Отголоски прошлого

Бездонные, несчастные, убитые глаза

Скажи, в кого ты влюблена(лён)? Скажи, в кого ты влюблена(лён)?

Три дня дождя «В кого ты влюблена»

      Нежная до мерзости, до тошнотворного отвращения, зияющего в груди раскалённой дырой, — настолько ощутимо, что хочется вскрыть себе грудную клетку. Гадкая до кома в горле, который грозит вырваться наружу, если Витя не уберётся из этого места сию секунду. Аккуратненькая до раздражающих мурашек, бегущих вдоль позвоночника от каждого её касания. Мягкая до желания пустить себе пулю в висок, да так, чтобы череп в труху, а мозги — по тахте, на которой неизвестно чем занимались до Вити, хотя и несложно догадаться; чтобы больше не было возможности сбегать от реальности и вымещать злость за собственные ошибки в борделях, а потом корить себя за то, что вместо того, чтобы быть рядом с Командиром, он снова падает в его глазах в бездну недоверия.       Девичья ладонь, подобно осторожному зверьку, скользит под дешёвой тканью серой майки по напряжённому торсу, но не находит в теле Вити ожидаемого отклика. До того идеальны эти ладони, эти тоненькие пальчики, что становится тошно.       Вольскому бы сейчас ощутить на себе тяжёлые руки, огрубевшие от ржавых запчастей, сухого афганского климата и пороха; руки с жёсткими мозолями и въевшейся в трещинки кожи пылью.       Но реальность не спешит соответствовать мечтам. Она лишь вновь изворачивается гадкой змеёй и ускользает от Виктора, петляя среди дурных событий. Видимо, его змея ползёт исключительно по чёрной полосе. А существует ли вообще белая? Для Вити — нет. Его целенаправленно обделили правом на счастье, дав взамен лишь ублюдский характер, жгучую зависть к собственному Командиру и самого Алика — его главную проблему, зависимость и наказание, — да называйте как хотите! Для него это уже не имеет абсолютно никакого значения. Один хуй, каким бы смыслом его ни наделить, не отстанет. Будь то проблема — её не решить, зависимость — не излечить, от наказания — не искупиться.       Даже сейчас, сука, Витя ни на секунду не может забыть о нём. Вольскому бы расслабиться, насладиться процессом и оттрахать эту податливую девчонку на этой, будь она неладна, тахте. Но Волков всплывает в сознании раз за разом и видится в каждой мелочи, не позволяя забыться в женском теле. В чертах лица девушки, в разбросанных по комнате вещах, в серебряных пятнах на обоях от звёздного света, что просачивается из голого окна. Занавесок нет: хозяйка не наработала ещё.       Острые, безупречно подпиленные ноготки очерчивают медленные круги на широкой груди, томительно спускаясь к животу по тёмной дорожке волос. Девушка выводит незамысловатые узоры, не задерживаясь на одном месте, чтобы Вольский не успевал привыкнуть. Дразнит короткими касаниями.       Стоило бы поддаться этой игре, взять её прямо здесь и в разных позах, пока есть возможность, но в голове упрямо стоят руки Волкова — испачканные в крови, в пыли, в земле. Тот пытается вытереть ладони о мундир, чтобы не занести заразу в рану Вити.       Пальцы Алика, хоть и тонкие, но шершавые от сухого климата, болезненно входят в рану, заставляя Витю выгнуться всем телом и судорожно хватать ртом воздух, наполненный гарью, порохом, запахом железа, смертью и смрадом от разлагающейся плоти солдат, которых ещё не успели отправить в госпиталь или чью дату гибели, въевшуюся в благородную землю, ещё не зафиксировали.       Ему хочется проблеваться от всех этих запахов: от смеси запёкшейся крови, грязи и липкого страха, который особенно сильно ощущается в воздухе.       Сейчас чувства обострились до предела из-за адреналина, который вырабатывает тело, пытаясь не дать Вите умереть от большой потери крови и острой боли. Вольский невольно впитывает каждую крупицу окружающей мерзости, и его аж передёргивает. То ли от этой вони, то ли от страданий под кожей. Пальцы Алика двигаются быстро и уверенно — нужно успеть, пока Витя не провалился в беспамятство, — но всё же осторожно, чтобы не причинять мучений лишний раз.       