Ярило

I.

      Иллуги очень раздосадован и вообще думает, что он дурак, ведь надо же было подойти к Кириллу и попросить что-нибудь из оружия для охоты.       — Ну, лук и стрелы где-то были… А зачем тебе? — спрашивает Кирилл, не открывая глаз. Он нежится на солнце, растянувшись на траве.       — Я мяса хочу. Дичь какую-нибудь поймаю и приготовлю.       Молчание в несколько секунд. Внезапно Кирилл распахивает глаза, торопливо садится и смотрит на Иллуги так, что у того сердце чуть ли не кровью обливается.       Возмущение. Испуг. Волнение.       — Ты… убьёшь животное… ради мяса…? — чуть ли не одними губами лепечет Кирилл.       Иллуги смотрит на него и не понимает. Ну, убьёт. А что такого? В деревне они всегда так делали: петуха зарезать к празднику, поросёнка к Пасхе, а уж дичь — так это вообще божье благословение, подстрелил зайца или тетерева — и в доме сытно. Кирилл же на него смотрит так, будто он не охотиться собрался, а малое дитя в омуте топить.       — Ну да, — осторожно говорит Иллуги.       — Но они же живые, — Кирилл произносит это шёпотом, и его крылья за спиной мелко-мелко дрожат. — Они… они же не хотят умирать.       Иллуги смотрит на своего супруга, пытаясь понять, шутит тот или нет. По лицу Кирилла разливается такое страдание, что сомневаться не приходится — не шутит.       — Ты что, серьёзно? — выдыхает Иллуги.       — Конечно, серьёзно! — Кирилл вскакивает, и его длинные волосы взлетают, рассыпаются по плечам. — Как ты можешь? Они же… они дышат, они чувствуют, они…       — Я в курсе, — перебивает Иллуги. — Я много лет овец пас. Кормил их, поил, стриг, ягнят принимал. И знаешь, я их вроде как любил даже. А всё равно мы их на мясо резали, потому что есть надо.       Кирилл смотрит на него с таким ужасом, будто Иллуги признался в людоедстве.       — Овец? — переспрашивает он, и голос у него становится тонкий-тонкий. — Ты… ты резал овец? Которых сам вырастил?       — Ну, не сам, — Иллуги почесывает затылок, чувствуя себя преступником на допросе. — Старик резал, а я ему помогал. Держал овец, когда они брыкались.       Кирилл закрывает лицо руками, и его крылья опускаются, словно у подбитой птицы.       — Не могу, — говорит он глухо. — Не могу я это слышать.       — Кирилл…       — Они же доверяли тебе. А ты… ты…       Иллуги молчит. Вспоминает старика Никиту с ножом, тёплую кровь на руках, запах сыромятной кожи. Вспоминает, как плакал в детстве, когда резали первую овцу, а потом перестал.       — В деревне никто не думает об этом, — говорит Иллуги, глядя в сторону. — Овца есть овца. Её дело — шерсть давать, траву щипать и ягнят приносить. А когда срок выходит — в суп или на котлеты.       Кирилл молчит. Его худые плечи сотрясаются. Кирилл, несмотря на свой рост, выглядит несколько хрупко по сравнению с более коренастым Иллуги.       …Кажется, он плачет.       — Не дашь мне убивать животных в этом лесу, да? — спрашивает Иллуги. Кирилл качает головой, не отнимая рук от лица. — Хорошо. А если я в деревню у подножия горы поеду и мясо там куплю?       Иллуги стабильно ездит туда каждые две недели и пополняет запасы провизии уже около двух месяцев.       Лето скоро подойдёт к концу.       — Этот вариант тебя устроит?       Кирилл медленно убирает руки от лица. Глаза у него красные, на ресницах блестят слёзы — прозрачные, как роса, и падают на траву, не оставляя следа. Он смотрит на Иллуги, и в этом взгляде столько облегчения.       — Правда? — шепчет он. — Ты правда не будешь здесь… убивать?       — Не буду, — вздыхает Иллуги. — Вижу, что тебе это… тяжело.       Кирилл порывисто бросается ему на шею, обнимает, и от него пахнет цветами и солнцем, а крылья за спиной бьются часто-часто. Иллуги неловко похлопывает его по спине, чувствуя под пальцами позвонки, острые лопатки, тонкую ткань.       — Спасибо, — бормочет Кирилл ему в плечо. — Спасибо, спасибо, спасибо…       — Да ладно, — Иллуги краснеет, отстраняется. — Я и так туда езжу. Что мне, ещё пару кусков взять — велика ли беда.       Кирилл отступает на шаг, вытирает щёки тыльной стороной ладони, и лицо его постепенно светлеет, становится прежним — ясным, почти безмятежным.       — Ты только смотри там, — говорит он, и в голосе прорезается привычная насмешливость, хотя голос ещё севший. — Правила…       — Это ты мне напоминаешь? — усмехается Иллуги. — Я каждый раз твои наказы слушаю. Не брать угощений, не смотреть на девок с разными глазами, тени в полдень проверять.       — И крест держать, — добавляет Кирилл.       — И крест держать.       Они стоят друг напротив друга, и летнее солнце печёт вовсю, и от травы пахнет так, что кружится голова. Иллуги смотрит на своего супруга — на его длинные волосы, рассыпанные по плечам, на острые уши, на крылья, сложившиеся за спиной и мерцающие.       — А рыбу мне ловить можно? — спрашивает Иллуги.       Кирилл морщится, но уже без прежнего ужаса.       — Рыбу… рыбу, может быть, я сам тебе принесу. Есть в ручье такие, которые сами выпрыгивают. Они уже старые и всё равно скоро бы умерли.       — Сами выпрыгивают? — Иллуги с подозрением щурится.       — Ну, почти. Я договорюсь, — Кирилл отводит взгляд, и уши у него чуть розовеют. — Это не сложно.       Иллуги хочет спросить, с кем надо договариваться, чтобы рыба сама из воды выпрыгивала, но решает, что в мире фей, наверное, так и бывает. Не всё ему, смертному, знать.       — Ладно, — говорит он. — Завтра поеду в деревню, мясо куплю.       — И опять бросишь меня одного на четыре дня, — Кирилл дуется. — Мне одному скучно.       — К Николь сходишь, поболтаете.       — Николь болтает за двоих, а я слушаю. Это не общение, это пытка.       Иллуги больше не пытается привести аргументов. Это бесполезно.

