Отголоски прошлого

      Ночь, проведённая в чужой квартире, кажется Вите божьей благодатью. Всегда легче разложить душу на куски и препарировать её мыслями, когда вокруг тихо; и в квартире Алика, впервые за долгие годы, ему наконец-то предоставляется такая возможность.       Тюрьма — далеко не шумное место, но соседи, шныряющие из одного конца тесной камеры в другой, ни на грамм не прибавляли собранности.       Схема всегда была проста: лечь, закрыть глаза, уснуть. Никак иначе. Без чувств, что выжигали сознание, без мыслей, которые, подобно червям, в любом случае лезли в голову и мерзко принимались ползать по полочкам, тревожа чистоту и создавая бардак.       Но весь план шёл под откос, как только верхнее веко соприкасалось с нижним. В голове, сквозь перемешанные в безобразную массу мысли, пробирался до боли знакомый образ: голубые глаза, ровная походка с военной выправкой, лысая голова, бликующая на солнце, и не покидающая губы насмешливая ухмылка, за которой зачастую скрывалось что-то намного большее. Переживания, страх, угрозы — всё это Алик умел запечатать в праздную упаковку в виде улыбки. Люди, не знакомые с ним близко, никогда не могли разобрать его истинных намерений. От того с Аликом никто не желал вступать в перепалки.       Сейчас же этот призрак прошлого находится с Витей в одном пространстве, не давая забыть о себе ни на минуту.       Волков поднимается с пола, на котором практически неподвижно просидел на протяжении всей ночи. Сводит лопатки вместе и щурит глаза от неприятного хруста затёкших позвонков. Ворочает шеей, разминая и разгоняя кровь по телу, сгибается и разгибается, давая мышцам разогреться и прийти в себя после бессонной ночи.       Алик за ночь так и не смог заснуть: боролся с сильным желанием лечь в кровать, провалившись в блаженное бессознательное, и с желанием лишний раз не тревожить Витька своими громкими пробуждениями от кошмаров.       Сила воли у Волкова выработалась ещё в Афгане. Там, хочешь не хочешь, а внутренний железный стержень, крушащий всё святое и срывающий башку напрочь, возведёшь. Так что очередную ночь он решил посвятить перебиранию бессмысленных газет, суть которых успел понять ещё за первое прочтение. А когда надоело, просто пялил на спящего Витька, параллельно бродя у себя в мыслях, которые, на его большое удивление, сегодня были чисты, а не перемешаны в один слипшийся комок. Старый друг, мирно спящий на диване в паре метров от Алика, успокаивал лучше любого психотропного препарата.       Не спать несколько дней подряд — уже вошло в привычку, что ни на секунду не желала оставить его в покое и жила с ним бок о бок на протяжении долгих лет.       Насколько бы сильно мягкая постель и отдых ни манили уставшего Волкова, на задворках сознания он понимал, что за этой многообещающей, красочной оболочкой сладкого сна скрываются отвратительные кошмары.       Если раньше это были сны про войну, про ни в чём не повинных детей, не успевших согрешить, которые оказались разорванными на куски по полю, а их кишки собирали товарищи, чтобы было хоть что-то захоронить, то теперь в голове всё намного хуже. Совестнее.       Лица бывших друзей-афганцев, которые оставили свои семьи без кормильцев и защиты, не прекращают навещать во снах Алика, по вине которого теперь их нет в живых. Он не искупит свою вину, даже за тысячелетия под раскалёнными плетями по голой спине. Вернее, может, по меркам Ада он и замолит свои грехи, но сам себя он винить никогда уже не перестанет. Как бы ни пытался отпустить, забыть, начать жить дальше, изуродованные лица друзей приходят во снах и кричат, что Алик во всём виноват, что это из-за него маленькие дети остались без отцов, что Алику стоило бы умереть самому. Он и сам с ними согласен, но вынужден жить и мучиться совестью, изводя самого себя до мешков под глазами и бледной кожи. Наверное, он и сам теперь не сильно отличается от трупов.       Иногда сны повторяются. Зачастую между этими снами, мигает один самый жуткий сон, заевшей киноплёнкой.       Афган. Враг. Выстрел. И безжизненное тело Вити на грязной земле.       «Нет, нет, нет. К чертям этот отдых», — проносится в его голове каждый раз, когда он вспоминает свои сны. Он настолько их выучил, до малейшей детали, что, кажется, может переносить увиденное на бумагу, но ему хотелось бы просто забыть и никогда больше не видеть этих тревожных картин.       Алику страшно даже представить, что он может потерять своего единственного, близкого друга, который у него остался. Может, Волков сможет уберечь жизнь хотя бы одного солдата?       Поэтому Алик намеренно избегает встреч со сном, постоянно уходя с головой в работу. Когда спустя пару бессонных ночей подряд его всё же начинает рубить и клонить в сон, он отрубается всего на пару жалких часов и просыпается от собственных же криков.       Сегодня он не спал не только из-за нежелания сталкиваться с кошмаром. Он хотел дать выспаться Вите. Что бы тот не подскакивал вместе с Аликом посреди ночи от его громкого, частого дыхания и неконтролируемого крика.       Наверняка за все эти годы Витя нормально не сомкнул глаз. Так что Волков благородно решил дать ему выспаться хотя бы этой ночью.       Только после лёгкой разминки Алик наконец-то подходит к спящему и наклоняется над самым его ухом, набирая в лёгкие побольше воздуха:       — Подъём! — Алик громко нарушает утреннюю тишину, пытаясь подстроить свой тон голоса под тон, подобный тюремному надзирателю. Всё же, сколько он там успел отсидеть, столько же и помнит, как их неприятно будили по утрам. Видимо, хозяин квартиры, решил, что и Вите этого забыть не даст.       Крик пробуждает Вольского сразу. Мозг ещё не проснулся, а вот тело уже начало выполнять заученный и отточенный годами регламент: встать, одеться, заправить постель, осмотреть сотрудника колонии.       Действо стопорится ещё на первом пункте: мужчина не находит знакомой койки, а замечает лишь диван и плед, которым был укрыт всю ночь. В голове тут же идёт разлом. Что-то не так.       Витя оглядывается, вспомнив, наконец, где он находится. На глаза попадается знакомый счастливый оскал. Время идёт, а Волков не меняется ни на йоту. Он, как и раньше любил подкалывать, так и теперь это дело не забрасывает.       Алик, вдоволь удовлетворённый своей проделкой, растягивает губы в ехидной самодовольной ухмылке, показывая ряд белоснежных зубов. Столько лет прошло, а Витек всё так же ведётся на его провокации. Хоть что-то в этом мире неизменно.       — Алик, блять! — зло растекается под кожей Вити, как и извечный страх. Страх за свою жизнь и честь.       Тюрьма — место далеко не сказочное: убить могли и во сне, абсолютно не заботясь о том, насколько продлят срок. Витя за время отсидки приобрёл привычку хранить под подушкой заточку. Но, находясь у Алика дома, он решил этим пренебречь. И теперь был напуган от того, что не смог бы защитить себя, окажись рядом не друг.       