В глазах у Вольского постепенно сгущается темнота. Звёздочки, такие яркие-яркие, пускаются в пляс в этой мгле, словно пытаясь осветить собой черноту. В попытке найти опору или почувствовать хоть что-то живое, материальное, Витя вцепляется в плотную тёмно-зелёную ткань на плечах Командира. Вернее, в то, что осталось от его мундира.       Даже с зажмуренными с силой глазами Вольский чувствует: на одном плече погона нет вовсе, а на втором он сорван и держится на честном слове.       Витя рефлекторно сжимает пальцы, едва не протыкая ткань и не впиваясь ногтями в кожу Алика. Треск ниток гармонично вписывается в симфонию, создаваемую выстрелами где-то вдалеке и нечеловеческими криками, которые Витя тщетно пытается сдержать, прикусывая внутреннюю сторону щеки до крови. Во рту тут же чувствуется отвратительный металлический вкус.       Погон окончательно отрывается и летит на окровавленную землю рядом с коленом Алика. Витя не выдерживает. Он дёргается, сгибаясь пополам, отчего пуля под ребром заходит ещё глубже, выжигая всё внутри адским пламенем. Из груди вырывается неистовый крик, изрезающий горло, пока в уголках глаз скапливаются мерзкие, неконтролируемые слёзы. Рвота вперемешку с кровью фонтаном выплёскивается куда-то в сторону, пачкая землю и оставляя после себя на языке неприятный привкус.       Алик выругивается себе под нос, а Вольский прокашливается и вновь орёт. Командир усиливает хватку на его спине, чтобы мужчина больше не дёргался, и заходит пальцами глубже в попытке нащупать пулю.       — Алик, блять! — на последнем издыхании сдавленно вырывается из груди Вити вместе со вспышкой яркой боли.       — Да не дёргайся ты! — раздражённо кричит в ответ Алик, стискивая зубы, отчего его скулы обтягивает кожа, делая их более рельефными.       Сам он весь на нервах, пот скатывается по спине. Командир еле сдерживает дрожащие руки, чтобы лишний раз не сделать Вите больно. Голос предательски ломается и срывается на такое бешеное раздражение, что кажется, Алик сам сейчас готов Витю убить. Заебал, ей-богу. Орёт так, будто старший виноват. Он чё, блять, волшебник, чтобы пулю без боли доставать? А этот ещё и маслину своими дёрганьями глубже загоняет.       Витя не отвечает. Нет ни сил, ни дыхания — ничего, блять, уже нет.       Он перестаёт ощущать под собой землю. Даже не слышит практически ничего, кроме звенящей тишины в ушах. Орёт так, что грудь сдавливает, что горло сводит вместе с челюстью, но Витя уже не в состоянии это контролировать.       — Не отключайся! — голос Алика слышится где-то далеко, будто в другой вселенной. Витя погружается под воду. Тяжёлую, густую, и звуки слышатся всё дальше и дальше.       — Сука! — вновь крик, но ощутившийся уже тише.       Сильная, со всей дури ударившая по щеке рука окончательно выбивает из омута. Словно за шкирку берёт и вытаскивает на берег. Щёку тут же болезненно сводит жаром, опаляет, будто подожгли.       — Да тут я! — орёт Витя в ответ, тут же ломая голос и рвя связки. Прямо в тот момент, когда пальцы Алика наконец-то находят пулю и рывком вынимают наружу, не давая Вите привыкнуть.       Крик кажется, выходит настолько громким, что эхом разносится по всему полю, заставляя ворон громко каркнуть и покинуть свои убежища на ветках деревьев в неподалёку расположенном лесу.       По спине градом скатываются огромные капли пота, холодные, сильно контрастирующие с жаром тела.       Витя обмякает в чужих руках, которые тут же ловят его, не давая упасть и удариться затылком о камни.       Вторая рука Алика ненароком, словно поддавшись эмоциям, скользит по торсу Вити в попытке успокоить и подбодрить, но тут же отстраняется, будто опомнившись. Вольский, не находясь в состоянии для оценки этого жеста и придания ему должного значения, откидывает голову назад и выдыхает, не подозревая, что вскоре будет вспоминать об этом жесте, об этой шершавой руке, мимолётно проехавшейся от рёбер до низа живота, каждую ночь.       