Ярило

I.

      Весной Иллуги заболевает.       Редкий кашель быстро превращается в систематические приступы, потом приходит жар, и Иллуги валится с ног.       Кирилл, ещё не совсем оправившийся от долгого зимнего сна, в ужасе.       Иллуги навсегда запомнит этот перепуганный взгляд.       В какой-то момент в их доме оказывается Николь, и они оба укладывают его на печь и пытаются его лечить. Настои из трав и сушёных ягод, мёд, горчичники…       Кирилл, сидя на лавке у печи, заливается слезами, уперевшись локтями в коленки и вцепившись в свою чёлку. Иллуги сквозь лихорадку улавливает некоторые слова.       — Ну почему же, почему, почему? Что я каждый раз делаю не так…? Где я ошибаюсь…?       Николь пытается его утешить: гладит по плечам, иногда обнимает, бормочет что-то ласковое, и даже в голове у Иллуги отдаются её неслышные слова, хотя он не может понять, что именно она говорит.       — Ты ничего не делаешь не так, — ласково бормочет она. — Все люди болеют.       — Он много кашлял, — вдруг говорит Кирилл, и голос его глухой, чужой. — Я не придал этому особого значения. А потом… — он облизывает пересохшие губы. — На церемонии нашей… Он сплюнул на землю кусок своей плоти, весь в слизи и крови…       Николь замирает. Иллуги, сквозь жар, тоже у слышит — и притихает, боясь пропустить слово.       — А потом ещё, и ещё, и ещё, и ещё, и он начал задыхаться и умер, — Кирилл говорит ровно, будто читал по памяти. — Он не прожил даже двух часов первой брачной ночи… Я даже не знаю, мог ли я ему чем-нибудь помочь… Я тогда ещё молод был, не знал почти ничего… Лишь стоял у изголовья и смотрел, как он мучается…       Николь молчит. Иллуги хочет сказать что-то, но в горле першит, и он кашляет — громко, надрывно. Кирилл вздрагивает, подскакивает к нему.       — Тише, тише, — бормочет он, подавая воду. — Пей. Я здесь…       Он не договаривает, но Иллуги понимает. Понимает, почему Кирилл так боится кашля. Почему, когда таял снег, он смотрел на него с такой тревогой.       — Кирилл, — хрипит Иллуги, отпив воды. — Это не то. Я не… это не то.       — Откуда ты знаешь? — Кирилл смотрит на него красными глазами.       — Знаю, — Иллуги находит его руку, сжимает. — Я просто простыл. А то… то другое. Я не кашляю кровью. Видишь?       Конечно, Кирилл это видит. Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривая. Николь подходит и подаёт новую кружку с отваром.       — Пей, Иллуги, — велит она, — и ложись спать. Тебе, мой дорогой, я тоже сейчас что-нибудь сварю. Ты слишком взвинченный.       Иллуги пьёт отвар и очень скоро начинает засыпать. Кирилл сидит рядом, держит его за руку и не отпускает.

II.

      Через неделю Иллуги идёт на поправку. Кашель ещё остается, но уже не тот — сухой, редкий. Кирилл всё ещё вздрагивает при каждом приступе, но уже не плачет.       Ещё Кирилл много ластится.       Иллуги понимает: Кирилл пытается компенсировать недостаток внимание, поэтому он терпит и позволяет Кириллу обниматься и целоваться, когда он вздумает.       В конце концов, он любит своего супруга.

III.