II.

      Перед дорогой Кирилл, как и всегда, нежно целует его в губы.

III.

      Иллуги просыпается от того, что его трясут за плечи. Кирилл сидит на нём, и взгляд у него почти безумный.       Темно, только лунный свет преломляется через стекло.       Иллуги трет один глаз кулаком. Шелковистые тёмные волосы падают на его лицо и вокруг его головы.       — Ты предпочитаешь мужчин или женщин?       — …Что?       — Быстро отвечай. У меня экзистенциальный кризис.       Иллуги пытается сесть, но Кирилл сидит на нём верхом и не даёт пошевелиться. Лунный свет падает на его лицо, и в этом свете он выглядит совсем нечеловеческим — белым, острым, с горящими жёлтыми глазами.       — Какой кризис? — хрипит Иллуги. — Полночь же.       — Я не могу спать, — Кирилл наклоняется ближе, и его волосы щекочут щёки Иллуги. — Я лежу и думаю. Ты же человек. У вас, людей, бывают… предпочтения.       — Предпочтения? — Иллуги чувствует, как его сонное сознание медленно просыпается, но ничего не понимает. — Какие?       — К мужчинам или женщинам! — Кирилл произносит это так, будто речь идёт о жизни и смерти. — Я вспомнил, что ты в деревне на девок засматривался. Я же не знаю, вдруг ты на самом деле женщин любишь? А я тебя украл, и теперь ты мучаешься? Я могу женщиной обратиться…       — В смысле…?       Кирилл улыбается ему, и происходят удивительные метаморфозы.       Не то чтобы он превращается — это не похоже на деревенские сказки, где ведьмы оборачиваются свиньями или сороками. Те же длинные волосы, те же жёлтые глаза, но черты лица смягчились, стали круглее, и плечи округлились, и талия стала тоньше, и грудь…       Иллуги хочет что-то сказать, но Кирилл его опережает, хватает за руку и кладёт её на свою грудь.       Мягкое.       Иллуги хочет отдёрнуть руку, но пальцы не слушаются. Под тканью — живое, дышит ровно, и сердце бьётся где-то там, под ладонью, быстро-быстро.       — Ну? — голос у Кирилла теперь другой, выше, и в нём слышится и вызов, и страх, и ещё что-то, чему Иллуги не знает названия. — Что ты чувствуешь?       Иллуги молчит. Он никогда раньше не трогал женскую грудь — в деревне до свадьбы не положено, а свадьбы с женщиной человеческой у него и не было. Пальцы сами собой сжимаются чуть сильнее, и Кирилл выдыхает — тихо, сквозь зубы.       — Мягкое, — наконец говорит Иллуги, и голос у него хриплый.       — Тебе нравится? — Кирилл наклоняет голову, и его волосы падают на плечи, на грудь, щекочут пальцы Иллуги.       — Я не знаю, — честно говорит Иллуги. — Я никогда…       Он замолкает, потому что не знает, как сказать. Пальцы сами собой гладят, и под ними что-то отзывается, твердеет, и Кирилл прикрывает глаза, кусает губу.       — Можешь ещё, — шепчет он. — Если хочешь.       Иллуги смотрит на него — на это чужое, незнакомое лицо, на длинные ресницы, на губы, которые его целовали уже десяток раз, но сейчас они кажутся другими. И ему вдруг становится неловко, даже стыдно.       Кирилл делает странные ëрзающие движения бёдрами, и Иллуги чувствует, как его собственная кровь приливает куда-то не туда, сковывает движения, делает дыхание тяжёлым.       — Кирилл, — говорит он хрипло. — Прекрати.       — Ты же девственник, да? — грешные губы шерчут.       Одеяние шуршит, спадает, и Иллуги видит оголенное тело.       Лунный свет льётся сквозь хрустальные стены, и в этом свете Кирилл кажется сделанным из чего-то неземного — из первого снега, из молока. Кожа его белая-белая, с голубоватым отливом, как у тех русалок, о которых бабка сказывала в детстве, только на ощупь она гладкая и прохладная, как шёлк, оставленный на ночном воздухе.       Плечи узкие, ключицы выступают резко, остро, и от них вниз, к груди, тянутся тонкие голубые жилки, едва заметные. Округлость груди, приятная глазу, рёбра, проступающие под кожей — можно пересчитать все до одного, и между ними — впадины, такие глубокие, что Иллуги на миг кажется: если провести пальцем, он провалится внутрь, в это прохладное, пустое тело.       Живот плоский, без единой складочки, и мышц на нём почти не видно.       Кирилл сидит на нём верхом, и его бёдра — длинные, узкие, костистые — сжимают бока Иллуги. Кожа на бёдрах такая же белая, гладкая, без единой волосинки, и Иллуги думает: а есть ли у фей волосы на теле? Или они все такие — чистые, как восковые свечи?       