А теперь нежные, вымазанные в креме ладони девушки не вызывают абсолютно никакого возбуждения. Лишь глухое липкое раздражение и омерзение от самого себя.       От того, что сколько бы он ладоней на своём теле ни испробовал, как бы хорошо они ни двигались по его коже, в голове из раза в раз всплывает Алик и то мимолётное, совершенно случайное прикосновение.       Приятно ли ему от рук этой девицы?       Возможно. Если рассматривать это как механическую ласку. Но Вите до скребущих в груди кошек не хотелось этих донельзя идеальных ладоней. Ему бы с мозолями на пальцах, шершавые, грубые.       Когда её пальцы коснулись пояса джинсов, девушка вскинула на него игривый профессионально-соблазнительный взгляд и прикусила нижнюю губу. Намеренно медлила, проверяя выдержку клиента, и лишь едва ощутимо водила кончиком пальца вдоль паха через грубую ткань одежды.       В голове у Вити что-то щёлкает. Коротко и зло. Резким рваным движением он перехватывает её запястье — такое тонкое, хрупкое, точно фарфоровое. Сжимает пальцы на коже так сильно, что девичьи косточки едва не хрустят. Глядишь, ещё чуть больше силы приложишь — и они сломаются. Наверняка останутся синяки.       Девушка болезненно морщится, в глазах мелькает испуг, но попытки вырваться не следует. В её мире это было привычно: мужчины часто хотели взять ситуацию под жёсткий контроль, переписать правила под себя, выплеснуть власть через силу. Она видела всякое — и наручники, и тяжёлые плети, и холодную ярость в глазах, и воспринимала это как неотъемлемую часть работы.       Красотка лишь в ожидании вскидывает светлые брови, и её веки распахиваются, обнажая радужку и всю красоту и глубину её глаз… Красивые. Чистые-чистые, пронзительно-голубые и лишённые какой-либо мути. Прямо как на глянцевых фотокарточках из журналов, где изображено бесконечное море, поблёскивающее под лучами палящего солнца и разлитое под куполом нежного безмятежного неба.       Не такого, какое в России.       У них оно всегда грязное. То прикрытое грязно-серыми облаками, то обезображенное газом, исходящим из труб заводов, которых в Москве и Туле особенно много… А больше Витя нигде и не был. Если не считать Афгана.       Глазки красивые и смотрят почти невинно… Прямо как куколка. Да только Вите они нахер не сдались. Изначально он зашёл именно к этой девушке из-за того, что посчитал, что в ней есть схожесть с Аликом. Русые волосы, голубые глаза, светлые брови, худое телосложение… Командир в женском обличии, ей-богу… А потом мерзко стало. От самого себя и от осознания, что как бы эта девушка ни была мила, это не Алик.       Не тот, кто ему нужен. Знает, что если сейчас поддастся чувствам, то на пару минут сможет забыться. Может, и получится у него выкинуть Алика из своей головы и получить какое-никакое удовольствие. Но потом боль нахлынет новой огромной волной, в которой он едва не задохнётся. Слишком сильная и резкая будет эта волна. Правда, вместо воды будет изнывающее под кожей чувство отвращения от самого себя и боль.       Боль от того, что предаёт свои чувства, трахаясь с какими-то шлюхами, пока Командир сидит в гостинице и опять мучается от бессонницы.       Проходили уже, хватит изводить себя. Каждый раз, когда он пытается спрятать свои чувства в постели у шлюх, у самого экстаза в голове вспыхивало суровое лицо Алика с осуждающим взглядом. И нихуя не получалось.       Мысли путались, ритм сбивался, желание сменялось потребностью увидеть старшего.       Вот и сейчас. Захотелось одеться, наорать на девушку и скрыться нахуй из этого места, забыв сюда дорогу.       Витя с отвращением и каким-то остервенением откидывает женскую руку в сторону, и девушке остаётся лишь ахнуть и недоумевающе взглянуть на клиента.       Гладкие светлые руки потянулись к волосам, чтобы убрать мешающуюся на лице прядь. Кажется, она практически не испугана. Видно, привыкла к странным посетителям.       