Майка прилипает к спине, зрачки, будто зайцы в заснеженном лесу, скачут из стороны в сторону, руки сковывает тремор. Лишь через некоторое время мозг отключает аварийную систему и даёт вздохнуть спокойно. Он дома. Он рядом с Командиром. Он в ловушке своих чувств.       — Я вижу, тебя в тюрьме лучше, чем в армии, надрессировали. Хорошая реакция, — продолжает Волков, насмехаясь над чужим состоянием.       От внимательных глаз Командира не смогла ускользнуть не единая деталь в чужом поведении. Он подмечает, что в тюрьме Витю действительно помотало не хило, раз настолько враждебно реагирует на обычный подъёб. Раньше они бы оба поржали. Но тюрьма сделала своё дело и многое изменила в друге. От базовых, неважных, совсем незаметных вещей до чего-то большего, и хоть Витя ещё не успел показать себя в полной красе после стольких лет разлуки, но Алик-то понимает, что прежнего в друге осталось крайне мало. Всё прошло через серую дымку колонии, оставив свой след на Вольском.       — Всё, не кипятись. Пошли, пожрём чё-нить. Потом к детскому саду моему поедем знакомиться, — в знак примирения переводит тему, кидая взгляд на наручные часы. — Они через час к залу подползут.       Витя поднимает забитый взгляд и видит вновь безобидную улыбку друга, вновь родной голос и никакой колючей проволоки за окном.       Волков удаляется на кухню. Чиркает спичкой об стенку картонного коробка. Конфорка советской плиты тут же заполняется огнём, и Алик спешит поставить на неё чайник с водой. Тушит спичку и выбрасывает в мусорный пакет, висящий на ручке выдвижного ящичка. Пока вода в чайнике нагревается, мужчина проверяет холодильник на наличие остатков еды. Находит чуть больше половины «докторской» колбасы, небольшой кусок сыра и сливочное масло. Выкладывает это всё на стол и принимается резать хлеб.       Вольский, оставшись один, протирает руками лицо, стараясь собрать себя по кускам. Вдох-выдох. Утро просачивается сквозь выцветшие занавески, и сердце. Почему-то неимоверно тянет к окну. Там, сквозь грязное стекло, в ряды выстраиваются панельки, которые мягко окутывает утренний свет. По дворам ползёт дымка, а из подъездов — те, кому на работу к девяти.       Мужчина руками оглаживает побеленный подоконник, собирая отсохшее дерево.       Подкрасить бы.       Предложение «пожрать» отзывается приятной судорогой в животе, и Витя не может противостоять: он, через время, выходит следом за хозяином квартиры, усаживаясь на табуретку. Алик на кухне выглядит как заботливая жёнушка: суетится, шаркает ногами, громко гремит посудой. Смотреть бы и смотреть.       Витя тянется к колбасе, смакуя вкус: в тюрьме что-то такое было деликатесом, но выбирать не приходилось. Да и едва ли было из чего: перловка во всех вариациях и макароны к выбору не располагали вовсе.       Алик бросает взгляд на друга, и уголки губ тут же начинают расползаться в ухмылке от придуманной шутки, адресованной Вите.       — Извини, конечно, но у меня нет этого волшебного ингредиента, который вам в харчи подбрасывали. Так что довольствуемся малым. — Алик замечает недоумевающий спросонья чужой взгляд, что смешит лучше любых шуток, и спешит разъяснить свой ход мыслей: — Ну, явно не на харчах казённых же ты так раскабанел, — делает акцент на чужом широком, хорошо сложенном теле, которое под тонкой тканью майки очень сложно не заметить. — Ну… — выжидающе, как будто даже с искренним интересом, кивает подбородком в немом вопросе. — Рассказывай, чем вас пичкали, — всё никак не унимается Алик, воодушевлённый новым объектом для шуток. Шуток не с целью задеть или обидеть, а с целью посмеяться и разрядить обстановку. Говна-то в жизнях обоих и так предостаточно.       — Да ничем толковым, Командир, — как-то вяло отбрёхивается гость, продолжая любоваться то ли куском «докторской», то ли хозяином жилплощади, — Турники во дворе зато хорошие были. Вот там и зависал, — последний слог выходит с запинкой: каламбур явно удался. — Поведай лучше про детей, — как бы невзначай интересуется младший. Работать с малолетками ему не приходилось, да и едва ли хотелось. Это Алику всегда люди подвластны. Это он способен одним взглядом докопаться до глубины души и выискать то, что нужно конкретно ему. Он, и только он может подобрать такие слова, что даже Витя с замиранием сердца вникал в суть. А может, дело было и не в словах, а в говорящем их?       Вольский не любил детей, но ради сытого завтра и немного ради Волкова готов был попробовать.       Алик накрывает ладонью потёртую рукоять ножа, и под его весом тупое лезвие неохотно, с глухим хрустом начинает вгрызаться в податливую плоть буханки. Он давит сильнее, чем того требует обычная нарезка хлеба, — плечо едва заметно напрягается под тонкой тканью майки. Сталь не режет, а скорее раздвигает волокна, оставляя после себя рваный след. Нож туп уже давно, и хоть Алик мужик рукастый и времени в распоряжении — хоть залейся, а до бруска всё руки не доходят. Закончив с последним ломтем, Алик отстраняется и поднимает на Витю взгляд, но отвечать на вопрос не спешит, думая, что сказать.       — Детвора как детвора, Витёк. От тебя ничем не отличаются, разве что не сидели. Вы сойдётесь, — прыскает Алик очередной шуткой и поворачивается к Вольскому спиной для того чтобы отключить газ.       Разливает заварку по кружкам и добавляет в чашку для Вити ложку сахара, помня о его предпочтениях. Сколько бы лет они ни не общались, а разбуди его хоть ночью: он назовёт всё, что Витя любит, а что терпеть не может. Оба, кажется, знают друг друга до очевидности хорошо. Могут лишь по одному взгляду понять, кто что чувствует. К примеру, когда Витя что-то пытается утаить, взгляд его, как бы он ни пытался его удерживать, растерянно бегал. Когда что-то тревожило, он был потерянным, с тенью холода. Когда всё хорошо, взгляд был ровным, чистым, словно в глаза его вставили два изумруда.       У Вити и без того всё было написано на лице, и врать он не умел, особенно Алику, который его сразу раскрывал и смотрел, словно сквозь, ведь внешняя наигранная оболочка его никогда не волновала. Алик всегда добирался до истины, до того искреннего прозрачного комка внутри человека, который называют душой.       Сам же Алик всегда был непроницаем и отстранён, скрывая за ровным выражением лица своих тараканов, о которых остальным знать было не зачем. И он искренне не понимал, как Витя всё равно из раза в раз умудрялся угадывать настоящие чувства Командира и находить подходящие слова, зная, что Алика может успокоить, а что разозлить ещё больше.       Поэтому Витя был единственным человеком, перед которым Алик оголял душу и показывал истинные переживания, не видя смысла скрывать их от друга. Многое они прошли и видели друг друга в таком беспомощном состоянии, что надевать маски наедине не было нужды.       В голове вдруг, словно в подтверждение этих рассуждений, вспыхивает размытое временем и алкоголем, пригубленным в тот вечер в больших количествах, воспоминание.