Руки Кирилла, которые так часто обнимали его, сейчас лежат на его плечах, и Иллуги видит их вблизи — длинные пальцы, тонкие, как веточки, суставы выступают, ногти блестят в лунном свете, розовые, прозрачные, как лепестки. На запястьях — синие прожилки, и если присмотреться, можно увидеть, как под кожей течёт что-то, переливается, но не кровь — скорее свет, жидкое серебро.       Кирилл перехватывает его взгляд, усмехается, и его крылья за спиной расправляются чуть шире, переливаются всеми цветами радуги, отбрасывают на белое тело цветные тени — золотые, синие, зелёные.       — Нравится? — спрашивает он, и голос у него низкий, грудной, и от этого голоса у Иллуги мурашки бегут по спине.       — Я… — Иллуги сглатывает, чувствует, как пересыхает во рту. — Я никогда…       — Я знаю, — Кирилл наклоняется ближе, и его волосы падают на плечи Иллуги, щекочут лицо. — Не бойся.       — Я не боюсь, — врёт Иллуги, и Кирилл смеётся — и от этого смеха его тело колышется, и тени на коже пляшут.       — Врёшь, — говорит он, но без обиды. — Но это нормально.       Он берёт руку Иллуги и кладёт себе на грудь — туда, где бьётся сердце. Кожа под пальцами прохладная, гладкая, и сердце стучит ровно, спокойно, совсем не так, как у Иллуги, которое сейчас колотится где-то в горле.       — Чувствуешь? — спрашивает Кирилл.       — Чувствую, — Иллуги проводит ладонью по его груди, чувствует под пальцами ребра, впадины между ними, ключицы, шею. Кожа везде одинаковая — прохладная, гладкая, без единой шероховатости, как у младенца.       Кирилл прикрывает глаза, и его ресницы дрожат.       — Можешь ещё, — шепчет он. — Если хочешь.       Иллуги медлит. Потом ведёт ладонью ниже, по животу, и всë под его рукой напрягается, твёрдеет, и Кирилл выдыхает — тихо, сквозь зубы.       — Кирилл, — говорит Иллуги, и голос у него хриплый, чужой. — Ты… ты правда этого хочешь?       Кирилл открывает глаза. В лунном свете они горят, как два солнца, и в них — такая нежность, что у Иллуги перехватывает дыхание.       — Хочу, — говорит Кирилл.       Он тянется, целует Иллуги в уголок губ, потом в щёку, потом в шею, и его губы прохладные, мягкие, и от них разбегаются мурашки по всему телу.       — Раздевайся, — шепчет он в самое ухо. — Я тоже хочу тебя видеть.       Иллуги чувствует, как кровь приливает к лицу, к шее, к ушам, но он не отстраняется. Он поднимает руки и тянет рубаху через голову. Ткань застревает на мгновение, и в темноте он слышит тихий смех Кирилла — не насмешливый, а мягкий, ободряющий.       — Дай помогу, — шепчет Кирилл, и его прохладные пальцы поддевают край рубахи, стягивают её, бросают куда-то в сторону.       Иллуги остаётся голым по пояс, и ему вдруг становится неловко.       Кирилл смотрит на него, и в его жёлтых глазах — не насмешка, а что-то другое, горячее, от чего у Иллуги перехватывает дыхание.       — Красивый, — говорит Кирилл, проводя пальцами по его плечу, по ключице, по груди.       — Я… — Иллуги не знает, что сказать. Он чувствует, как под пальцами Кирилла кожа горит, как мышцы напрягаются сами собой.       — Ш-ш-ш, — Кирилл прикладывает палец к его губам. — Не говори ничего.       Он наклоняется и целует его — медленно, глубоко, и его язык прохладный, гладкий, и пахнет от него цветами и мятой. Иллуги закрывает глаза, чувствует, как его ведут, как мягкие руки скользят по его груди, животу, замирают у пояса штанов.       — Можно? — шепчет Кирилл.       — Можно, — выдыхает Иллуги, и это слово вылетает раньше, чем он успевает подумать.       Пальцы Кирилла ловко расправляются с завязками, и штаны падают на пол, и Иллуги остаётся совсем голым. Он хочет прикрыться, но Кирилл не даёт — садится на него, прижимает его руки к ложу, и его белые, прохладные бёдра сжимают бока Иллуги, и их тела соприкасаются — горячее и прохладное, грубое и гладкое, человеческое и нечеловеческое.       — Смотри на меня, — говорит Кирилл, и Иллуги открывает глаза.       Над ним — лицо, которое он знает уже два месяца, но сейчас оно кажется другим. Не страшным, не чужим, а родным, любимым. Жёлтые глаза горят, крылья за спиной расправлены, мерцают, и весь Кирилл — белый, длинный, гибкий — кажется сейчас не феей, не нечистью, а кем-то таким, кто всегда был рядом, просто он не видел.       — Ты мой, — говорит Кирилл. — Скажи, что ты мой.       — Твой, — Иллуги кладёт руки ему на бёдра, чувствует под пальцами холодную гладкую кожу, кости, тонкие, как у птицы. — Я твой.       Кирилл наклоняется, и их губы встречаются, и в этом поцелуе — всё: и страх, и надежда, и то, чему нет имени на человеческом языке. Иллуги обнимает его, чувствует, как бьются за спиной крылья, часто-часто, как сердце, и как его собственное сердце отвечает тем же ритмом.       — Не бойся, — шепчет Кирилл ему в губы. — Я сделаю так, что тебе будет хорошо. Обещаю.       — Я не боюсь, — снова врёт Иллуги, и Кирилл снова смеётся, и этот смех разливается по телу теплом, снимает напряжение, делает мир мягче, добрее.       — Тогда, — Кирилл отстраняется, и в его глазах — лукавство и нежность, — покажи мне, как ты меня любишь.       Иллуги смотрит на него — на это белое, светящееся в лунном свете тело, на крылья, что переливаются всеми цветами радуги, на жёлтые глаза, которые смотрят на него с таким доверием, что у него сердце разрывается.       Он тянет Кирилла к себе, переворачивает, укладывает на спину, и лепестки под ними взлетают, кружатся, падают обратно, как снег.       Кирилл смотрит на него снизу вверх, и в его жёлтых глазах — удивление и что-то такое, от чего у Иллуги внутри всё переворачивается. Крылья распластались по ложу, мерцают, переливаются, и в их свете тело Кирилла кажется ещё белее, ещё невесомее.       — Ты… — начинает Кирилл, но Иллуги затыкает его поцелуем, не даёт говорить.       Он не знает, что делает. В деревне, в мужских разговорах, в отрывистых советах старика Никиты, в тех немногих случаях, когда он видел, как скот сводят, — всё это не подготовило его к тому, что он чувствует сейчас. Горячее тело под ним, прохладные руки на спине, губы, которые шепчут его имя, и этот запах — цветы, мёд, и ещё что-то, от чего кружится голова.       — Кирилл, — шепчет он, упираясь локтями по бокам от его головы, и волосы фея рассыпаются по подушке, смешиваются с лепестками. — Я… я не знаю, как…       — Я знаю, — Кирилл улыбается, и улыбка у него мягкая, тёплая, совсем не насмешливая. — Я покажу. Доверься мне.       Он обхватывает Иллуги ногами — длинными, белыми, гладкими — за поясницу, и Иллуги чувствует, как его собственное тело отзывается, напрягается, и внизу живота разливается горячая, тягучая тяжесть.       — Вот так, — шепчет Кирилл, направляя его, и его руки скользят по спине Иллуги, по лопаткам, по шее. — Медленно. Не торопись.       Иллуги послушно замедляется, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как тело горит, как под пальцами — прохладная кожа, и под ней — кости, и мышцы, и это живое, дрожащее, родное, и       они едины.       — Кирилл, — выдыхает он, входя, и чувствует, как супруг под ним выгибается. — Тебе больно?       — Нет, — Кирилл мотает головой, и его волосы разлетаются по подушке. — Нет, не останавливайся. Пожалуйста.       Иллуги не останавливается. Он двигается медленно, неуклюже, чувствуя себя большим, грубым, тяжёлым, но Кирилл под ним — лёгкий, гибкий, податливый — обнимает его, прижимает, и их тела сливаются в одном ритме.       — Ты мой, — шепчет Кирилл, и его голос срывается на стон. — Только мой.       — Твой, — выдыхает Иллуги, чувствуя, как внутри поднимается что-то огромное, жаркое, нестерпимое.       Мир взрывается светом — золотым, розовым, белым — и Иллуги зажмуривается, чувствуя, как тело выгибается, как по нему проходит волна, и сердце готово выскочить из груди.       А когда он открывает глаза, Кирилл смотрит на него снизу вверх, и его лицо — раскрасневшееся, с влажными глазами, с припухшими губами — такое счастливое, что у Иллуги перехватывает дыхание.       — Это было… — начинает Иллуги, но не может подобрать слова.       — Хорошо? — шепчет Кирилл.       — Не то слово, — Иллуги падает рядом, притягивает его к себе. — Это было… я не знаю.       Кирилл прижимается к нему, утыкается носом в шею. Иллуги гладит его по спине, чувствует под пальцами влажную кожу, позвонки, рёбра.       — Может, ещё раз? — спрашивает Кирилл, поднимаясь на локтях.       Иллуги смотрит на него, на его светящиеся глаза и чувствует, как его собственное тело отзывается.       — Можно, — говорит он.       Кирилл улыбается лукаво.       — Отлично. Раздвигай ноги.       — А…?       