Она стягивает со своего запястья тёмную резинку и обматывает вокруг волос, собирая те в небрежный хвост. Нарочно, медленно, показывая, как ловкие пальцы красиво орудуют с эластаном. Пунцовые губы растягиваются в улыбке, и вдруг язык проходится по нижней губе — игриво, быстро, едва заметно, будто случайно.       «Ей бы в модельное», — проносится в голове Вити, наблюдающего за изящными действиями девушки, что явно пытается его соблазнить.       Но по росту не подойдёт: она едва равняется с Витей. А может, и вовсе уже попробовалась в модельное, но была обманута кем-то вроде Виталика, который за сестрой Алика бегает и превращает девушек в объект для дрочки потных мужиков за сорок.       Может, она именно так в бордель и попала?       Красавица, управившись с волосами, привстала на локтях и потянулась к губам Вольского, но тот лишь толкает её в плечи, отшвыривая от себя.       — По принуждению хочешь? —щебечет девушка, вновь просовывая ладонь под мужскую майку, но кожи не касается, боясь приобрести очередной синяк.       — Нет. Ничего не хочу, — строго выпаливает Витя, находясь в каком-то дурмане от нахлынувших воспоминаний, связанных с Аликом.       «С тобой, да и вообще со всеми девушками. Хочу всё, только с высоким, чуть не умершим от моих же рук Аликом», — вертится на языке у Вольского, что аж захотелось сказать эту фразу, но вслух так и не смог выпалить. В этом он себе признался уже давно, но вслух так и боится произнести. Боится истинно признать, кем заняты все его сексуальные фантазии, да и вообще кому принадлежат все мысли в голове.       Только Командиру.       Да уж, Командир — он и в Африке командир. Даже власть над мыслями умеет брать.       Девушка закатывает глаза, явно раздражённая тем, что клиент ломается или боится, что он начнёт сопли распускать.       Но Витя не стал.       В голове снова что-то переклинивает, и он рывком поднимается с девушки, над которой нависал всё это время, и одёргивает край майки. Подбирает с комода свою сумку и как-то слишком сильно, то ли злясь на себя за то, что вновь не смог забыться, то ли на проститутку за то, что та не является Аликом, хлопает дверью. Платить не стал. Ничего ведь не было, ведь так? Так нахуя деньги отдавать? У него и так их не густо.       Следовательно, стоит лишиться и последних, спустив их на алкоголь. Может, хоть при помощи него получится забыться?

***

      Бар встречает нежданного гостя удушливой вонью, а толкущиеся у входа бомжи сразу выдают дешевизну заведения. Раньше Витя даже не обратил бы на это внимания, ведь этот смрад некогда был для него абсолютно привычным. Порой служил заменой кислорода, пока Вольский стоял у барных стоек и устремлял взгляд на пилоны, возле которых извивались гибкие девицы.       Теперь же отвратительный плотный сгусток воздуха забивается в ноздри, словно мстя за долгую разлуку, и буквально выжигает слизистую. В этом угаре кружится безумное танго резких, перебивающих друг друга запахов: ядерного перегара, копеечного одеколона и пота.       В дорогих заведениях наверняка сейчас всё обстоит иначе. Следят за людьми, кого попало не впускают и хотя бы проветривают. Но отчего-то Вольский упорно шляется только по самым злачным местам и дешёвым клубешникам, в которых люди пьют неделями, а то и месяцами и наутро не помнят собственного имени.       Наверное, потому что только им можно выплеснуть всю боль, что копится на душе, давит на грудь, прилипает к ней, как наэлектризованная ткань, и перехватывает дыхание, отравляя собой и мозг, толкая на паршивые поступки. А здесь, среди таких же опустившихся людей, можно не бояться осуждения за откровения. Им можно задвинуть грандиозную речь про политику, обсудить, как же страна деградирует, или порассуждать о нравственности, которую сам Витя давно растерял в череде предательств, алкоголя и трупов.       