Призраки завтра
30 марта 2026 г., 21:18
О чём вчера ещё мечтал,
Вдруг потеряло смысл и цену.
Наставшевс, Лубенников «Изнемог»
Сухой ветер хлещет по лицу, как наждак, неприятно царапая. Кожа на щеках горит, стянутая солью и пылью; кажется, ещё секунда — и она лопнет, покрываясь кровавыми бороздами. Лёгкие превратились в раскалённые угли. Каждый вдох — судорога, каждый выдох — хрип. В глазах густеет липкая темнота, а по позвоночнику градом катится пот, смешиваясь с грязью. Мышцы рук и ног, налитые свинцом, гудят, а кожа горит алой сыпью от запредельного перенапряжения. Тело вопит, требуя упасть и не двигаться, но Алик его не слушает. Собственное тело стало чужим, далёким механизмом. Сейчас во всём мире существует только Витя. Сто метров. Вечность. Витя лежит в расползающейся луже собственной крови, а с другого края горы, пригибаясь, к нему рвётся враг. Чтобы добить. Чтобы поставить точку. На кону не победа, не исход войны и даже не сотни тысяч жизней. Там, на камнях, догорает жизнь единственного человека, который не дал Алику окончательно загнуться в этом аду. Витя — тот, кто всегда слушал его дурацкие шутки. Тот, кто тащил его, раненого, на себе через километры грязи. Тот, кто делил последнюю корку хлеба и всегда был рядом, если Командир давал невыполнимое задание. Алик ускоряет бег, рванув так, будто в его жилах вспыхнула термитная смесь. Ноги, уже готовые отказать, вбиваются в каменистую почву с яростной силой. Плевать на неприятный коже ветер. Плевать на пыль, забивающую глаза. Только успеть. Только бы успеть быстрее врага… Оглушительный выстрел разорвал пространство. Звук ударил по барабанным перепонкам, вышибая из головы остатки здравого смысла. Весь мир на мгновение замер, превратившись в немую киноленту. Пуля вошла точно в широкую грудь Вити. Вспышка боли — и страшный, нечеловеческий крик друга, перешедший в захлёбывающийся плач. Враг вскинул ствол на Алика. Тот, не сбавляя скорости, рванул чеку гранаты прямо из-за пазухи, вкладывая в этот жест всю свою ненависть. Оружия не было — они просто присели отдохнуть в «безопасной» зоне, которую проверял другой отряд. Смертельная ошибка. Алик рухнул на колени рядом с другом. Его ладонь тяжело накрыла рану, пытаясь остановить кровь, но она толчками выходила сквозь пальцы, словно рассыпчатый песок — горячая, густая, беспощадная. Чужой мундир промок насквозь в считанные секунды. — Сука, нет! Витёк, слышь?! Смотри на меня! — Алик вцепился в его плечи, тряся так, что голова Вити безвольно моталась из стороны в сторону. — Не смей спать! Я донесу тебя, слышишь? Вставай, твою мать! Но на окровавленном лице больше не дрогнул ни один мускул. Стекленеющий взгляд замер, и веки медленно, тяжело опустились. — Нет, нет, нет… — Алик зашёлся в хриплом крике, срывая голос. Он вцепился пальцами в тёмно-зелёную ткань рубашки друга, комкая её, пытаясь передать ему хоть искру своей жизни. — Просыпайся, лентяй! Ты обещал! Слышишь, ты обещал мне, что вернёмся?! — крик перешёл в задушенный вой. Слёзы, жгучие и позорные, наконец прорвались, оставляя дорожки на пыльных щеках. Алик с яростью ударил кулаком в землю, разбивая костяшки в кровь. Но эта боль была ничем по сравнению с той дырой, что только что выгорела у него в груди. Вдруг прямо под ухом послышалось неестественно ровное щебетание птиц, которым неоткуда здесь взяться. Кажется, ничего живого, кроме солдат, здесь не обитало. Алик резко распахивает глаза и рывком принимает положение сидя. Судорожно хватая ртом воздух, словно он только что пробежал стокилометровку, мужчина оглядывается по сторонам, будто параноик, ожидая, как всегда, увидеть перед собой Витю. Живого, здорового, с обеспокоенным выражением лица. Но его нет. Ни Вити, ни даже его запаха, и вообще ничего, связанного с ним, кроме беспокойного сна. Спина неприятно липкая, а