***

      1991 год.

26 июня.

      СССР медленно агонизирует, приближая народ к бездне неизвестности. И пока те, кто хочет лёгких денег, пользуются шатким положением страны, издеваются над ней самыми извращёнными способами; страна превращается в хаос, сеющий разруху и не предвещающий ничего хорошего.       Вместо СССР возводится новая, жестокая империя. Тот, кто вчера был никем, сегодня выходит на свет, показывая истинное лицо. Мелкие шайки из восьмидесятых, промышлявшие карманными кражами и нелепыми запугиваниями по «понятиям», мутировали в организованные группировки. Взрослые мужики, несостоявшиеся спортсмены и вчерашние работяги сбиваются в стаи, нацеливаясь на крупные производства и «цеховиков». В ход идёт всё: слежка, шантаж, копание в грязном белье семей. Людей ломают страхом, заставляют платить за призрачное спокойствие. Так зарождается институт «крышевания», превративший страх в чистую, тяжёлую монету.       Бандитов развелось настолько много, что милиция просто захлебывалась в заявлениях и с позором топилась в многочисленных жалобах. Тех, кого не удалось купить, запугали до смерти. Надежда на закон испарилась вместе с советскими флагами. Теперь каждый отвечает за свою шкуру самостоятельно и адаптируется под новые условия так, как может.       Тула — маленький городок, где Алик родился и вырос — не стала исключением. Город накрыло душным одеялом террора. Выйти на улицу в одиночку и без заточки в кармане считалось самоубийством. Страх пропитал каждую подворотню, каждый подъезд, каждую квартиру. Никто не знал, из какой тени прилетит кастет в голову.       С приходом сумерек Тула и вовсе вымирает: люди баррикадируются на все засовы и молятся, лишь бы сегодня в их дверь не постучали мужики в тяжёлых кожаных куртках.       Алик не из тех, кто выберет пассивную сторону. Хоть у него и нет своей семьи, но есть сестра, которая уже выстроила гнёздышко. Стоит идти на чужую, неправильную с точки зрения морали сторону, хотя бы ради защиты этих людей.       Он объединился с сослуживцами, бывшими афганцами, выбрав самую безобидную позицию: без грабежей и угроз. Афганцы просто крышуют рынок и чинят машины, перебирая запчасти на зарубежные и перепродавая. Рынок выбрали не просто так: на нём работает сестра Алика, и он хочет, чтобы она была в безопасности и под его личным присмотром. Если бы не они, рынок перехватили бы люди Зураба — нерусские, абсолютно не имеющие принципов. Ударить женщину? Похитить детей? Взять плату вдвое больше, чем договаривались? — это всё про них.       Старый ангар, который по-хорошему, давно должны были признать аварийным и снести, стал для афганцев вторым домом. Пристанищем и отдушиной, где они стали проводить времени больше, чем со своими семьями, мирно выпивая или занимаясь починкой машин.       Афганцы дали ангару второй шанс: подлатали потолок, притарабанили пару диванчиков, столов и прочей домашней дребедени для поддержания уюта. Даже приставку купили, чтобы не скучно было на досуге.       Однажды, когда Алик сидел в своём кабинете и играл в видеоигры, ему позвонил человек с рынка, сообщая о том, что их грабят. Волков тут же сорвался и приехал. Обносили палатку сестры.       Мужик нерусской внешности, абсолютно неизвестный Алику на лицо, видимо, новичок, нагло засовывал в огромный мешок дорогую ткань и украшения, пока Надежда стояла в испуге и кричала, звала на помощь.       — Ты ничё не перепутал? — властно подал голос Алик, вскидывая облупленную биту на плечо.       Мужик, стоя к нему боком, полностью проигнорировал Афганца, продолжая свой беспредел.       — По хорошему не хотим, значит, да? — со скрытой угрозой в голосе продолжил Волков, натягивая на лицо улыбку, больше похожую на оскал.       Не дождавшись ответа, удар деревянной битой приходится по чужой коленной чашечке, заставив упасть на землю и громко выругаться матом. Алик бы поступил куда более лояльнее в другой ситуации, но сейчас покушались на его собственность и сестру, что его очень злило и подогревало интерес к тому, чтобы спустить паренька на землю или под неё.       — Сука! Ты чё творишь, чёрт? Знаешь, кто я? — возмущённо заорал мужчина, хватаясь за повреждённый сустав, и сощурил глаза, так и не удостоив Алика взглядом.       Волков чуть наклоняется к нему и наносит новый удар по животу.       — Блять! Да тебя на кол мои посадят! — Мужчина складывается пополам, шипит и громко орёт матом.       — Да ну? — Алик усмехается и присаживается на корточки перед мужиком, наконец-то столкнувшись с ним взглядами.       — Алик? Афганец? — прежний пыл перешёл в боязливое неверие.       — Рынок-то знаешь, кто крышует? — Волков обводит битой по периметру вокруг себя, обращая чужое внимание на окружающую территорию. Мужчина вздрагивает, готовясь к очередному удару. Но Алик лишь подаётся корпусом вперёд и шепчет ему на ухо: — Ещё раз тебя здесь увижу, мозги размажу по этим палаткам, понял? — отстраняется, заглядывая в чужие, налитые страхом глаза.       — Да. Я не знал, — крутит головой, словно пытаясь избавиться от своего поступка.       — Ну так и нехер тогда понты крутить. Разберись сначала, а потом права качай, — кричит Алик в след уходящему мужчине. Поднимает самодовольный взгляд, ожидая встретить лицо рынка, но вместо него натыкается лишь на злой, попрекающий взгляд старшей сестры. Алик молчит. Неуверенно ждёт вердикта.       Медленно поднимается с корточек и подходит к родственнице, неуверенно заглядывая в злые глаза.       — Ты это, что получается? Людям угрожаешь, грабишь? То есть мы вот все, из-за таких как ты, — палец острой иглой утыкается в мужскую грудь. — Вынуждены от страха дрожать каждый день и деньги отдавать, что бы нас просто не убили? — Надя говорит уверенно, страшно, словно учительница, отчитывающая ученика за непристойное поведение или потому, что он забыл тетрадь с домашним заданием дома и не верит, что её сгрызла собака, которой у Алика никогда и не было.       Под конец слов её голос задрожал, а глаза покраснели. Она мать, переживающая за детей. Но ведь Алик обеспечивает ей безопасность, разве он плохой? Этого требуют время и обстоятельства. Нужно уметь меняться вслед за временем, а не стоять на месте, как упёртый баран, иначе непослушный скот просто пустят в расход.       — Сеструх, я же для нас стараюсь. Ты в безопа-… — он не успевает договорить. Ладонь сестры, тяжёлая и горячая, ударяет по щеке. Кожа тут же покрывается красной россыпью.       — Да как ты можешь! Нас отец не так воспитывал! Нельзя так, Алик! Нельзя! — руки, сжатые в кулаки, начали с горечью врезаться в грудь Афганца, пока женщина срывалась на истеричные выкрики: — Какая разница, для кого ты стараешься?! Волковы не врут и всегда поступают по совести! Как ты вообще можешь этим заниматься?! Ты войну прошёл, за наши жизни боролся, а теперь нас же и решил загубить?! Ты понимаешь, что ты делаешь вообще?!       — Надюх, время такое, — тихо подаёт голос Алик, и рука сестры вновь стремится к щеке, но Алик успевает перехватить её в воздухе и ощутимо сжать запястье, намеренно делая больно, надеясь, что эта боль отрезвит родственницу: — Ты мне ещё спасибо скажешь, — сквозь зубы выпаливает Алик и тут же получает по затылку второй рукой.       — Мой брат не бандит, — на выдохе заключает Надежда, поворачивается к Алику спиной и уходит вглубь палатки, прячась за шторами.       