Но это не мешает ему нагло лгать. Нацепив маску добродетели, он на пьяную голову пытается убедить окружающих, а главное, самого себя, будто внутри него ещё осталось хоть что-то святое. Будто он не прогнил до мозга костей и всё ещё способен на правильные поступки, хотя в глубине души сам прекрасно понимает: от хорошего человека в нём не осталось почти ничего. Лишь мнимые крупинки, которые Витя сегодня бессовестно покрыл кровью какого-то московского авторитета, окончательно захоронив свои шансы выбраться из этой дыры, в которую он попал, и захлёбываясь, пытается зацепиться за Алика, чтобы упасть в её глубины вместе. Не страдать же ему одному? Хоть и происходит это неосознанно. Он бы и рад измениться, но не может. Не получается. Куда легче поддаваться искушениям и становиться чудовищем.       Но ему сложно это признать. Он продолжает внушать эту чушь про то, что он на самом деле ещё хороший, случайным мужикам у стойки, уповая на глупую логику: если они поверят, значит, он и правда не такой уж подонок.       А алкаши выслушают. И никому ничего не расскажут про состоявшийся разговор — просто потому, что наутро едва ли вспомнят, где вообще находились прошлой ночью, не говоря уже о каком-то пиздострадальце Ване. Именно так Витя представляется собутыльникам.       Поэтому он и шляется по таким убитым местам. В этих притонах легко найти персонажей куда более разбитых, чем он сам, и наслаждаться их обществом. Это безотказный способ доказать себе: у него всё ещё не так хреново, ведь бывают проблемы и похуже.       Хотя куда уж хуже? За плечами — шестилетний срок, начисто отрезавший его от общества, и нынешняя причина того, что теперь никуда не берут на работу. Приходится гробить время в спортзале с облупившейся краской, пропахшем чужим потом, и плясать перед подростками. А в груди — неразделённая, какая-то неправильная и омерзительная, как и все его поступки, любовь к лучшему другу. Что может быть хуже?       В таких дырах даже толком не убираются. В туалетах то и дело натыкаешься на чужую блевотину, а из кабинок доносятся стоны, переходящие в пронзительный ор. Охраны тут обычно нет, или она спит. Никто не разнимает драки, мгновенно перерастающие в бои без правил, и не обращает внимания на пьяных мужиков, которые, того глядишь, ещё одну рюмку опрокинут — и свалятся замертво.       Витя настолько привык к этой обстановке, столько подобных гадюшников перепробовал в Туле, что ничему не удивляется. Адаптировался.       В спёртом, почти осязаемом воздухе витают плотные клубы табачного дыма. Вкупе с приглушённым светом, это ядовитое облако надёжно скрывает чужие лица. Но так даже лучше.       У Вити нет ни малейшего желания разглядывать местную публику и находить в чужих чертах собственное отражение — те самые отвратительные пороки, которые он трусливо прячет за удобным оправданием: «Есть люди и похуже меня».       Взгляд лениво скользит по периметру, пытаясь выцепить из этой вакханалии хоть что-то ценное. Тусклый жёлтый свет, что излучают лампочки, висящие над барной стойкой, отражается в стекле бутылок с различными спиртными напитками, стоящих на полках из уже чуть потёртого тёмного дерева. Перед ними быстро мельтешит бармен, которым оказывается совсем молодой парень. Об этом гласит нежная кожа ещё не изуродованная жизненными трудностями, временем и болью. На щеках лёгкий румянец, а тёмные, достаточно густые на вид волосы чуть взъерошены, но нисколько не портят внешний вид паренька. Напротив, лишь подчёркивают взбалмошную молодость и неукротимый характер молодого человека. Одет он строго и минималистично: чёрная рубашка и брюки, зафиксированные на поясе ремнём. Что удивляет Витю: вряд ли в этом месте есть вообще какие-то требования по внешнему виду. За самим баром-то совсем не следят: душно, куча старых, упившихся в хлам мужчин, которые то и дело орут, и их никто не приструняет (оттого тут не встретишь девчонок младше двадцати — ловить им тут совсем нечего). Парень очень сильно контрастирует с этим местом.       И как его только сюда занесло? Неужели совсем никуда, кроме дешманского бара, где не столько нужен бармен, сколько человек, который выслушает все бредни посетителей, не берут?       У самого кабака, на удивление, никого нет, кроме одного мужчины, не менее выделяющегося среди массы старых, неотёсанных, нищих людей с алкогольной зависимостью.       