простынь под ней скомкана. Алик уже привык просыпаться таким образом, но раньше хотя бы спасал друг, а теперь совершенно ничего не помогает. Волков бросает сонный взгляд на прикроватную деревянную тумбу, где лежит телефон «головастик», из которого сочится неприятный, режущий уши звук: ненавистное пение птиц из сна. Алик тут же спешит отключить мелодию, принимая звонок от неизвестного номера. — Александр Волков? — незнакомый ровный голос мужчины раздаётся с другого конца провода. — Я, — коротко отвечает Алик, ещё не успевший влиться в реальность. Остатки сна до сих пор пляшут на задворках размытого, после беспокойной ночи, сознания. — У нас в базе написано, что вы и мать являетесь единственными людьми, кто с ним взаимодействует. До его матери мы дозвониться не можем, — всё таким же ровным тоном, разъясняет мужчина, но Волков не слышит. Точнее, он пытается, но слова ускользают из понимания, отказываясь строиться в единое предложение. — Виталий Вольский сегодня вечером освобождается от отбывания наказания. Сможете его встретить? Алик далеко не сразу понимает, что от него хотят. Он проводит рукой по сонному лицу, пытаясь этим жестом убрать остатки дрёмы. Ему так и не удаётся полностью вникнуть в разговор: сотрудник милиции из-за того, что Волков слишком затянул с молчанием, второпях сбросил трубку.***
Холодный ветер обдувает уставшее лицо, болезненно бодря и не давая провалиться в тягучее забытье. Мужчина, тяжело облокотившись на сиденье своего мотоцикла, чувствует, как кровь гудит в висках. Вечерний холод пробирает до костей, но именно он удерживает его в реальности, не позволяя соскользнуть в сон прямо здесь, у забора с колючей проволокой. Этой ночью Волков спал едва ли не пару часов, выбрав между отдыхом и работой второе, а когда получилось уснуть, то его настиг кошмар. И теперь Алик расплачивается за это: веки наливаются тяжёлой усталостью, а мысли путаются, смешиваясь в один комок, ограничивая доступ к рациональному мышлению. Алик бросает мутный взгляд на железную дверь с металлической решёткой, за которой застыла тюрьма. Друг должен откинуться с минуты на минуту, и эта мысль, разливаясь теплом в груди, является единственным, что заставляет мужчину раз за разом встряхивать головой, прогоняя навязчивую дремоту. Где-то вдалеке шуршит пожелтевшая крона деревьев, раздуваемая лёгким ветерком. Размеренный звук трущихся об асфальт шин проезжающих автомобилей расслабляет и успокаивает, клоня в сон ещё сильнее. Алик нервно затягивается очередной сигаретой, выдыхая едкие клубы табачного дыма в небо, затянувшееся свинцовыми тучами. Он знал, что друг откидывается только поздним вечером, но это не помешало ему стоять тут с самого обеда, докуривая вторую пачку сигарет. Слишком много лет они не виделись, и слишком он хотел повидаться с ним, не смог оставаться дома без дела до самого вечера. Вот и решил караулить у входа всё это время, не обращая внимания на усталость и собачий холод. Из мыслей мужчину вырывает особенно сильный порыв ветра, тут же проникший под одежду и охладивший кожу. Воздух заставил стаю колющихся мурашек пробежать по спине. Это, в свою очередь, вынудило прийти в себя и в реальность. Вдруг слышится долгожданный звук открывающейся двери. Из темноты дверного проёма показывается до боли знакомое лицо друга. Знакомое до каждой морщинки, до каждого волоска на бровях, до каждого слова, сорвавшегося с губ. На его мускулистой груди красуется всё та же тёмно-синяя майка. Именно в ней Алик видел Витю в последний раз. Поверх широких плеч накинута старая рубаха, а на ногах — широкие штаны, зафиксированные на поясе армейским ремнём, и потёртая обувь. Это всё такое родное осталось в памяти Алика чётким отпечатком, и все эти годы он помнил о каждой детали в одежде друга. Алик выкидывает окурок на грязный асфальт и вдруг мысленно