В груди неприятно кольнуло. До этого сжатая от злости челюсть задрожала, а в уголках глаз начали скапливаться слёзы, застилая его взгляд размытой дымкой.       — Сука! — кулак приходится по кирпичной стене, разбивая костяшки в кровь. — Ну и пошла ты, сестрёнка, — специально громко, чтобы она услышала. Но, кажется, получилось слишком обидчиво. В горле першит от злости вперемешку с обидой.       Он хотел как лучше, безопасней. Помочь, защитить, уберечь от беспокойных времён… Может, он и вправду ужасный сын и брат? Может, стоило «отсидеться в тылу» и не влезать в криминал?       Впрочем, уже не важно. Черта пересечена, и на её месте поныне выросла кирпичная стена, не позволяя отмотать киноплёнку и вернуться назад. В стену вновь прилетает кулак Алика.       И ещё, ещё, ещё. Удары наносились, словно в бреду, разбивая костяшки в мясо. Он не чувствовал боли. Хотя очень хотел бы её почувствовать. Может, она бы смогла заглушить обиду внутри. Но нет, не выходит.       Он не знает, сколько простоял у этой чёртовой стены и сколько нанёс ударов, но поверхность уже вдоль и поперёк была измазана его кровью, костяшки превратились в фарш, а сестра так и не вышла из укрытия.       В голове вспыхивает мысль: пойти и нажраться, как последняя мразь. Может, тогда получится приглушить боль хотя бы на пару минут и забыться в этом вечере?       Он не успевает согласиться с самим собой, как уже паркует мотоцикл у бара с неоновой табличкой, где у входа стоит компания мужчин, курящих и что-то бурно обсуждающих.       Волков ставит мотоцикл на подножку, блокирует и проходит мимо мужчин, целенаправленно толкнув их плечом. Нужно было выплеснуть свою злость хоть на ком-то. Они, видимо, узнав его, сделали вид, что ничего не заметили. Суки. Алику бы сейчас не помешала пара смачных ударов кулаком в нос.       Заведение встретило полумраком и запахом пива, смешанного с дешёвыми духами. Бар является единственным более-менее приличным в городе. Здесь можно было увидеть всех, от криминальных авторитетов до обычных граждан.       Клубы едкого табачного дыма смешались в одну тучу, погрузив зал в туман. Приглушённое освещение, скупое и ленивое, едва выхватывает из темноты очертания столиков, расставленных так, чтобы создать иллюзию приватности, но на деле лишь усугублявших ощущение тесноты. На небольшой сцене, украшенной не первой свежести мишурой, то и дело вспыхивали быстро мигающие разноцветные лучи прожекторов, выхватывая то одинокого исполнителя, то застывшую пару, подпевающую известному хиту.       Мерзко. Совсем не так, как он любит. Всё это не его. Он не любит клубы, ночные тусовки в незнакомых компаниях и всю эту праздничность. Но сейчас готов закрыть на это глаза в надежде, что сможет отвлечься.       Алик, не думая, тут же подходит к барной стойке и даёт приличную купюру денег.       — Водки.       Ему без лишних вопросов, не заставляя ждать, наполнили гранёную рюмку прозрачной жидкостью. Алик опустошает пару штук таких ёмкостей, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Но он даже не морщится — привык глушить водку каждый раз, когда всё идёт не по плану. Это у него в батю. Перенял все его плохие качества, а хороших не почерпнул ни на грамм. «Не сын, а прям мечта», — иронично проносится в его голове, и он многозначительно усмехается собственной шутке, вызывая у бармена вопросительный, недоумевающий взгляд.       Алик не отвечает.       Пара рюмок летят следом. Потом ещё, ещё, а потом… Потом в голове вспыхивает острая нужда в обществе Вити. Срочно и безоговорочно ему нужно увидеть его лицо и услышать его мнение на этот счёт. И плевать он хотел на его дела и занятость. Командир его всегда принимал на войне и выслушивал все его переживания. Пусть теперь и он послушает.       Алик на негнущихся ватных ногах, придерживаясь за стены помещения, выходит из некомфортного ему места. Садится на мотоцикл и с горем пополам доезжает до нужного адреса. С таким же успехом поднимается по какой-то странной, расплывчатой лестнице и, громко, сбитыми движениями стучит в дверь.       — Кто? — короткое, ровное.       — Открывай, Витёк, — заплетающимся языком.       Внутри сразу послышался щелчок, и дверь отворилась. Алик переступает порог квартиры, но путается в собственных ногах, запинается и почти что вбивается мордой в линолеум, но Витя вовремя подставляет плечо, перекидывая руки командира через свою шею.       — Ты где так налакался-то, Командир? Рано же ещё, — неуверенно вопрошает Витя, закрывая за Волковым дверь.       — М? — непонимающе мычит Алик, окидывая размазанным взглядом чужую квартиру.       — Ты не пьёшь просто так. Что случилось, Командир? — продолжает допрос Витя, и Алик, наконец косит на него стеклянным взглядом.       — Да ничё. Я сирота теперь, прикинь, — губы расползаются в широченной улыбке, оголяя ряд белых зубов.       — Чего? — непонимающе и испугавшись, уточняет Витя.       — Ты смешной такой, когда не понимаешь ничего. Знал? — Алик заливается дурацким смехом и, чуть коснувшись, кладёт руку на чужое плечо. — Сеструха сказала, что брат-бандит ей не нужен.       Тёмные брови сходятся на переносице: Витя знал, что у Командира в семье не всё хорошо, но чтобы настолько?       Вольский молчит. Не находит слов. А те, что находит, лениво ворочает в голове, будто шашлык на прогоревших углях. Чужая тушка чувствуется до дурного приятно. Будто так и нужно: любая проблема Волкова, и он тут же у квартиры своего подчинённого. Так правильно. Так тонкой нитью прошито в коже мироздания.       — Пойдёмте, Командир, — мужчина тащит вяло сопротивляющееся тело в сторону собственной спальни. Алик едва перебирает ногами, но упорно идёт, стараясь не собрать все углы собственными боками.       — Вот ты когда-нибудь думал, что останешься один?       Вольский на мгновение замирает: Командир и в трезвом состоянии иногда таких связных речей не выдаёт, а здесь такое… Мужчина устало трёт руками глаза: он нужен Алику. Нужен, потому что тот пришёл к нему в квартиру. Пришёл и даже не подумал, что хозяина может быть не дома. Пришёл и был уверен, что ему откроют. Витя присаживается рядом, и голова Волкова тут же падает на собственное плечо. Тепло так. Уютно. Если бы не запах спирта, который выедает глаза. Чем нынче травят народ? Едва ли там что-то более сложное, чем метил, оставляющий бывших граждан СССР слепыми.       — Думал, Командир, — мужчина тревожит чужую голову, слегка откидываясь назад на руки, поставленные за спиной. — Думал и знал.       Вновь повисает молчание. Недосказанность цепляет занавески и давит на плечи, плотно прижимая к постели.       — Знал… Что после Афгана вернусь в никуда. Пустая квартира, такой же город, район… — рука сжимается в кулак, стараясь тем самым собрать мысли в единый ком.       — И всё же? — как-то неопределённо булькает гость. Волков уже спит одним глазом, но почему-то внимательно продолжает слушать того, к кому притянуло сердце.       — Ты был здесь. Твой дом — этот город. Я не мог оставить… — «тебя» остаётся невысказанным комом в горле, и хозяин квартиры даже собирается это произнести, но не успевает: Алик громко сёрбает и сваливается на постель. Алкоголь и прошедший день берут своё, забирая мужчину в оковы сна.       — Спите, Командир, — Витя бережно проводит пальцами по чужой скуле. Старается запомнить ощущение, перед тем, как подняться с насиженного места, укрыть пьяное тело лёгким пледом и уйти, прикрыв напоследок за собой дверь.