В отличие от остальных, у него нет отросшей колючей щетины на щеках и подбородке. Лицо, правда, чуть опухшее, в складках, которые свисают вниз, как у мопсов или бульдогов. Этот человек сразу напомнил Вите Тошу — светло-коричневого бульдога одного из сокамерников, который вместо фотографии жены везде таскал с собой фотку собаки. Витя, когда узнал, — ржал как не в себя. Потом ещё остальным рассказал, хоть его и попросили этого не делать. Ну а что? Давно он так не хохотал. Кажется, это был единственный раз за все шесть лет заключения, когда Вольскому было действительно весело.       Светло-русые, местами поседевшие и чуть влажные у корней, то ли от духоты в зале, то ли от размазанных по лицу слёз, волосы мужчины торчат в разные стороны, будто его ударило током. Глаза стеклянные, но такие светлые, испещрённые по краям красными нитями лопнувших капилляров от количества выпитого алкоголя и выплаканных слёз. Видно, не спал пару дней подряд.       И это вполне могло оказаться правдой, судя по его внешнему виду. Белая рубашка — ещё один признак, сильно отличающий его от остальных алкашей — на нём мятая, с двумя расстёгнутыми пуговицами на воротнике, а развязанный галстук, небрежно болтающийся на раскрасневшейся от нехватки свежего воздуха шее, гласит о том, что мужчина здесь после работы. Но он явно не отмечает никакого праздника. Этот вывод Витя сделал, исходя из того, как мужчина рваными жестами и заплетающимся языком, который наверняка еле ворочается у него во рту, эмоционально, с особым разочарованием в голосе, громко рассказывает о чём-то своём. Но Вите не удаётся расслышать. Он даже не слышит голоса незнакомца. Звук вылетает из его рта, но тут же сливается с остальными. Поэтому Вите лишь остаётся смотреть издалека, как он возмущается, с остервенением вытирает слёзы и указывает пальцем в каком-то неизвестном направлении.       «Обыкновенный алкаш, пытающийся решить проблему путём отравления организма алкоголем», — мог бы подумать Вольский, но что-то в его голове не могло сложиться в единую картину.       Витя делает пару шагов вперёд и набредает на мысль, что этот мужчина скорее похож на самого Вольского, чем на остальную массу почти одинаковых, лысых дядек, абсолютно не следивших за собой.       Виктору кажется, что незнакомец разделяет его интересы и скрывается в дешёвых барах, подобно самому Вите, заливая их ядом… Нет, скорее топит своё горе крепким алкоголем, не боясь наткнуться здесь на знакомых людей, которые могли бы его узнать. Нормальные-то граждане, у которых есть хоть чуточку достоинства и уважения к себе, в такие сомнительные места не заходят. Зато Витя здесь поселился. Поселился и скрывается не только от своих проблем, зная, что они всё равно доберутся, но и от знакомых лиц.       «Что у него могло произойти?» Почему-то этот вопрос впился в голову Вити неожиданно, но крепко.       С чего его вообще волнуют проблемы левых мужиков? Да настолько сильно, что он почувствовал жажду узнать ответ на этот вопрос.       Уволили? Вполне возможно.       Прячется от очередной ссоры с женой? Тоже может быть. В голове одна за другой посыпались догадки.       Взгляд тут же падает на правую руку незнакомца. Кольца нет.       «Знакомо, да, Витёк? Найди десять отличий между ним и собой», — вдруг проносится в голове Вити насмешливо-надломленный голос Алика, зубоскалящий и одновременно сдавленный, подчёркивающий никчёмность этого мужчины и высмеивающий его схожесть с Витей. Он ведь точно так же от проблем уходит. Вроде и неплохой мужик, а пропадает в барах большую часть времени, упивается в хламину и изливает проблемы на души левым людям.       Голос в подсознании, сильно напоминающий Командира, заставляет Вольского тут же вздрогнуть всем телом. По спине пробежал целый табун мурашек, почти ощутимо щиплющихся и тревожащих душу. Словно не мурашки, а мысли вперемешку с эмоциями пустились по телу, проснувшись от услышанного родного голоса.       