      — Что хочешь сегодня?       — Можешь заплести как-нибудь?       — Попробую.       Иллуги сидит на лавке, Кирилл — у него в ногах. Иллуги вычесывает его длинные шикарные волосы гребнем, и это так затягивает. Волоски переливаются, струятся, спадают вниз, сыпятся меж зубьев гребня, и это так красиво.       Раньше Кирилл расчëсывался сам. Теперь, спустя год брака, он, видимо, решил, что Иллуги может быть удостоин этой привилегии.       Иллуги переплетает прядки между собой по обеим сторонам головы, соединяет всë вместе, завязывает снизу атласной лентой. Временами он путается и переделывает, но это происходит довольно часто и длится долго, и Кирилл, кажется, начинает дремать.       Крылья ловят солнечные лучи и разбрасывают яркие брызги во все стороны.       — Готово, кажется. Как тебе?       Кирилл потягивается и перекидывает получившуюся косу через плечу.       — Красиво. Спасибо.       — Не за что. Скоро научусь плести за пять минут.       — Учитывая, что в этот раз ты потратил всего двадцать, это уже огромный прогресс.       — Я не понимаю, о чëм ты.       — Дурачина.       Кирилл кусает его за нос. Иллуги щиплет его за бок. Вскоре это превращается в игривую потасовку. В какой-то момент Кирилл седлает его и трётся о него бёдрами. Иллуги стонет раздражённо, закрывая лицо руками.       — Мы делали это буквально прошлой ночью, ненасытное ты создание…       — А кто виноват, что мне нравится с тобой трахаться? — Кирилл хлопает длинными ресницами. — Ой, прости-и, заниматься любовью.       — Ты ужасен.       — Мне очень жаль.       — Тебе вообще не жаль. Слезь с меня, пожалуйста. Мне не нравится, когда ты придавливаешь меня к полу.       — Нет.       — Кирюш.       — Ну ладно. А мы тогда займёмся любовью?       — Господи, помилуй меня и прости… Займёмся. И как тебе не стыдно…       — Чего стыдится? Это естественно.       — Что на этот раз ты удумал?       — Ты снизу.       — Чëрт возьми…       Как жаль, что он не может отказать своему очаровательному супругу (Кирилл на него обидится).

IV.

      Плот неспешно плывёт по реке.       Иллуги вертит головой, смотрит на крутые берега, поросшие лесом, на склонившиеся деревья, на высокое небо. Редкие мягкие облачка быстро плывут по нему.       Кирилл лениво распластался на плоту, опустив руку в воду и порой поигрывая ею. Он выглядит так, будто спит, но на деле нет.       — Хорошо как, — говорит Иллуги.       — Угу… — Кирилл зевает. Хитрые полумесяцы его глаз скользят по обнажённому по пояс Иллуги. — Ты плавать умеешь?       — Не смей сталкивать меня в воду. Я тебя с собой утащу.       — …Ладно, не буду.       — Смотри, там дикие утки.       — Где? — Кирилл приподнимает на локтях.       По реке, недалеко от зарослей камышей действительно плыли две чёрные дикие утки. Кирилл протягивает руку и начинает издавать странные гортанные звуки. Утки крякают и плывут к ним.              Иллуги восхищённо наблюдает.       — Привет, — говорит уткам Кирилл. Утки крякают. — Иллу, ты тоже здоровайся. Это невежливо.       — Привет, — послушно говорит Иллуги. Одна из уток крякает. Кирилл вздыхает.       — Ты должен был поздороваться сразу. Мне теперь говорят, что я в супруги выбрал дурака.       — Серьёзно?       — Нет, конечно. Утки просто жалуются, что не знают, где бы им устроить гнездо… Ой, они уплывают… Пока!       — Пока, утки, — говорит Иллуги.       Уткам, кажется, без разницы.

V.