вновь оказывается в 1993 году, рядом с мужиками-афганцами и витающим в воздухе басистым смехом. Все эти воспоминания настолько старые, что ему кажется, будто этого всего никогда и не было, и это лишь игра повреждённого разума. Но нет. Дети в спортзале, которых он тренирует уже несколько лет, напоминают об их погибших отцах, а стоящий сейчас в паре метров от него Витя указывает на доброе прошлое. Их взгляды вдруг пересекаются, и Алик замечает, что в глазах напротив больше нет былой наивности, лишь смиренное понимание. Словно перед ним стоит не бойкий парниша, из которого жизнь била ключом, а человек, полностью разобравшийся в ней и повидавший все «прелести» бытия во всех их проявлениях. Такую глубину осознания можно встретить лишь в глазах старика, прожившего целую вечность и повидавшего слишком много дерьма. Их взгляды говорят намного больше, чем несказанные слова. Теперь перед ним стоит совершенно незнакомый мужчина с проглядывающимися в редких участках тёмных волос седыми прядями. А в этих некогда светлых глазах, извечно непонимающих и задорных, сейчас остаётся лишь суровый холод. Он постарел. Не сильно, едва заметно, но постарел. На лице Вити вдруг засияла такая лучистая и искренняя улыбка, как та, которая озаряла несколько лет назад, будто ничего и не менялось. На лбу и у носа выступили еле заметные морщинки. Со стороны, наверное, никто бы даже и не заметил, но зоркий и внимательный Алик такого упустить не мог. Уж слишком много времени они провели бок о бок, и лица друг друга въелись в голову настолько, что сейчас не заметить таких очевидных изменений было просто невозможно. Оба молча стоят друг напротив друга, глядя в глаза и не решаясь и слова проронить первым. И оба словно не верили в реальность происходящего. Неужели спустя столько лет они вновь смотрят друг на друга? Живые и здоровые. Это точно не сон и не вымысел? Вдруг, словно прочитав мысли Алика, Витя первым сократил расстояние между ними и обнял старого друга. — Командир, — слышится хрипло под ухом. «Командир», — зачем-то вновь прокрутил Алик у себя в голове и, сам того не замечая, уголки его губ поползли вверх, растягиваясь в тёплой улыбке. Волков прижал Витю за плечи ближе. Как ему этого не хватало! В последний раз он слышал это прозвище от Васи, но оно звучало как-то неестественно, криво, со скрытой злобой в голосе. А тут совершенно искренне, по-доброму, по-родному… Витя всегда, при любых обстоятельствах называл его так, вкладывая и показывая своё уважение и собачью преданность Волкову. Алик тосковал по этому незамысловатому прозвищу. — Я скучал, — продолжает Витя полушёпотом. Алик улавливает в чужом голосе дрожащие нотки волнения и хорошо сдерживаемые слёзы, но не подаёт виду. Витя, от переполняющих в груди чувств, которые он все эти годы тщательно скрывал и зарывал глубоко в себе, ни с кем не делясь, готов был разреветься прямо здесь. И сейчас, просто увидев это бледное лицо с лысой головой, он поплыл, как восьмиклассница, увидевшая своего парня спустя годы разлуки. Слишком многое Витя в данный момент испытывает и хочет сказать, но не может и слова произнести, ведь губы предательски дрожат, а в уголках глаз начинают скапливаться противные слёзы. Но он держится, прикладывая уйму сил для того, чтобы не рыдать. Прижимается ближе к Волкову и цепляется руками за его кожаную куртку, словно пытаясь убедиться, что тот реален и правда рядом. — Ну, всё-всё, — первым отстраняется Алик, постукивая рукой по чужому плечу. — А то я сейчас растаю, — шутливо произносит мужчина и улыбается, пряча за безобидным смешком огромную кучу невысказанных слов, ведь он привык держать лицо и не показывать многое, что на самом деле чувствует. Алик перекидывает ногу через мотоцикл, до этого стоящий за его спиной, и убирает средство передвижения с подножки. Поворачивает голову