Глаза расширились, рот приоткрылся, и Витя мотнул головой, желая прогнать этот звук. И он действительно исчезает. Не только из-за желания Вольского.       В грудь врезается девушка, упирается ладонями и нелепо заходится в хохоте. Волосы растрёпаны, тушь под глазами растекается, стрелки размазаны по вискам, помада явно не первой свежести. А в глазах — зияющая пустота. Ни одного намёка на здравый рассудок. Лишь стеклянная плёночка, под которой искрится похоть, безумство, алкоголь и животное желание найти кого-нибудь в этот вечер.       В нос тут же ударяют какие-то едкие, чересчур приторные духи, нанесённые на тело явно больше положенного количества, а вперемешку с алкоголем это становится просто отвратительной смесью. Настолько, что Витя не сдерживается и, не скрываясь, морщит от этого запаха нос. Вольский хватает девушку за предплечья, рывком отстраняет от себя и заставляет её посмотреть ему в лицо. Но когда та всё же начинает потихоньку приходить в себя и сменять свой безумный хохот на обычное выражение лица, Витя не спешит её отпускать. Держит, чтоб та не упала. Потому что колени у неё то и дело норовят согнуться и уронить свою хозяйку на жёсткий пол.       Девушка вдруг укладывает свою горячую руку на щёку Вольскому и вмиг становится серьёзной. Улыбка окончательно пропадает, и былой хохот начинают выдавать лишь всё ещё искрящие радостью глаза и маленькие морщинки вокруг них.       — Может, проводишь даму до дома? — с явным намёком девушка поигрывает бровями, ухмыляется, игриво закусывая нижнюю губу и большим пальцем медленно проводит по мужской щеке, опуская подушечку к уголку рта.       Игриво тянет пальчиком нижнюю губу и резко отпускает, быстро укладывая ладонь обратно на чужое плечо.       Витя ничего не отвечает.       Хочется. Хочется, как и любому нормальному мужику, если бы тот оказался на месте Вити, ответить: «Да конечно, красавица, всё ради тебя!» Или выплюнуть какой-нибудь нелепый, омерзительно-пошлый подкат с намёком на продолжение вечера, а потом, под её лихой хохот и пылающие от алкоголя щёки, завести в первую попавшуюся кабинку и трахнуть.       Но Витя лишь молчит. От злости на самого себя сжимает зубы до противного скрежета, который слышит только он из-за перебивающей любые звуки громкой музыки.       Он ведь только что вернулся от молоденькой, едва достигнувшей двадцатилетнего возраста девчонки с модельной внешностью, с нежностью ласкового котёнка и взглядом хитрой лисицы.       Если даже с такой ничего не получилось, то разве поможет ему эта обычная баба, которой явно перевалило за тридцать, и она отчаянно пытается прыгнуть в последний вагон или на зло своему мужику, переспать с кем-то? Увольте, Витя не собирается в этом участвовать.       Витя сам не замечает, как его густые брови хмуро нависают над глазами, оттеняя их, делая грубее и злее, чем то есть на самом деле. Сами глаза искажает отстранённость. Мелкие крупицы гнева и разбитости начинают искриться на радужке.       Витя съёживается, насупливается, как кот, которого гладят против шерсти. Не хватает только зашипеть и выпустить когти, предупреждающе рявкнув.       Девушка долго не ждёт. Увидев замешательство в глазах мужчины, лишь хмыкает, поворачивается на каблуках настолько уверенно, насколько ей это позволяло её состояние, и направляется к выходу, демонстративно поправляя лямки лифчика через платье и одёргивая края короткой блестящей юбки.       А Вольский даже внимания особого на это не обращает. Лишь с облегчением вздыхает и на рефлексе выплёвывает в её сторону что-то вроде «шлюха» и направляется к барной стойке, откуда доносится звенящий хохот.       — Виски с колой, — коротко и грубо бросает Вольский, ещё не до конца избавившийся от злобы. Ненароком периферическое зрение цепляет того самого мужчину. И с огромным унижением для себя он замечает их сильную схожесть. Нет, не во внешности… Хотя… Если Витя со своим укладом жизни не завяжет, то именно так он и будет выглядеть лет через десять. Лицо-то у этого незнакомца всё опухшее и обвисшее, только вот явно не от старости. На вид ему лет столько же, сколько и самому Виктору, может, даже чуть меньше. А вот алкоголем он, видно, злоупотребляет куда больше, чем Вольский. Оно и понятно: денно и нощно в барах обитает.       