***

      Даже в непроглядной темноте, среди кучи людей они найдут друг друга лишь по запаху. По одним единственным ноткам сигарет, что они курят от одной фирмы, пороха и приторных духов, которыми Витя марался, когда шлялся по шлюхам. Это очень бесило Алика. Что-то глубоко внутри скребло когтями, изнывало и протестовало: это неправильно, это предательство. Зачем он туда ходит? По ясным всем причинам, но Алик не хотел, чтобы он шлялся по притонам, чтобы его трогали чужие руки, целовали женские губы и делились своими тошнотворными духами, запах которых до трясущихся рук раздражал Алика. И он не понимал, почему такие странные ощущения его поглощают и практически сжирают изнутри, просто потому, что товарищ занимается обыкновенными вещами. Ну ходит он по шлюхам, ему-то что? Может, в нём говорило собственничество? Желание, чтобы подчинённые принадлежали только ему? Нет. До остальных то ему дела не было, он даже не знал, чем афганцы занимались в свободное время. Но вот когда дело доходило до Вити… Всё, вызывай врачей, пусть забирают в психбольницу, латать рану в башке, из которой сочатся отвратные мысли. Мозг сам рисовал картины, и хотелось выть волком на луну от раздражающего осознания, что он, человек, ползающий когда-то по горам, убивая врагов и собирая кишки товарищей, сейчас не может контролировать собственные мысли и чувства. И ведь предъявить ничего не мог другу за эти похождения, ведь это никак не пересекалось с работой.       Алик подошёл к Вите ближе, ставя перед ним чашку с чаем, и ненароком втянул носом чужой запах. Пахнет всё теми же дешёвыми сигаретами, застоявшимся воздухом, хлоркой и чем-то ещё, таким родным, далёким, тем, что принадлежит только Вите.       — Неуправляемые и шумные очень, — невзначай добавляет Алик, нагло врёт. Дети послушные до невозможности. Целеустремлённые и всегда слушают Алика, видя в нём своеобразную отдушину и замену отцов.       Но Вите пока это знать не обязательно, пусть побоится. Алик, как никто знает его неприязнь к шумным и надоедливым детям.       — Пока всю мою биографию не узнали, не прекращали вопросами закидывать. Ещё и шантажисты такие: либо рассказывай, либо мы не будем тебя слушать, — придаёт голосу привычный ровный, серьёзный тон, скрывая за ним свою ложь.       Дети и пискнуть не смеют в его сторону. В конце концов, это в их интересах заниматься и слушаться Алика, и они это прекрасно понимают, безотказно выполняя все указания тренера. Так что собственное враньё кажется уж слишком очевидным и нереалистичным. Но, вспомнив, что Витя не имеет совершенно никакого представления об этих детях, он тут же продолжает свой цирк с новой уверенностью и энтузиазмом:       — Так что готовься, думай, что им говорить будешь, — ударяет друга по плечу, вкладывая в этот жест своё сочувствие. — «Я Дядя Витя, только что срок отмотал и сразу к вам. С пылу с жару», — завершает всё шуткой Командир, словно вишенкой на торте предлагая Вите вариант приветствия.       Глаза невольно прикипают к спине: ровной, выглядывающей седьмым шейным позвонком из-за ворота растянутой, серой майки. К открытым плечам, тепло поблёскивающим на рассеянном свету, к рукам, что уверенно, как и несколько лет назад, сжимают нож.       С каждым сказанным словом лицо Вольского всё чернеет и чернеет. Конечно, он не ожидал лёгкой работы. Не ждал, что сразу вольётся в дружный коллектив, выстроенный Аликом, но он даже не думал, что там всё настолько серьёзно…       Где-то в глубине души всплывает образ: ипостась самого Вольского, взирающая на мужчину перед собой — опытный солдат, прошедший не одну битву. Витя не помнит ни одного диалога, лишь чувства, которые сам испытывал. Помнит, как на миг запнулось сердце, перескочив на экстрасистолу. Помнит, как затаилось дыхание, как по рукам прошёлся тремор, как волоски на затылке поднялись дыбом. Восхищение вперемешку с опаской полностью расслоились, как только солдат улыбнулся:       — Здорова, новобранец, я Алик.       В реальность возвращает хлопок по плечу и яркий неуместный гогот. Вольский будто выпадает из дрёмы, наконец-то замечая чашку с чаем прямо перед носом.       — Сам представишь, — буркает гость, отпивая сладкий чай из кружки. Одна ложка сахара. Глаза на миг поднимаются на человека, сидящего напротив, а на дне зрачка плещется что-то до боли тёплое. Что-то, что показывается лишь на миг, будто Лох-несское чудовище из недр озера, и тут же уходит в пучину. Теплота и благодарность. Взгляд тут же утекает в кружку, стараясь скрыться от обладателя голубых глаз. Алик точно всё поймёт, а этого допустить нельзя.       — Долго ещё жопы греть будем? — как бы невзначай интересуется Витя. Он не хочет никуда ехать, но ещё меньше он желает сидеть на чужой шее.       Алик многозначительно вскидывает брови. В его взгляде читается немой упрёк: он искренне считает, что Витя совершает ошибку, доверяя ему право «представить» нового тренера детям. Зря. Ох, как зря.       — Никогда не видел, чтобы люди добровольно так рвались на верную погибель. — Алик едва сдерживает ехидный смешок и одним махом осушает кружку с крепким чаем.       Кидает короткий взгляд на наручные часы — циферблат отсчитывает время, приближаясь к нужным цифрам. Пора.       Кружка со стуком опускается у раковины — вымоет потом, если вернётся после предстоящего педагогического шоу.       Алик скрывается за углом, уходя в комнату. На ходу набрасывая потёртую, ставшую уже второй кожей кожанку, привычным жестом затягивает ремень на джинсах и сгребает со стола связку ключей от мотоцикла, которые отзываются тяжёлым металлическим звоном.       — Поехали, зэк. — всё никак не угомонится с упрёками про тюрьму.