Женское личико стекает вниз. Не исчезает, не тает — именно стекает, как воск по свече, открывая то, что было под ним: острые скулы, жёсткий подбородок, губы, которые он целовал уже сотню раз. Грудь опадает, становится плоской, плечи распрямляются, становятся шире, и вот перед ним снова его Кирилл — который мужчина, а не женщина.       В какой-то момент Иллуги понимает, что теперь он под Кириллом. Длинные тёмные волосы спадают вниз водопадом, волосопадом.       — …?       — Раздвигай ноги, — повторяет Кирилл, целуя его в уголок губ. — Теперь моя очередь.       — Твоя… — Иллуги сглатывает. — В смысле?       — Как ты только что делал со мной, — просто говорит Кирилл. — Только теперь я буду сверху.       Иллуги чувствует, как кровь приливает к лицу. В деревне, в мужских разговорах, в шепоте у колодца, он слышал такое — но всегда как насмешку, как грех, как-то, чего не должно быть. А сейчас его супруг смотрит на него с такой нежностью, с таким желанием, что Иллуги понимает: это не грех. Это — любовь.       — Доверься мне.       Иллуги закрывает глаза, делает глубокий вдох. Лепестки пахнут летом и мёдом, и где-то за окном тихо поёт птица, и лунный свет льётся сквозь хрустальные стены, и на всё это — тысячелетняя фея, его супруг, ждёт его ответа.       — Начнём, — говорит он, открывая глаза.       Кирилл улыбается — той самой улыбкой, от которой у Иллуги сердце пропускает удар. Он наклоняется и целует его — медленно, глубоко, и его язык скользит по губам, по нёбу, и в этом поцелуе — всё обещание мира.       — Хороший, — шепчет Кирилл ему в губы. — Мой хороший.       Он целует его подбородок, шею, ключицы, спускается ниже, и его губы — прохладные, мягкие — касаются груди Иллуги, и тот выдыхает, не зная, куда деть свои руки. Кирилл берёт их, переплетает пальцы, прижимает к ложу над головой.       — Лежи спокойно, — шепчет он. — Я всё сделаю сам.       Он целует грудь Иллуги, живот, ведёт языком по дорожке от пупка вниз, и Иллуги выгибается, хватает ртом воздух. Пальцы Кирилла гладят его бёдра, раздвигают их, и Иллуги чувствует, как всё внимание собирается в одной точке.       Пальцы, прохладные и ловкие, смазывают чем-то скользким, пахнущим мёдом и цветами, и Иллуги содрогается.       — Не бойся, — шепчет Кирилл, и его голос — ровный, спокойный, как вода в пруду. — Я буду медленно.       Он вводит палец — один, осторожно, и Иллуги сжимается, чувствуя не боль, а странное, незнакомое давление. Кирилл ждёт, гладит его бедро, целует живот, пока Иллуги не выдыхает, не расслабляется.       — Хорошо? — спрашивает он.       — Не знаю, — честно говорит Иллуги. — Странно.       — Это пройдёт, — Кирилл добавляет второй палец, и Иллуги напрягается, но ненадолго — пальцы двигаются медленно, нежно, находят что-то внутри, и по телу Иллуги проходит волна, от которой он выгибается, и стон вырывается сам собой.       — Там, — выдыхает он, не понимая, что говорит.       — Здесь? — Кирилл касается снова, и Иллуги чувствует, как мир сужается до этой точки, до этих пальцев, до этого тела, что склонилось над ним.       — Кирилл, — шепчет он, — я…       — Ш-ш-ш, — Кирилл убирает пальцы, нависает над ним, и его лицо в лунном свете — белое, острое, с горящими жёлтыми глазами — кажется Иллуги самым прекрасным, что он видел в жизни. — Я с тобой.       Он входит — медленно, осторожно, и Иллуги чувствует, как тело расправляется, принимает его, как внутри разливается жар, и становится тесно, и хорошо, и страшно, и прекрасно.       Иллуги хватается за его плечи.       Толчки, толчки, толчки — мягкие, аккуратные толчки.       — Кирилл, — шепчет Иллуги, чувствуя, как внутри нарастает что-то огромное, нестерпимое. — Я сейчас…       — Я знаю, — Кирилл наклоняется, целует его, и в этом поцелуе — всё, что они не сказали, и всё, что никогда не смогут сказать словами.       Иллуги зажмуривается, чувствуя, как тело выгибается, как по нему проходит волна, и сердце готово выскочить из груди. А когда он открывает глаза, Кирилл лежит на нём, уткнувшись лицом в шею.       — Это было… — начинает Иллуги, но не может подобрать слова.       — Хорошо? — шепчет Кирилл.       — Не то слово, — Иллуги обнимает его, гладит по спине, чувствует под пальцами влажную кожу, позвонки, крылья, которые медленно успокаиваются, складываются. — Это было… я не знаю.       Где-то за окном поёт ночная птица.       Иллуги начинает дремать.

