — живая стена, защита. Иллуги чувствует, как веки тяжелеют.       Иллуги спит. Ему ничего не снится.

IV.

      Долго ли, коротко ли он едет, а лес начинает редеть, тянет дымком, жильём, людским духом. Иллуги на радостях оленя по бокам пятками ударяет, и олень его чуть не сбрасывает с себя. Приходится извиняться.       Олень останавливается на опушке, и Иллуги слезает, кланяется ему в пояс:       — Спасибо. Олень мотает головой и исчезает в чаще, будто его и не было. Иллуги остаётся один на краю деревни.       Избы под соломой, плетни, колодец с журавлём, и бабы у крылец переговариваются, глядят на него с опаской. Он поправляет крест на груди, входит в деревню и кланяется:       — Здравствуйте, люди добрые. Не подскажете, где тут ярмарка?       Бабы переглядываются. Одна, постарше, говорит:       — А ты откуда будешь, молодец? Не похож на здешнего.       — Из Лысковки я, — говорит Иллуги, вспоминая о наказе. — Иду к тётке в Успенское. На ярмарку заглянуть велели, купить, что надо.       — Ну, коли из Лысковки, — баба смягчается, — так ярмарка на площади, за церковью. Только ты, милый, смотри: нынче народ ходит всякий. Вчерась, сказывают, двоих уж сманили. Ушли за калачом и пропали. Ты не бери ничего из рук, пока не заплатишь, и угощенья чужого не ешь. Понял?       — Понял.       Площадь шумит, гудит, пестрит. Чего тут только нет: холсты, лапти, горшки, косы, топоры, ножи, рыба копчёная, пряники медовые, сбитень горячий, калачи румяные. Крест в кулак зажать да молитву читать, коли что. Иллуги идёт по рядам, высматривая, где ножами торгуют. Находит мужика с окладистой бородой, раскладывает тот на рогоже товар: серпы, топоры, ножи охотничьи, тесаки тяжёлые, с широкими лезвиями.       — Здоровó, — говорит Иллуги. — Тесак мне нужен. Покрепче, покрупнее.       — А на что тебе? — спрашивает мужик, щурясь.       — По хозяйству, — отвечает Иллуги. — Дрова рубить, ветки сечь.       — Ну, по хозяйству так по хозяйству, — мужик подаёт ему тесак на пробу — рукоять из берёзы, лезвие широкое, в ладонь, с тупым обухом.       Иллуги берёт — в самый раз, тяжесть приятная.       — Сколько?       — Четыре белых.       Иллуги отсчитывает из кошеля четыре монеты. Мужик берёт, на зуб пробует, кивает. Заворачивает тесак в тряпицу, перевязывает лыком.       — Держи. Да смотри, не затупи. А затупится — приходи, наточим.       Иллуги сует покупку за пазуху, идёт дальше. Теперь еду брать. Хлеб ржаной — находит у бабы с караваями, взял большой, румяный. Рыбу вяленую — лещей, плотву, даже маленького осётрика. Сыр твёрдый, жёлтый. Мёд в глиняном горшочке, запечатанный воском. Всё складывает в мешок, какой выменял на два прозрачных камушка.       Уж хочет он уходить, как запримечает лоток с пряниками — большими, узорчатыми, в глазури. Стоит за лотком девица, белая, румяная, и улыбается так сладко, что у Иллуги ноги сами к ней понесли.       — Возьми, добрый молодец, пряничек, — говорит она, и голос у неё льётся, как мёд. — Отведай, даром дам.       Иллуги протягивает руку — и в тот же миг вспомнил наказ: «не бери угощенья дармового». Глядит на девицу: один глаз у неё карий, другой зелёный, и уши из-под платка чуть видны — длинные, острые. Крестится он, шепчет «Отче наш» и идёт прочь, не оглядываясь. А за спиной слышится шёпот, тягучий, как патока:       — Приходи ещё, хороший…       Иллуги выходит за околицу, переводит дух. Садится у дороги, развязавает мешок, отламывает хлеба, кладёт сверху сыру, ест. Вкусно, по-человечески. Запивает из ручья, что под горой бежит.              Тропу он находит сам, шагает по ней не торопясь, прислушивается — не гонится ли кто, не зовёт ли сладкий голос.       Лес молчит, только птицы перекликаются, да ветер шелестит листвой.

V.