***

      У дверей спортзала Алик резко затормозил, выставив руку и преградив Вите путь.       — Погодь. Я свистну, когда заходить, — бросил он, не оборачиваясь.       Не дожидаясь согласия, Волков толкнул тяжёлые двери и вошёл в зал. Внутри его встретила привычная картина: дисциплина, вбитая в этих ребят временем усердных тренировок. Дети уже выстроились в шеренгу. Всё как положено: спины-струны, носки кроссовок ровно по линии на бетонном полу, а тишина такая, что слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком.       — Отставить! — властно рявкнул Волков, неторопливо сокращая дистанцию. — Значит так, бойцы. Сегодня тренировку проведу не я.       По строю прошёл мгновенный шёпот, похожий на шелест сухой травы. Алик тут же придавил его тяжёлым свинцовым взглядом.       — Разговорчики!       Шеренга замерла. Десятки глаз уставились на тренера, ожидая подвоха. И подвох не заставил себя ждать.       — Тренировку сегодня проведёт один очень… нехороший человек, — Алик сделал мхатовскую паузу, понизив голос до заговорщицкого. — Ваша задача проста: доведите его. Сделайте так, чтобы он не выдержал и сам сбежал отсюда. Поняли меня?       По залу прокатилась волна предвкушающих улыбок. Дети — существа жестокие, особенно когда им официально разрешают «повеселиться» и проявить характер. Они дружно закивали.       — Давайте, я в вас верю. Не подведите, — Волков по-свойски подмигнул строю и направился к выходу.       Внутри него боролись азарт и любопытство. Витя хотел помогать? Отлично. Но Алик не собирался подавать ему победу на блюдечке. Ему хотелось увидеть, как тот будет выкручиваться, когда против него встанет банда настроенных на бунт подростков. Выдержит ли? Или его запала хватит на десять минут?       Алик приоткрыл дверь и посмотрел на Витю. В этом взгляде было всё: и фальшивая скорбь, и прощальное сочувствие, и немой вопрос «ты точно уверен?».       — Ну, с богом. Заходи, Витёк.       Вольский осторожно проходит в зал. Алик, развернувшись, проскальзывает мимо, останавливаясь около плеча:       — Держи, — с руки свисает тренерский свисток. Витя кивает, забирая предмет. Тот тяжестью ложится на поверхность кожи, намекая: в его ладони — новая жизнь. Мужчина поднимает взгляд на подопечных: дети детьми, только взор какой-то странный.       По залу разносится свист.       Подростки, скорее рефлекторно, концентрируют внимание на человеке перед собой, но ведут себя более раскованно: та строевая выдержка, которую несколько лет к ряду воспитывал Волков, испаряется, словно её и не было.       — Сегодня тренировку проведу у вас я, — коротко осведомляет мужчина и ожидает какой-либо реакции.       — А вы кто такой будете? — чернявый парень со стальным взглядом презрительно осматривает новоиспечённого тренера. Видок что надо, но бывшего сидельца таким не испугать.       — Виктор. Большего вам знать не нужно, — тёмные брови сходятся к переносице: а нормально такое спрашивать у взрослых? Вольский слишком давно не был в миру, чтобы знать такие тонкости.       — И где вы до этого тренировали? — вновь незаинтересованно доносится из строя. Бывший ЗЭК неуверенно пожимает плечами: нигде. Он только воевал. И сидел. Воевал и сидел.       — Нигде, — честно признаётся старший. По шеренге прокатывается смех: легко будет сломать человека, который никогда не работал с детьми. — Разговоры!       Подростки нехотя смолкают, продолжая смотреть на мужчину.       — Разминку начинайте, — вновь свист. Подопечные неспеша начинают идти по кругу. Шум не смолкает, но пока что ничего криминального. Это Виктор увидел бы сразу.       Подростки — существа априори жестокие. Оно и понятно. Откуда им набраться таких человеческих качеств, как сострадание, доброта и банальное уважение к старшим и близким людям, если перед глазами изо дня в день им приходится созерцать далеко не радужные картины?       В большинстве семей царит гнетущая обстановка: вечные ссоры, выяснение отношений и крики, которые рикошетом бьют по детям. Родители настолько обеспокоены своими отношениями, что забывают про детей, до которых через тонкие стены долетают все обидные слова и несмолкаемые крики.       Алик знал об этом не понаслышке, а на примере семьи сестры. Мужик у неё — ни рыба, ни мясо. Функцию «мужика» в этой семье выполняет не Федя, а Надя: на ней деньги, проблемы, быт и прочие заботы. Фёдор же живёт словно не в материальном мире, а где-то там, далеко-далеко летает в своих грёзах и всерьёз думает, что его рукописи, которыми только жопу подтирать, станет кто-то читать, да ещё и платить за это. Сказки, да и только.       На этом фоне вспыхивают скандалы, причём такие, что супруги даже не замечают посторонних в доме. Алик и сам бы с радостью отвесил Феде пинка под зад, но понимает: толку ноль, яиц это ему не отрастит.       Санчо, не будь рядом Алика, непременно пошёл бы в отца. Слишком уж он добрый — благо не такой мягкотелый, как Фёдор, и имеет своё мнение.       Вывод прост: дети — копии родителей и впитывают в себя всё как губка, вот только их нельзя потом сжать и вылить воду назад.       О каком вообще примере со стороны взрослых может идти речь, когда браки строятся на недопонимании, а люди живут вместе только «ради детей»?       А в школах? В школах дети сталкиваются с такими же озлобленными сверстниками, а порой и похлеще. Те, кто посильнее, сбиваются в стаи, подобно волкам и, оскалив зубы, травят остальных.       Но подопечные Алика — дети, чьих отцов он заменил после их гибели по его же вине — впитывают воспитание тренера. Он муштрует их с малых лет, и сейчас им уже по четырнадцать. На тренировках Алик пытается демонстрировать исключительно свои лучшие качества: искренность и понимание, оставаясь при этом жёстким и не позволяя себя недооценивать. Вот и дети выросли под стать: послушные, уважающие старших. Они даже иногда приходят к Волкову за советом или разговором по душам. А тот и рад быть хоть кому-то полезным.       Услышав строгий тон Витька, ребята перестали донимать его и убежали на разминку. Алик даже немного разочаровался, что вырастил слишком правильных детей и «шоу» не будет, и позволил себе закатить глаза, стоя за спиной Вити.       — А чё вы к нам припёрлись? В нормальные клубы не берут, да? — выпалила на бегу девчонка с высоким светлым хвостом, проносясь мимо Вити.       — Слышь, дядь, а вы чё, списанный товар? — подхватил пацан, услышав слова подруги. — Вы старый уже, а никого не тренировали. На стройке, что ли, впахивали? Или в запое были? Чему вы нас научите, если сами из нафталина вылезли? — дети тут же засмеялись, прекратив выполнять упражнения и ожидая реакцию тренера.       Алик лишь растянул губы в насмешливой ухмылке и, спрятавшись за спиной Вити, показал детям большой палец вверх и одобрительно улыбнулся.       Он понимает, что дальше всё зависит от Вити. Даст отпор или нет? Сможет ли поставить детей на место и зарекомендовать себя как хорошего тренера и вызвать уважение к своей персоне?       — Ну чё, Витёк, — хмыкнул он, подходя к нему ближе и наклоняясь к уху друга. — Я ж говорил: вопросами доконают. Готов к допросу с пристрастием? — насмешливо опаляет горячим дыханием.       Мужчина сводит густые брови к переносице: и это так Алик их воспитывает?       В голове тут же возникают картинки прошлого: вот они с Волковым в строю. Хихикают над чем-то своим, чем-то важным. Вот старшина на них гаркает, и оба вытягиваются по струнке. Вот оба уже отжимаются, силясь досчитать хотя бы до положенных сорока раз. Караул выдаётся тяжёлым: оба к утру валятся с ног и не могут собрать мысли в какие-либо оформленные куски. Тело ноет, голова болит, ноги едва отталкиваются от земли, неся в сторону казарм.       Другое воспоминание бьёт под дых. Такое даже самому неприятному и мерзкому человеку в жизни не пожелаешь. Окоп полтора метра глубиной, тела под ногами, перед глазами, в уме. Кровь из виска, стекающая на руки. То ли его собственная, то ли товарищей. Страх сковывает тело, пока его не касаются знакомые руки. Ясный взгляд голубых глаз, уверенный и прямой, устремляется в два бездонных колодца, способных поглотить всё мироздание разом: — Соберись, — слетает с окровавленных губ, и это тут же приводит в чувство. Вольский кивает. Автомат в руках холодит кожу, и мужчина сжимает пальцы: или он, или его.       Командир явно не дорабатывает, раз дети себе такое позволяют. Витя, правда, не понимает, как к ним подступиться. Это не взрослые. С ними едва ли можно договориться так, как привычно Вольскому: силой и угрозами. Мужчина решает, что лучше честно, чем никак. Он спокойно усаживается на пол и смотрит на детей снизу вверх. В армии их всегда учили: элемент неожиданности способен спасти в самой трудной ситуации.       — Не берут, пацан, — взгляд скользит по тому, кто первый задал вопрос: — Я только с тюряги вышел. Меня тренер ваш пристроил, дал мне вновь испытательный срок, — взгляд уводится за спину, туда, где сидит Волков. — А вот научить могу. Всё-таки мы с Командиром птицы одного гнезда. Не думаю, что у вас выправка как-то сильно от армейской отличается, — мужчина замирает: сказать ему больше нечего. Выложил он всю правду, как на духу. Теперь принять или оттолкнуть — решение самих детей. Если они его не сочтут достойным, Вольский даже пытаться не будет: соберёт манатки и пойдёт мести дворы. На эту работу его возьмут точно.       Алик сам не замечает, как его губы покидает ещё недавно сияющая самодовольная улыбка, пока он внимает чистосердечному признанию друга. Волков вслушивается в каждое слово, пропитанное честностью и искренностью. Давно ли он таким стал? На Алика впечатление произвести хочет? «Мол, смотри, Командир, я правда изменился» или действительно изменился? Волков и сам не знает, к чему он склоняется больше. Слишком мало времени прошло с момента его выхода, и Командир едва ли может сделать вывод. Нужно ещё посмотреть, перед тем, как вновь довериться этому человеку.       Всё-таки не всё Волков забыл, хоть и пытался. Он выбрал позицию не прощать, а просто переступить через то предательство и жить дальше. Толку от вражды всё равно нет. Слишком они друг к другу привязаны и слишком многое их связывает, что бы вот так взять и на корню оборвать все связи. Не могут они друг без друга. И оба это понимают, поэтому сейчас стоят в одном зале. Поэтому Алик даёт Вите очередной шанс и притаскивает к детям. Верит всё ещё в людей. В Витю. В то, что он сможет измениться. Хоть Алик и понимает, что надежды заранее обречены на провал. Не изменится ведь и вновь предаст, если возможность предоставится. Но Волков не хочет об этом думать и пытается перекрыть эти мысли глупыми, почти что мнимыми надеждами, за которые цепляется, как тонущий за бревно.       Из мыслей Командира вырывает устремлённый на него испытывающий детский взгляд в упор. Детям-то он совершенно другую версию рассказал, а Витя взял и все карты раскрыл. Подлец! Быстро подход к ним нашёл. Алик даже не знает, что и сделать. Похвалить бы надо, ободрить, ведь правильно всё сделал. Но он удерживает себя от этого порыва. Рано хвалить.       Дети, словно прочитав его мысли, сразу замолкают, смотря на Витю уже другим взглядом. Осознанным, уважающим. Приняли. Это им Алику даже вслух не нужно озвучивать, и без этого он всё видит и понимает.       Дети правду любят и за версту чуют, когда к ним с уважением относятся, и сами начинают ответное проявлять. Они думали, Витя кричать будет на них или злиться, а тот вот так просто им всю правду рассказал. Без приукрашиваний, без умолчаний. Да они и не глупые, поняли, что если их тренер притащил сюда Витю, значит, уверен в нём. Кого попало Алик к ним и на пушечный выстрел не подпускает. Бережёт, как зеницу ока, боясь повторить ту же ошибку, что и с их отцами. До конца жизни будет должок теперь перед детьми афганцев отрабатывать, и последнее, что у него есть, готов отдать, лишь бы у них всё хорошо было. Поэтому он их и пытается в люди вывести, спортсменами сделать, чтоб будущее у ребят было.       Они чувствуют всё: и намерения Алика, и новоиспечённого тренера, и его искреннее отношение к ним. А Алик вместе с детьми это ценит, и во взгляде его читается одобрение к Вите за то, что смог доверие у детей вызвать.       — Ну всё, хорош, — вмешивается Алик в их разговоры по душам, спеша прекратить мучения Витька. Поиграли и хватит. Вите явно не просто даются признания, и Волков это знает лучше, чем кто-либо. Помнит он, что Витя перед ним, Командиром, не всегда правду говорил, а тут…       — Разыграл я вас, — вновь натягивает ухмылку и подходит к Витьку, равняясь с ним. — Так что привыкайте, теперь не только мне нервы делать будете. — Смешок вылетает сам собой, когда он окидывает строй взглядом.       Никто ему мозги не делает на тренировках. Все всегда в постройке смирно. Он со своими сдвигами на войне и порядке другого и не допускает. Да и дети сами к нему пришли тогда проситься, чтобы Алик им тренировки проводил, поэтому никогда между ними недопониманий не возникало. Это он так для Вити добавил. Пусть не думает, что всё гладко протекает, пусть поднапряжётся ещё чуть-чуть.