на Витю и кивает подбородком, приглашая: — Запрыгивай. Витя вдруг замялся, пару секунд стоял молча, обдумывая что-то понятное лишь ему, но всё же сел позади мужчины, обвив руками чужую талию, чтобы не выпасть на поворотах. Алик — любитель погонять на резких отклонениях дороги. По крайней мере, так было раньше. И не стоит себя переоценивать, думая, что возможно без рук удержаться на мотоцикле, если за рулём именно Алик. Витя один раз так уже попробовал повыпендриваться и по итогу: чуть не оказался мордой на асфальте, если бы не вовремя ухвативший его Волков. — А чё, куда мы? — подаёт голос Виталик, когда Командир заводит мотор и готовится тронуться с места. Алик оборачивается на пассажира и косит взгляд на него, как на идиота. — А чё, у тебя вариантов много? У тебя квартиры-то сейчас нет. Нет, ну если ты, конечно, хочешь, я могу тебя и на мусорке оставить, — отшучивается Волков и пересекает забор, перемотанный электрическими проводами, выезжая на центральную дорогу. — Ко мне поедем, там первое время перекантуешься, потом уже сам разберёшься, чё делать, — разъясняет мужчина, прибавляя газ.***
Квартира Волкова за эти годы практически не изменилась. Всё те же, в некоторых местах отходящие обои. Посреди комнаты валяется матрас с помятой простынёй. Одеяло, сваленное кучей, отброшено на тёмный линолеум. Рядом с матрасом располагаются несколько шкафов с книгами и какими-то странными прямоугольными коробочками с неизвестными цифрами. — А это что? — нарушает повисшую тишину гость и берёт с полки одну из разноцветных коробок. Алик отвечает не сразу, копошась на кухне. Выглядывает из дверного проёма, чтобы понять, о чём конкретно спрашивает Витя. — Это кассеты. Не мои, Санчо подогнал. На них музыку слушаю. Витя многозначительно вскидывает брови, поджимает губы и кивает, делая вид, что понял. Вертит кассету в руках, пытаясь разобраться и понять, что она вообще из себя представляет. Алик с улыбкой наблюдает за недоумевающим другом, который совсем не понимает, как работает устройство у него в руках. Но Витя, несмотря на свою неосведомлённость, не просит помощи у Алика, а пытается разобраться сам, что выходит крайне скверно. Тычет на разные кнопки, рассматривает цифры и трясёт коробку. Спустя пару минут Алик, вдоволь насладившись постановкой басни «Обезьяна и очки», всё же сдаётся и подходит к товарищу. Не забирая кассету из чужих рук, он нажимает на кнопку, открывая кассетоприёмник. Вставляет плёнку в широкое отверстие на передней панели, и по комнате разливается музыка, заполняя тишину. — Пиздец. Как будто не на шесть лет из жизни выпал, а на век. Чё у вас ещё нового появилось? — Да ничего особенного вроде, — просто пожимает плечами и вновь удаляется на кухню хозяин квартиры. Витя не спешит идти за ним, а продолжает рассматривать комнату, в которой раньше проводил больше времени, чем в своей квартире. Поныне мужчина с трудом пытается вспомнить, как комната выглядела раньше. Сейчас обстановка кажется чуждой, чужой и незнакомой. Витя вновь пробегается взглядом по полкам и замечает на одной из них несколько блестящих кубков да позолоченные и серебряные медали. Этого точно раньше не было. Он окончательно приходит в удивление, когда рядом в рамочке находит красующуюся фотографию, в центре которой стоит Алик, окружённый детьми в спортивной форме. У всех на снимке — счастливые лица с разгорячёнными щеками, всклоченными волосами и с такой искренней и широкой улыбкой, какую можно увидеть только у детей, и то далеко не всех. На шеях у них красуются медали, а сам тренер держит в руках кубок с гордой цифрой «I» на позолоченном боку. — Детей тренируешь? — чуть громче говорит Витя и кивает в сторону фотографий. Алик шуршит на кухне, включает газ и, поставив на него чайник с водой, поднимает голову, не сразу осознав, о чём говорит гость. Видимо, заметил