IV.

      — Иллуги, срочно. Большие сиськи или маленькие?       — Кирюш, опять?       — Да.       — Сейчас узнаем.

V.

      Ближе к сентябрю в Кирилле просыпается белка.       Он сушит цветы, сушит грибы, собирает кучу ягод и орехов и требует, чтобы Иллуги придумал, что с ними сделать. Сам Иллуги скупает соленья, вяленое мясо и муку.       — Нам нужна корова, — Иллуги вздыхает, укладывая очередной мешок зерна в кладовой. По большей части она завалена листьями и странными предметами, о происхождении которых Иллуги не расспрашивает.       Он не хочет знать, откуда там кости животных.              — Зачем? — спрашивает Кирилл. — На мясо?       — Нет. Для молока. Есть коровы мясные, а есть молочные.       — Это как? — переспрашивает Кирилл, и в его жёлтых глазах загорается любопытство.       — Ну, — Иллуги садится на мешок с зерном, вытирает лоб. — Мясных коров разводят для мяса. Они дают мало молока, зато если их хорошо откормить — много мяса. А молочных разводят для дойки, смысла их резать нет, потому что мяса в них мало.       — Совсем не режут? — уточняет Кирилл, и в голосе его слышится робкая надежда.       — Ну, когда совсем старая становится и молоко пропадает — тогда режут, — честно говорит Иллуги. Кирилл морщится, но промалчивает. — Есть ещё мясомолочные, но это для богачей. Одна такая корова и молока даёт много, и мяса на ней достаточно.       — А у нас какая будет?       — Молочная, — твёрдо говорит Иллуги. — Для мяса я в деревню езжу. А молоко своё хорошо бы иметь. Из него можно сметану сделать, творог, масло… Ты масло пробовал?       Кирилл качает головой.       — Кажется, нет.       Иллуги не особо удивлён. Кирилл редко когда пробует человеческую еду.       — Под корову сарай нужно построить. Этим я займусь. Правда, я не уверен, что успею до зимы.       — Об этом можешь не беспокоиться, — Кирилл улыбается ему.       — Ты что-то задумал, — Иллуги с подозрением на него косится. Кирилл невинно улыбается. — Ладно. Ещё нужно сена заготовить и быка где-нибудь добыть.       — А бык зачем?       — Ну, — Иллуги чувствует, как уши начинают гореть, — чтобы корова стельная была и телёнка принесла. Без телёнка молока не будет. Или будет, но мало. А с телёнком — много.       — Телёнок, — Кирилл произносит это слово медленно, будто пробуя на вкус. — Куда мы его потом денем?       — Если бычок — то на мясо через пару лет, — честно говорит Иллуги. — Если тёлочка — можно оставить, будет вторая корова.       Кирилл молчит.       …       Иллуги мысленно бьёт себя по лицу.       Тупица.       — Значит, всё равно кто-то умрёт, — говорит он тихо.       — Кирилл, — Иллуги подходит ближе, берёт его за руку, — так устроен мир. В деревне у нас коровы рожали, телята вырастали, старые коровы уходили. Это не жестокость. Это жизнь.       — Я знаю, — Кирилл не отнимает руки, но и не смотрит на него. — Я просто… не люблю об этом думать. Для меня убийство животного то же самое, что и убийство человека.       Иллуги вздыхает, притягивает его к себе, хотя по идее должно быть наоборот, ведь Кирилл выше его на голову.       Сам Кирилл охотно нагинается, чтобы уткнуться носом в его плечо.       — Я не буду заводить корову, если ты против.       — Нет, — Кирилл мотает головой. — Заведём. Телёнка же можно обменять, да?       — Можно и продать. Это выгодно.       — Меня тревожит твой капиталистический склад ума.       — Ты опять говоришь что-то странное.       — Ш-ш-ш… — Кирилл многозначительно прижимает палец к его губам. — Ты ничего не понимаешь. Тихо.       Иллуги тычет его меж тонких рёбер. Кирилл извивается.