***

      Алик окончательно отдаёт бразды правления Вите и позволяет провести тренировку самостоятельно. Волков ни слова не проронил, ни жеста, ни даже взгляда, показывая, что Вите не на что надеяться, что никакого Алика впредь на тренировках не будет и ему нужно научиться справляться с детьми самому. Да и дети пусть привыкают с новым тренером работать.       Витя использует свисток, объявляя марш-бросок. Какое удивление охватывает Вольского, когда дети выполняют вместо обычного бега рваные перемещения. В груди разливается тепло: специальная советская программа для воинов Афгана. Витя лишь оглядывается через плечо. Хочет спросить: а чему ещё обучены дети Алика? Но мужчина молчит, видит незаинтересованный взгляд голубых глаз, чувствует, как Волков оставляет бразды правления ему.       «А в противогазах они, интересно, бегали?» — мысль как-то сама собой появляется в голове, но тут же отбрасывается за ненадобностью. Нет, конечно. Не похож Командир на самодура и тирана.       Более подопечные не донимают. Видна выправка: слышат, слушают, выполняют беспрекословно, что радует. Поразительно, как Волков смог выстроить настолько чёткую дисциплину, даже в роте у них такой не было. Видимо, из-за наличия парочки Вити и Алика в составе. Прошлое вновь затягивает. Дети тому способствуют. На глаза попадается сразу пара парнишек. Выполняют все чётко, как сказано, но виден в глазах некоторый блеск. Шебутные, болтливые, тяжело с ними будет, но Волков справился. Приструнил, заставил уважать себя, и это же уважение передалось и Вите. Мужчина как-то невольно видит в них юного себя и Командира. Чем-то они даже похожи. Наверное, неуёмной энергией и энтузиазмом.       Витя не сильно их мучает, склоняясь к тому, что тренировка в его практике первая. Проводит с ними разминку, смотрит, кто что умеет, перекидывается ещё парой фраз и на этом заканчивает, но команду расходиться не даёт, предоставляя слово Алику. Наверняка, что-то нужно сказать им напоследок. И он оправдывает ожидания. Отталкивается от стены, которую всё это время подпирал, и выходит вперёд, к детям. Окидывает изучающим взглядом и подаёт голос впервые за всё время тренировки.       — Завтра. В пять утра чтоб как штык у крыльца все были. С сумками, едой, формой и прочей дребеденью. Если кто-то что-то забудет — время метнуться домой не дам, пеняйте на себя, — в привычно приказном тоне проговаривает Алик, параллельно жестикулируя руками.       Дети молчат, не возражают, а лишь кивают головами. Но, несмотря на послушание в строю, Алик всё же решает добавить ещё пару напутствий, что бы не расслаблялись.       — Это очень серьёзное соревнование. Ваш шанс, — остальные слова читаются во взгляде. Намёк и надежда на их ответственность.       Серьёзный Волков не то чтобы пугает, но заставляет внемлить. Витя уже и отвык слушать такого Алика: собранного, внимательного, наставляющего на путь истинный. Дети, кажется, разделяют чувства новоиспечённого тренера: самозабвенно слушают Командира, едва не разинув рот. Подростки внимательно дослушивают и расходятся по раздевалкам после команды, а Алик, воспользовавшись моментом, вновь облокачивается на стену и достаёт из кармана пачку сигарет. Щелчок зажигалки нарушает повисшую тишину и отскакивает от стен эхом. Алик курит. Вольский молчит. В голове Вити размазываются мысли: с чего он вообще решил сегодня в откровения? Что с ним стало? Что заставило измениться? Или это лишь то, что кажется переменами?       Алик поднимает на Витю неоднозначный взгляд и вскидывает брови, словно ждёт, чтобы тот первым нарушил тишину. Но он молчит. Стоит, смотрит на Командира выжидающе. То ли сказать нечего, то ли разрешения или одобрения ждёт, то ли просто не решается голос подать, и Алику приходится брать ситуацию в свои руки. Но перед этим он плотно затягивается сигаретой.       — Завтра утром автобус в Москву. — звучит прямая констатация факта. Ни ожидаемой похвалы, ни напутствующих слов по поводу работы с детьми. Абсолютно ничего, будто он так и собирается игнорировать успех Вити. Рано хвалить. — На соревнования поедем, — тут же спешит разъяснить Волков. — В гостинице за счёт организаторов жить будем. Хочешь — со мной едь, — вроде предложение, а вроде и приказ. — Мне помощь не помешает. — честно добавляет Волков, отрезая Вите все пути к отступлению, показывая, что выбора у того особого и нет.       Делает новую затяжку и наконец-то протягивает сигарету Вите, пристально наблюдая за его лицом. Оба знают, что для них покурить одну сигарету на двоих — значит не просто поделиться, а что-то большее. Что-то, что понимают только они на подсознательном уровне. В обычном дружеском жесте между строк пролетает уважение, доверие и одобрение, которое Волков хочет ему показать за его сегодняшний поступок таким образом, а не через слова, на которые он зачастую бывает скуп.       — К моим нужно будет заехать. Сеструху предупредить, что уеду на пару дней, да и Санчо сейчас в Москве живёт, может, передать чё-нить нужно, — зачем-то делится он своими планами, будто мыслит вслух. — Подождёшь меня или тебя домой сразу отвести?       Алик вновь говорит, но речь слышится будто через толщу воды, настолько плотно друг к другу прилипают мысли, словно дерма, выстилающая кожный покров. Витя принимает сигарету. Никотин течёт по лёгким, оплетает капилляры, вены, артерии, пропитывает внутреннюю поверхность плевры.       — Поедем. Я с тобой, Командир.       Алик другого ответа и не ждал. Ещё задавая вопрос, он знал: Витя поедет с ним. Мысль о том, что тот может отказаться, даже не мелькнула в голове Волкова — иного расклада просто не существовало. Так было всегда. Куда бы Алик ни направился, что бы ни случилось — Витя по какой-то немой договорённости уже сидел рядом в салоне машины или на мотоцикле, готовый вместе с ним ринуться в самое пекло. Все вопросы они решали сообща. Вдвоём — не страшно. Вдвоём — спокойно. Это никогда не обсуждалось, а просто было: как закон, как нечто незыблемое, что приросло и вросло намертво. Когда-то заведённый порядок и по сей день оставался неизменным.       Витя ведь мог пойти домой, отдохнуть после тренировки, побыть, в конце концов, наедине с собой. С самого выхода из тюрьмы ему так и не представилось такой возможности — вторые сутки бок о бок с Волковым. Но Витя упрямо продолжал его сопровождать, и это заученное «Командир» лилось мёдом из уст Вити в уши Алика. То ли от табака, то ли от этого прозвища каждая клетка тела расслаблялась, и Волков удовлетворённо вздыхал. Всё встало на свои места. Глядя на Витю, и не скажешь, что прошли годы и многое успело измениться. Казалось, всё осталось прежним.       Сигарету на двоих докурили молча. Друг на друга не смотрели — лишь изредка обменивались косыми взглядами, будто вели беззвучный диалог. Дождались, пока дети покинут здание. Когда последний пацанёнок скрылся за дверью, Волков щелчком отправил окурок в урну, выключил свет и открыл окна на проветривание. Коротко кивнул Вите, приглашая за собой, и поспешил выйти из спортзала.