      Домой Иллуги возвращается через два с половиной дня.       Это всë то же изящное переплетение стекла, дерева и цветов, но Иллуги не видит своего супруга.       Иллуги сползает с оленя.       Так тихо. Даже птицы не щебечут.       Олень разворачивается и уходи в чащу.       — Я вернулся! — громко говорит Иллуги, прикладывая руку ко рту.       Ти-ши-на.       У пруда никого нет. Может, фея в доме и оттого не слышит? Иллуги, таща за собой мешок, проходит сквозь паутинку.       …О.       Фея, кажется, спит, сжавшись в комок. Волосы разметались по всему их ложу. Длинные ресницы отбрасывают на бледные щеки не менее длинные тени.       Иллуги даже немного жаль его будить. Он присаживается рядом и оглядывает его тело. Складки одеяния сбились, и под тканью отчётливо изящные изгибы.       Позвонки. Рёбра. Иллуги не знает названий костей, но то, что он видит, кажется ему красивым.       Ресницы, похожие на лебяжий пух, подрагивают. Фея приоткрывает глаза и потягивается, как кошка на солнце.       — Привет, — бормочет Иллуги.       Сонный взгляд соскальзывает со стеклянной стены на него. Иллуги требуется довольно много времени, чтобы понять, что нежные прохладные руки обвили его шею, а его самого повалили на ложе. Фея опять сидит на нём верхом.       — Я уж думал, ты не вернёшься.       — Я тебе тесак обещал, — назойливые волосы феи лезут в его рот. Иллуги пытается их выплюнуть.       Фея сразу отрывается от его шеи, упирается руками в его грудь, склоняет голову набок.       — Покажи.       — Сначала слезь с меня.       Фея долго вертит тесак в руках за деревянную ручку, но лезвия не касается.       — Добротная вещь. Спасибо.       Иллуги тем временем смотрит, как крылья ловят и перемножать солнечный свет цветными бликами, и думает: в один прекрасный день ему придётся их отрезать.       Иллуги возвращает кошель и показывает остальные покупки. Его хвалят и сажают за стол. Пока Иллуги ест кашу («Только попробуй не съесть; я готовил от всей души.»), фея распихивает всë по полкам в одном ему известном порядке и весело напевает. Слов нет, только мелодия.       — Будь добр, пойди цветов в саду нарви, — просит фея и протягивает глиняную миску. — Набери, чтобы полная была.       Иллуги берёт миску и выходит в сад. Солнце уже клонится к закату, и цветы тянутся к последним лучам, раскрытые, тяжёлые от нектара. Он идёт по тропинке, приглядывается — здесь и ромашки, и васильки, и колокольчики, и жёлтые купавки, и лиловый иван-чай. Все они растут вперемешку, будто кто-то нарочно рассыпал семена пригоршнями, а потом и не думал полоть.       Иллуги наклоняется, срывает цветок, потом другой, наполняет миску до краёв — белые, синие, розовые, жёлтые, все цвета, какие только бывают в летнем лугу. Голова кружится от запаха, и он на миг замирает, прикрыв глаза.       Из дома доносится мелодия — фея всё ещё напевает, бессловесно, и голос его вьётся между ветвями, как шёлковая нить. Иллуги слушает, и ему кажется, что он понимает эту песню без слов.       Он возвращается в горницу, ставит миску на стол. Фея подходит, заглядывает, и лицо его светлеет.       — Хорошо набрал, — говорит он. — Спасибо.       И вместо того чтобы унести цветы куда-то в дом, как ожидал Иллуги, фей берёт из миски лиловый колокольчик, подносит ко рту и откусывает всë над цветоложем. Иллуги смотрит круглыми глазами, как тот жуёт, прикрыв веки, и лицо у него становится блаженное, будто он не цветок ест, а мед сотовый.       — Ты чего… — выдыхает Иллуги.       — Что? — фея проглатывает, берёт следующий — ромашку. — Я есть хочу.       — Цветы?       — А ты думал, я чем питаюсь? — фея усмехается, надкусывает белую лилию, и лепестки падают на стол. — Я из человеческого только мёд ем. А, нет, я ещё медовуху и огненную воду пью.       …       Он берёт миску, устраивается на лавке, поджав под себя ноги, и начинает выбирать цветок за цветком, с аппетитом уплетая то ромашку, то колокольчик, то иван-чай. Иллуги сидит напротив, смотрит и не знает, куда глаза девать.       — А я всё думал, — бормочет он, — почему у тебя в саду столько цветов…       — Для красоты тоже, — фея откусывает половину жёлтой купавки, жуёт задумчиво. — Но в основном — для еды. Ты, когда блины Николь ел, тоже не думал, что она их из чего печёт?       — Из муки, — неуверенно говорит Иллуги.       — Из муки, — фея кивает, — но не пшеничной, а цветочной. Мёд тоже цветочный. Так что ты тоже цветы ешь, просто не знаешь.       Иллуги замолкает, пытается переварить эту мысль. Фея тем временем опустошает половину миски, потом отодвигает её, вздыхает с удовлетворением.       — Ты бы ещё травой объелся.       — Я что, козёл?       — Тот ещё.       Фея пинает его в лодыжку. Иллуги что-то понимает.       — Подожди. Откуда ты знаешь, что я встретил Николь?       — Госпожа Рейн уже почтила меня своим визитом, — неожиданно кислым голосом отвечает его супруг.       …Похоже, гости его не особо радуют. Иллуги не знает, что и сказать.       — Ругала она меня знатно. Гадина я такая, ничего тебе не рассказал.       — Так-то это правда, — осторожно замечает Иллуги.       — Это не означает, что я вообще не собирался рассказывать. И меня раздражает, когда лезут в мои дела, — фея на секунду замолкает, обрывает начало своей гневной тирады и сует в рот ещё один цветок. Жуёт и выглядит очень недовольным.       Почему-то у Иллуги ассоциации с котятами.       Фея сглатывает.       — Я считаю, что я сам должен решать, когда я должен делиться информацией. Я не обязан полностью придерживаться традиций.       Иллуги вопросительно на него смотрит. Фея вздыхает.       — Ты должен был быть в курсе ещё до свадьбы. Я, кажется, уже говорил, что в качестве свадебного подарка ты должен был преподнести мне тесак или нож… Ну, ещё ты должен был дать мне имя во время церемонии.       Не их случай. Иллуги вспоминает тягучий дурман.       Фея смотрит на него в упор, и Иллуги ничего более не видит, кроме его глаз, кроме солнца.       — Нарекай меня.       Иллуги моргает, сбрасывая наваждение.       — …А?       — Нарекай меня, — повторяет фея. — Как мой супруг, ты должен дать мне имя, которое я буду использовать в дальнейшем.       — А разве твой прошлый супруг не давал тебе имени?       Слова — наша погибель, а мы — её породители. Сам чëрт тянет Иллуги за язык сказать это, и фея опускает взгляд, и его прелестное лицо заостряется, мрачнеет и приобретает выражение муки и боли, которое Иллуги понимает слишком поздно.       — Он не успел.       …       — Но это я виноват. Я знал, что ему было мало отмерено.       А потом, как говорила Николь, он умер на следующее утро после свадьбы. Конец истории.       Иллуги чувствует себя идиотом, и ему так стыдно, так неловко. Он осторожно дотрагивается до бледной руки, лежащей на столе.       — Извини, я… я не подумал и…       — Всë в порядке, — фея вымученно, печально улыбается. — Уже много лет прошло да и мёртвых вернуть нельзя. Ты придумал имя?       Иллуги задумывается.       — Ну… У нас принято, чтобы жена брала фамилию мужа…       — Что такое фамилия?       — Имя рода…? Ну, меня зовут Иллуги Флинс. Иллуги — моё собственное имя, а Флинс — фамилия, то есть имя моего рода. Если бы у меня была жена, она бы взяла мою фамилию.       Фея съедает ещё несколько цветков и, кажется, напряжённо думает.       — Звучит интересно. Хочу твою фамилию.       — Как-то ты быстро решил…       — Что-то не так?       — Э-э, нет. Но к фамилии ещё нужно имя собственное… В смысле, имя, по которому к тебе будут обращаться.       — М-м? И какие у тебя мысли?       — Ну… — Иллуги чешет затылок, глядя, как фей доедает очередной цветок. — Я думал об этом, пока ехал. Долго думал.       — И? — фея сцепляет пальцы на столе и смотрит на него в упор. В жёлтых глазах — нетерпение, любопытство и что-то ещё, чему Иллуги пока боится дать имя.       — Ты знаешь, что у нас, у людей, есть святые? — спрашивает Иллуги вместо ответа.       Фея поднимает бровь.       — Знаю. Ваши церковные угодники.       — Я по дороге думал, как тебя назвать, и вспомнил: сегодня, может, завтра, а на днях был день святых Кирилла и Мефодия. Их в церкви почитают. Учители словенские, грамоту людям дали. Я хоть и не больно грамотный, а имя запомнил…       — Кирилл? — фея наклоняет голову. — Хочешь назвать меня в честь вашего святого?       — Не только, — Иллуги чувствует, как краснеет, но продолжает. — Мне бабка сказывала, что имя это значит «господин» или «владыка». А ты у нас… ну, господин в своём доме. Выходит, подходит.       Фея усмехается, но усмешка получается какая-то мягкая, без обычной колкости.       — Господин? Это ты меня так величаешь?       Иллуги тупит взгляд.       — Кирилл, — фей произносит медленно, будто пробуя на вкус каждый слог. Потом поднимает глаза, и в них — что-то такое, от чего у Иллуги перехватывает дыхание. — Кирилл Флинс? М-м…       Иллуги отворачивается, смущённый.       — Ты такой милый, когда смущаешься.       — Не смейся надо мной.       — Я принимаю имя, данное тобой.       Иллуги выдыхает облегченно.       — Рад, что тебя устраивает. Я боялся, что тебе не понравится.       — Почему?       — Ну… — Иллуги мнётся, — имя-то святое, церковное. А ты… ну, вы, феи, вы же вроде как не от Бога. Я думал, может, не захочешь.       Кирилл качает головой.       — Любое имя для феи — это дар и неважно чье оно. Важно, кто дал.       — …Понятно.       Солнце сгорает. Луна сидит на ветвях.

28.03.26 — 30.03.26