      Одним летом Кирилл приносит тесак — тот самый, который Иллуги купил на ярмарке, — и кладёт на стол.       — Пора, — говорит он, и голос у него спокойный, только крылья за спиной дрожат мелко-мелко.       — Не пора, — отвечает Иллуги. — Ещё не пора.       — А когда? — спрашивает Кирилл, и в его жёлтых глазах блестит что-то похожее на страх.       — Когда я буду готов, — качает головой Иллуги. — И ты будешь готов. Не сейчас.       Он убирает тесак в кладовую, за мешки с мукой. Кирилл дуется.       — Я хочу стать смертным.       — Дорогой, времени ещё полно.       — Мы прожили вместе четыре года.       — Да, время летит незаметно.       И они проживают ещё одно лето, и осень, и зиму.       — Кирилл, — говорит Иллуги однажды вечером, когда они сидят у печи. — Покажи свои крылья.       Кирилл слушается, расправляет их — переливающиеся, радужные, живые.       — Ты решил? — спрашивает Кирилл тихо.       — Решил, — Иллуги встаёт, идёт в кладовую, достаёт тесак, тяжёлый и холодный. Клинок тускло блестит в свете печи. — Как это делается?       Кирилл бледнеет — ещё больше обычного.       — Нужно отсечь у самого основания, — говорит он. — Там, где крылья крепятся к спине, у лопатки.       — Повернись-ка.       Кирилл поворачивается спиной. Крылья расправляются ещё шире, словно хотят набраться света напоследок. Иллуги замирает, разглядывая их. Тонкие, как паутина, переливающиеся всеми цветами, каких он не видел даже в радуге. У основания крылья утончаются.       — Руби прямо здесь, — Кирилл показывает пальцем место чуть выше лопаток. — Не бойся.       — …Давай ты ляжешь.       Иллуги вспоминает, как он рубил овец. Они лежали на земле, так что будет сподручнее, если Кирилл тоже будет лежать.       Они идут в спальню. Кирилл ложится на живот, зарываясь лицом в подушку набитую лепестками.       Иллуги берёт тесак обеими руками. Лезвие острое — он наточил его ещё зимой, хотя сам не знал, зачем.       — Если ты не готов, мы не будем это делать, — Иллуги бормочет, ласково проводя ладонью по его узкой спине.       Кирилл качает головой.       — Руби, — раздаётся глухо. — Я хочу стать смертным.       Иллуги вздыхает и приставляет лезвие к основанию крыла. Кирилл шипит, но не дëргается. Железо жжёт его, но он терпит.       Тесак входит в крыло как в масло — мягко, почти без сопротивления. Иллуги ожидал крови, но вместо неё из раны течёт свет — золотой, жидкий, как растопленный мёд. Кирилл дрожит. Крыло отделяется и падает на пол, продолжая мерцать, но уже слабее, как умирающая свеча.       Иллуги переводит дыхание, поднимает тесак для второго удара.       — Подожди, — хрипит Кирилл. — Дай… дай мне минуту.       Иллуги опускает тесак и целует его в затылок, шепчет:       — Тебе больно?       — Немного. Сейчас я с моральными силами соберусь… Руби второе.       Второе крыло отпадает так же легко, и на миг комната наполняется светом — ослепительным, белым. Потом всё гаснет.       Крылья лежат на полу, и их радужное сияние угасает, превращается в пепел, в сухие лепестки, в прах.       На спине Кирилла — два ожога, которые станут довольно уродливыми шрамами.       — Болит? — спрашивает Иллуги, прижимая его к себе.       — Немного, — шепчет Кирилл. — Но это не физическая боль.       Это утрата. Кирилл теряет все силы, саму свою сущность. Когда он отрывается от подушки, Иллуги видит не два солнца, а тёплые, орехового цвета человеческие глаза.       Глаза заплаканные. Иллуги вытирает его слëзы.       — Не плачь. Всë же хорошо.       Кирилл лишь что-то невнятное бормочет. Иллуги обнимает его покрепче.       — Это так странно, — Кирилл бормочет. — Раньше я понимал, о чëм поют птицы, а теперь я слышу лишь бессмысленное чириканье.       — Такова наша доля, — Иллуги печально улыбается.       — Вы совсем несовершенны, — Кмрилл качает головой, но улыбается и больше не жалуется. — Я хочу есть.       — Отлично, теперь я могу кормить тебя своей стряпней.       — Уверен, что ты готовишь вкусно.       — Сейчас оценишь мой грибной суп.       — С радостью.

VI.

      Кирилл выбрасывает лепестки, оставшиеся от его крыльев, и ветер разносит их по всей земле, и, говорят, на том месте, где они упали, выросли чудесные цветы — такие, каких никто никогда не видывал.       И жили они, поживали да добра наживали, и были они счастливы вместе, но это уже совсем другая история.      

03.04.26 — 04.04.26