шкаф с наградами. — Мгм. Спортсменов выращиваю. Вот на днях в Москву их повезу на соревнования. — Ого. — Витя коротко вскидывает брови и наконец-то проходит на кухню, садясь на табурет возле стола. — Ты один, что ли, живёшь? — гость делает такой вывод, исходя из неубранной квартиры. Была бы девушка — был бы порядок. Да и холодильник бы не пустовал. Какая любящая женщина позволит своему мужчине голодать? Вон Алик на вид несколько килограммов сбросил. — Нет, блять. Я и моё одиночество тут живёт, — как-то криво усмехается Волков. Потом понял, что Витя, скорее всего, намекает на бардак. — Ну уж извини: поздно узнал о том, что ты раньше откидываешься. Так бы, конечно, вылизал бы всё до блеска к твоему приходу. — язвит Алик, выключая плиту и разливая кипяток по кружкам. Витя, уже отвыкший от ироничных высказываний Алика и его своеобразных шуток, слабо приподнял кончики губ в неуверенной улыбке. — Да меня по УДО выпустили, да и закон какой-то новый вышел. Вот мне срок-то и скостили, — цедит Витя, делая глоток горячего чая из поставленной перед ним кружки. На слова гостя Волков лишь многозначительно хмыкает, вскидывая брови: — Ну, ясно, — сухо и безразлично. Хозяин квартиры присаживается на табуретку напротив: — Как планируешь дальше двигаться? — больше ради приличия, чем ради истинного интереса, спрашивает Алик, прекрасно зная ответ на свой вопрос. Витя наверняка даже не задумывается о дальнейших планах. Он привык делать всё спонтанно и жить одним днём: привык подстраиваться под Командира, который его всегда подталкивал, направлял и вытаскивал из дерьма. — Не знаю, — пожимает плечами гость и делает новый глоток: — По тебе сориентируюсь, Командир. Помогать хочу. Алик поднимает на друга глаза, впиваясь в него задумчивым взглядом: — Я с прошлой жизнью закончил, — предупреждает, делая паузу и тем самым давая другу осмыслить свои слова. — Если действительно помочь хочешь, давай ко мне в тренера. Я смотрю, ты в тюрьме время зря не терял, подкачался. — кивает в сторону Вити, заметив его выглядывающие из-под одежды мышцы. — Я понял, Командир. Тренером, так тренером, — на автомате выпаливает мужчина, делая последний глоток тёплого напитка. — Завтра знакомиться тогда пойдём, — коротко бросает Алик, также опустошая кружку.***
Алик перебирает очередные газеты: вычитывает нужную информацию и рассматривает объявления и новости спорта. Но раствориться в работе у него так и не выходит. На затылке чувствуется чужой, горячий и, кажется, почти немигающий взгляд: Витёк. Притворяется, что спит, а на деле не может сомкнуть глаз, как и Алик. У обоих на душе скребут кошки. Обоих глубоко внутри что-то гложет и волнует. Оба чувствуют на каком-то подсознательном уровне странное напряжение между собой. Слишком многое не обговорено и не высказано, но оба сохраняют молчание, не решаясь разрушить повисшую тишину. Да и зачем? Разве что-то изменится? И нет, это далеко не приятное дружеское молчание. В воздухе витает липкое напряжение. Столько лет они не виделись, столько времени прошло! А они так и перебросились лишь парой фраз за вечер, не затронув действительно важные темы. Оба хотят высказаться, задать волнующий обоих вопрос. Но молчат, как малые дети, не поделившие машинку в песочнице. Спустя пару долгих минут, ощущающихся для Алика как несколько часов, он всё же не выдерживает и оборачивается, кидая на Витю быстрый, будто бы случайный взгляд. На что тот тут же закрывает веки и делает вид сонного и зевающего человека. В груди Алика стелится такая неестественная пустота, что становится страшно. Он так долго ждал этой встречи, а теперь они сидят молча, словно незнакомцы. Но ведь это не так? Они не товарищи и даже не друзья. Братья? Ну, тогда Алик может пойти прямиком в ад под плети чертей, раз допускает в сторону брата такие извращённые мысли.