VI.

      Сухой треск. Глухие удары.       Иллуги рубит деревья на дрова. Конечно, не все подряд. Кирилл показал ему, какие старые и больные, которые нужно срубить.       Олень терпеливо стоит, запряжённый. Как оказалось, у Кирилла есть сани, правда, они были очень старые и обветшалые, но Иллуги привёл их вполне пригодное состояние.       Летят щепки. Иллуги сваливает брёвна в сани, вытирает лоб и выдыхает. Пар вырывается из его рта клубами.       Изо рта Кирилла, кстати, нет. Сам Кирилл валяется в сугробе. Первые десять минут он вёл себя достаточно прилично, сидя на санях в своей белой шубе до пят, но очень скоро ему стало скучно.       Поначалу Иллуги пытался выяснить, откуда у Кирилла шуба, ведь, как известно, шубы шьют из шкур пушных зверей, а их для начала нужно убить. Кирилл объяснил её наличие тем, что животные во время линьки сами отдавали ему шерсть.       Треск. Ещё одно бревно.       — Тебе не холодно? — спрашивает Иллуги. Кирилл медленно переводит взгляд с ясного неба на него.       — Не-а.       Он даже не покраснел на морозе. Кирилл такой же белый, как и снег. Он бы слился с ним, если бы не тёмные волосы, в которых запутались снежинки, и яркие глаза.       — У нас с тобой разная чувствительность температуры. Мне станет холодно, когда ты уж будешь коченеть от мороза.       Что ж, Иллуги не отрицает, что они чувствуют разные вещи по-разному.       Иллуги заканчивает рубку, помогает Кириллу подняться и стряхивает с него снег. Кирилл пристально на него смотрит.       — У меня что-то на лице?       Кирилл обхватывает его щеки холодными руками и крепко целует его в родинку под левым глазом. Иллуги даже немного шатает. Благо он уже убрал топор, иначе бы кто-то из них остался без ноги.       На щеке остаётся след от слюны.       — Это благословение? — хитро спрашивает Иллуги.       — М-м, нет. Для благословения я должен поцеловать тебя в губы. Передача энергии должна быть прямой, бла-бла-бла, я хочу домой.       Кирилл смотрит на него с таким видом, будто Иллуги предложил невесть что.       — Ты себя кем возомнил?       — Прости, я забыл, что должен ползти за тобой на коленях, — Иллуги усмехается и плюхается в снег, кланяется, вытянув руки и утыкаясь лбом в снег.       — Вставай, дурачина. Я пошутил.       Дома они возятся у печи. Пока Кирилл издевается над самоваром, Иллуги достаёт из погреба крынку с солёными груздями, нарезает хлеб, ставит на стол миску с топлёным маслом.       От белокаменной печи пышет жаром. В последнее время они спят только на ней, а не в своей спальне. Кириллу очень понравилось спать на такой тёплой поверхности.       — Хочешь грибы попробовать? Вкусно, — предлагает Иллуги. Кирилл качает головой, не отрывая взгляда от причудливо разрисованного морозом стекла.       Сколько бы Иллуги ни предлагал, Кирилл не ест человеческую еду, только мёд и то он любит не весь, а только липовый.       Иллуги приносит Кириллу мёд и за это получает небольшое благословение.

VII.

      Чем ближе к зиме, тем медлительнее он становится. Кирилл меньше ест, больше спит и это состояние довольно похоже на зимнюю спячку у животных. Иногда Иллуги сам укладывает его на печь, потому что Кирилл начинает дремать где попало, даже в середине болтовни. Иногда Иллуги трясёт его за плечи, пытаясь согнать с него сонливость.       — Что происходит? Твоё состояние меня пугает, — обеспокоенно говорит Иллуги, трогая лоб Кирилла тыльной стороной ладони. Вдруг у него жар? Или феи не болеют?       Кирилл трëт глаза, трясёт головой, пару раз щиплет себя.       — Солнце почти не выглядывает, и мои организм начинает думать, что сейчас ночь, — Кирилл зевает в ладонь. — Поздней осенью и зимой всегда так: в доме становится тепло и темно, и мне начинает хотеться спать.       — Я уж подумал, ты захворал.       — Нет, — Кирилл вяло улыбается. — Всë в порядке.       Он снова зевает и, не дожидаясь ответа, валится на бок, прямо на груду купленных в октябре шкур, которыми Иллуги застелил печь. Иллуги смотрит на него, на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, и чувствует, как внутри поднимается тревога.       — Ты точно не заболел? — переспрашивает он, садясь рядом.       — Точно, — Кирилл не открывает глаз, но его рука находит руку Иллуги и слабо сжимает. — Я же говорил: зимой я сплю. Это нормально.       — И сколько ты будешь спать?       — По-разному. Могу неделями спать. Зависит от того, солнце выглядывает или нет. Сейчас вон как пасмурно…       Иллуги вздыхает.       — Это ужасно.       — Это естественно. Все феи спят зимой.       — Когда я последний раз был у Николь, она выглядела вполне бодрой.       — Николь фея молодая, ей всего-то несколько столетий, а я древний, — Кирилл зевает.       Иллуги вздыхает.       — Ладно, спи. Я пойду за яйцами схожу.       — Угу… До темноты не сиди…       Иллуги чмокает Кирилла в лоб. Тот уже спит.