***

      До знакомой улицы доезжают минут за десять и всё в той же тишине. Алик притормаживает, ставит мотоцикл на подножку, а Витю оставляет охранять. Приглашать его в дом Волков не видит смысла, да и, честно говоря, не горит желанием. Не хочется лишний раз тревожить семью сестры напоминаниями о его прошлой криминальной жизни, а Витя — буквально её живое воплощение. К тому же дядя Фёдор прекрасно знает, кто именно на время лишил его ненаглядную жёнушку любимого брата. Алик не хочет ворошить прошлое. Зачем, если он его почти похоронил? А то, что из земли периодически выбираются костлявые руки скелетов — дело десятое.       У сестры он не был пару месяцев. Нужды заходить чаще нет: с дядей Фёдором Надя вроде как наладила отношения, ссориться перестали, а вечно создающий проблемы Санчо наконец-то съехал. В общем, у Надюхи началась не жизнь, а благодать. Вот только дочурка её подрастает — не дай бог, свяжется с плохой компанией. Тем более, что её уже пытались похитить… И «автора» того самого похищения он сейчас оставил ждать под окнами квартиры, где живёт Викуся. Но на этот раз он не позволит такому случиться, будет охранять семью. Это ещё одна причина, по которой Вите вообще не стоит мелькать своей физиономией перед его роднёй. Не рады ему тут, вот и всё.       Надежда встречает Алика в простом домашнем халате и штанах. Волосы стянуты в небрежный хвост, из которого выбиваются непослушные пряди, но взгляд бодрый — у неё сегодня законный выходной. Это только Алику вечно на месте не сидится, будто внутри него заведённая пружина, которая не даёт покоя ни днём, ни ночью, вот и шароёбится без дела.       — Привет, Надюх, — бросает он первым и, не дожидаясь приглашения, по-хозяйски проходит в квартиру.       Сразу на кухню — там всегда проще говорить о деле. Задерживаться Волков не намерен: он просто замирает у стола, тяжело опершись руками о спинку стула, и ждёт, пока сестра закроет входную дверь и явится следом.       Вика заходит на кухню вместе с матерью. Светлые волосы каскадом рассыпаны по её плечам, сама босая, в лёгком домашнем комплекте из шорт и майки. Алик одаривает её быстрым цепким взглядом, подмечая каждую деталь. Да уж, выросла девчонка, глядишь, ещё пару лет — и совсем невеста станет. Он невольно вспоминает Санчо в её возрасте, но Вика — совсем другой породы. В ней на генетическом уровне пульсирует чистая волковская кровь: лишнего не болтает, всё по делу, а во взгляде уже читается стальной стержень. Она не из тех мягкотелых барышень, которых легко обидеть.       Жизнь заставила её повзрослеть слишком рано: она видела, как метался брат, то заявляясь домой в стельку пьяным, то пропадая сутками в мутных переделках, сбегая из дома и оставляя её одну со ссорящимися родителями. Да те у неё, честно говоря, были не образцом тихой гавани: мать за плечами имеет срок, и девочка долгое время была предоставлена самой себе.       Вика рано научилась закрываться в своём внутреннем мире, не доверяя словам и не расплёскивая эмоции. Многое понимает, всё мотает на ус, но вслух — ни звука. Сан Саныч, глядя на такую внучку, точно бы гордился — настоящая его копия.       Алик коротко кивает ей в знак приветствия и, чуть склонив голову:       — Привет, принцесса. — Голос звучит непривычно мягко — он называет её так по старой памяти, ещё с тех пор, когда она едва доставала ему до колена.       — Дядя Алик, — она едва заметно тянет уголки губ в подобии улыбки и кивает в ответ: — Ты в гости или по делу?       Вопрос звучит в лоб, без лишних предисловий. К долгим светским беседам в этом доме не привыкли, здесь ценят конкретику.       — Не, я ненадолго, не боись, — он усмехается, и эта привычная кривоватая ухмылка на мгновение разглаживает его суровое лицо.       Алик кожей чувствует, что нарушил их уютный семейный покой. Пришёл без звонка, ворвался в их скромную «благодать».       Вика воспитана строго: она знает, что гостя, даже если это родной дядя, нужно встретить по всем правилам, предложить чаю и проявить уважение. И она послушно выполняет негласные поручения матери, хотя на лице её читается явное нежелание изображать гостеприимство перед человеком, от которого всегда веет опасностью.       Надежда ничего не говорит, лишь замирает в дверях, сверля Алика долгим испытующим взглядом. Она слишком хорошо знает его породу: этот чёрт никогда не заявляется на порог просто так, без веской причины или хвоста из проблем.       — Я в Москву завтра еду на пару дней по делам, — Алик сразу переходит к сути, не желая испытывать её терпение, и при упоминании Санчо в глазах у Нади и Вики мгновенно вспыхивает живой, радостный огонёк.       Как ни крути, а брата Вика любит и ждёт гораздо сильнее, чем дядю. Это Санчо всегда был к нему близок, тянулся за ним следом, а младшей, по большому счету, на Волкова всё равно — для неё он всегда оставался кем-то чужим и опасным. Да и воспоминания из детства о нём остались не самые радужные: его внезапный приход обычно служил верным знаком того, что семья снова оказалась в полной заднице. Либо над ними нависла очередная угроза, либо сам Алик вляпался в такое пекло, из которого живыми не выходят. В такие дни Надя ходила сама не своя — отстранённая, колючая, она срывалась на всех подряд, изнывая от глухого, бессильного беспокойства за брата.       Сейчас жизнь вроде бы наладилась, обросла мирным бытом, но тени прошлого из памяти ребёнка так просто не вытряхнешь — они въелись намертво, оставив свой горький отпечаток. Алик это прекрасно чувствует, каждой клеточкой кожи улавливая её холод, а потому не лезет в душу и лишний раз не навязывает своё общество.       — Что же ты раньше-то не сказал! — всплеснула руками сестра. Она нервным жестом коснулась волос, пытаясь заправить за ухо выбившуюся прядь, но мысли её были уже далеко, где-то в московской съёмной квартире сына.       — Сюрприз, Надюх, — Алик осклабился, сверкнув ровным рядом зубов. Улыбка вышла привычно дерзкой, почти мальчишеской.       — Кто же так делает-то? — запричитала Надежда, заметавшись по кухне. — Я ведь ничего приготовить не успею, ни передать толком. Он там, в своей Москве, голодает, поди, на одних перекусах сидит…       — Да не парься ты, — Алик сделал глоток обжигающего чая из кружки, которую молча принесла Вика. — Я лично проконтролирую, чтобы у него холодильник снегом не зарос. В кафешку его свожу, покормлю по-человечески, если сам не захочет у плиты стоять.       — Денег тогда ему отвези, — Надежда решительно развернулась и почти бегом скрылась в коридоре.       На кухне снова воцарилась тишина. Алик перевёл взгляд на Вику, которая всё это время стояла тенью у окна.       — А ты? — негромко спросил он. — У тебя для него ничего не найдётся?       Девчонка коротко кивнула и тоже исчезла в глубине квартиры.       Она вернулась раньше матери, сжимая в кулаке сплетённый из ниток браслет в чёрно-зелёных тонах и кассету. Алик даже не взглянул на название группы, но его цепкий глаз тут же выхватил белый уголок листка, припрятанного под обложкой. Письмо. «Ну надо же… Интрига», — усмехнулся он про себя, но вскрывать конверт не собирался. Не настолько он гад, чтобы лезть в чужие секреты. Как только вещи перекочевали в его сумку, на кухню вернулась запыхавшаяся Надежда:       — Вот, возьми. Только не потеряй, я тебя очень прошу! — Она протянула плотный конверт с деньгами.       — Надь, я тебе что, пацан зелёный? — Алик изобразил на лице глубокую обиду, но деньги забрал мгновенно, привычным жестом пряча их во внутренний карман кожаной куртки. — Ладно, если это всё, я погнал. Мне ещё пацанов в зале тренировать.       Он соврал легко и непринуждённо. Ложь во благо была его привычным щитом. Сестра поверила — эта отмазка всегда казалась ей железобетонной, — а вот в глазах Вики промелькнуло холодное недоверие. Девчонка будто видела его насквозь, прожигая своими не по-детски серьёзными глазами. Но Волков знал: она будет молчать. Виктория понимала правила этой игры и не стала бы тревожить мать лишними подозрениями. Умная. Совсем не в отца, который вечно норовил втянуть Надю в очередную авантюру, не способный постоять ни за себя, ни тем более, за честь семьи.       Стоило Алику выйти в прихожую, как Надя нагнала его. Совершенно внезапно она ладонью провела по его затылку и крепко, почти до хруста, притянула к себе. Обняла на пару секунд и тут же отстранилась — Волков даже не успел толком среагировать на этот редкий порыв нежности. В её глазах читался целый коктейль из немого предупреждения и затаённого страха.       — Да не бойся ты, — Алик отшутился, пряча за привычной усмешкой искреннюю благодарность. — Я всего лишь на соревнования еду, а ты меня провожаешь так, будто я завтра в Афган.       Он ценил её заботу. Ценил безумно, но никогда бы не признался в этом вслух. Они пересеклись взглядами в последний раз, и Алик шагнул за порог.       — Ну, пока, — бросил он через плечо, прежде чем тяжёлая дверь за спиной отрезала его от этого маленького островка домашнего тепла.

***

      Витю находит на том же месте, где он его и оставил. Алик подходит к нему и, проронив беглое «Поехали домой», запрыгивает на мотоцикл.