VIII.

      Когда встаёт низкое, не греющие солнце, Кирилл немного бодреет и даже ходит гулять вместе с Иллуги. Когда солнца нет, он спит. Иллуги уже почти привык.       Он привык вставать по утрам, первым делом заглядывать на печь, посмотреть, дышит ли Кирилл. Привык разговаривать сам с собой, потому что Кирилл спит и не слышит. Привык варить кашу, чистить снег у крыльца, а потом возвращаться в дом, где тихо, только дрова потрескивают.       Иногда Кирилл просыпается сам — открывает глаза, смотрит на Иллуги мутным, сонным взглядом и улыбается.       — Привет, — шепчет он, и голос у него севший.       — Привет, — Иллуги бросает всё, садится рядом, гладит его по голове. — Ты как?       — Хорошо, — Кирилл трётся щекой о его ладонь. — Долго я спал?       И Иллуги говорит, сколько, и Кирилл неизменно отвечает:       — Много, — зевает, садится. — Есть хочу.       — Мёд будешь?       — Буду. Можно ещё чай, пожалуйста?       Иллуги идёт ставить самовар, режет хлеб, достаёт мёд. Кирилл сидит на печи, болтает ногами, и его крылья слабо мерцают, набирают свет.       — Ты сегодня гулять пойдёшь? — спрашивает Иллуги, разливая чай.       — Пойду, — Кирилл смотрит в окно. Там солнце — бледное, низкое, но есть. — Солнце же.       Кирилл ест — медленно, но с удовольствием. Потом они одеваются и выходят гулять. Снег скрипит под ногами, солнце висит низко, и тени от деревьев длинные-длинные.       — Иллуги, — говорит Кирилл, идя рядом и держа его под руку.       — М-м?       — А ты не жалеешь, что связался со мной? Зимой я почти всё время сплю. Тебе скучно, наверное.       — Не скучно, — Иллуги смотрит на заснеженный сад. — Я делом занят. Дрова рублю, в кладовой порядок навожу, с Николь болтаю.       — С Николь болтаешь? — Кирилл поднимает брови. — О чём?       — О тебе в основном, — усмехается Иллуги. — Она рассказывает, каким ты был раньше.       — М-м, мои великие дела… Эх, ностальгия.       — Перестань, я опять ничего не понимаю.       Они обходят сад, заглядывают в пруд — рыбки спят подо льдом, едва заметно светятся в глубине. Кирилл показывает пальцем на самую яркую, что-то шепчет, и она вспыхивает золотом, кружится во сне.       — Ты с ними разговариваешь? — спрашивает Иллуги.       — Они меня слышат, — Кирилл пожимает плечами. — Не так, как ты, но слышат.       — Что ты им сказал?       — Что скоро весна, — Кирилл прижимается к нему.       Иллуги обнимает его, чувствует, как под шубой бьётся сердце — ровно, спокойно.       — Пойдём в дом, — говорит он. — Скоро солнце сядет, и ты опять заснёшь.       — Засну, — соглашается Кирилл. — Но ты меня разбуди, когда ужин будет готов. Я хоть немного посижу с тобой.       — Разбужу, — обещает Иллуги.       Они возвращаются в дом, и Кирилл забирается на печь, кутается в шкуры, и его глаза уже закрываются.       — Иллуги, — шепчет он спросонья.       — М-м?       — Ты хороший. Самый хороший.       Иллуги садится рядом, гладит его по голове, и Кирилл засыпает — быстро, как будто свеча потухла. Крылья его гаснут, дыхание становится тихим, почти неслышным.       — Спи, — шепчет Иллуги. — Весна скоро.       Он идёт на кухню, ставит варить суп, чистит картошку, режет морковь. За окном темнеет. Иллуги работает один, напевает себе под нос ту самую мелодию, которую когда-то пела ему мать, и ему не скучно.       Снег валит крупными хлопьями. Скоро Рождество Христово.

30.03.26 — 03.04.26