От мужика будто за километр разит не столько похмельем и перегаром, сколько страданиями. И Витя готов поклясться, что чувствует это практически всем телом, а глубоко внутри, где-то под кожей, что-то остервенело ноет и тоскливо скребёт внутренности.       На удивление для себя он разделяет боль этого мужчины, хотя Витя совершенно не в курсе, чем заняты его думы и чему или кому принадлежит то чувство тоски, которое отображается на постаревшем преждевременно лице. Да и разбираться, если честно, не хочет. Просто чувствует всем своим нутром, что искренне понимает этого мужчину. Но вслух об этом, конечно же, не говорит.       На барную стойку со стуком приземляется гранёный стакан с янтарным содержимым, которое Виктор, едва успев увидеть, опрокидывает в себя.       Морщится на секунду, тыльной стороной ладони прикрывает рот и вдруг выдыхает:       — Повтори, — безучастно произносит мужчина, проезжая ладонью по волосам.       Бармен послушно повторяет заказ, и новый стакан почти тут же оказывается перед носом Вити. Тот лишь самодовольно, но как-то грустно усмехается и, взяв снифтер в руку, медленно подносит к губам. Но опустошить сразу не спешит. Медлит, облизывает губы, словно смакуя прошлую порцию. Потом делает небольшой глоток, отпивает и потирает усталые глаза.       — Что в Москву привело? — неожиданно раздаётся сбоку мужской, с долей иронии, похожий на командирский голос.       Вольский не сразу понимает, кто к нему обращается, и лишь из интереса поворачивает голову в сторону человека, сталкиваясь со стеклянным взглядом, полным боли и едкой злобы, которую тот пытается скрыть за губами, растянутыми в глупой усмешке. Его голова вдруг дёрнулась, и мужчина несколько раз подряд моргнул. И только когда он выжидающе приподнимает светлые брови, Витя осознаёт, что обращаются именно к нему:       — Мы знакомы? — грубо отвечает Вольский, практически выплёвывая эту фразу в чужое лицо. Понимает, что если тот от него не отстанет, Витя не только фразой в него плюнет… Он хочет напиться, а не играть в шарады с мужиком, который не даёт ему потерять на время память.       Мужик же, к слову, не похож на того, кто забудет всё сказанное на утро. Не похож на того, кто не станет осуждать. И уж точно он не похож на того, кому можно довериться. Так что кому-кому, а ему Витя не желает изливать душу, да и разговаривать в целом.       — А чего так грубо-то? В деревнях совсем манерам не учат? — Губы настолько сильно растягиваются, что у Вити получается разглядеть, насколько они потрескавшиеся. Чужие глаза вновь дёргаются, как у туреттика.       Похоже, он, как и Алик, старается свести всё к шуткам. Только Волков делает это как-то иначе. Действительно, весело, что ли… Так, что даже не уличишь его в сокрытии эмоций. А тут… Прямо в глаза бросается эта натянутость, злость и неприязнь, плохо замаскированная улыбкой. Даже не улыбкой, а звериным оскалом.       Вот только Вите сейчас нахер эти шутки не сдались. Что, блять, тут вообще происходит? Откуда мужик знает, что он не местный?       Вот только незнакомца, похоже, ещё больше забавляет данная ситуация. У глаз проступают складки, брови взлетают ещё выше, и белые зубы оголяются сильнее.       — Чё? — Вольский разворачивается к мужчине, делая шаг вперёд и повышая голос. Хочет схватить того за галстук, но предмет одежды лишь окончательно развязывается и падает на липкий пол, прямо в небольшую лужицу от пролитого пива.       — Тих-тих-тих, — тут же, подняв руки в примирительном жесте, запричитал мужчина, забегав глазами по разъярённому лицу Виктора.       Витя на секунду тормозит, вглядываясь в зрачки напротив. Замечает, что и этот «страх» в чужих глазах наигранный. Будто он над Вольским издевается, играет… Разводит, блять!       Сука, да как вы уже все заебали! Один, дома который сидит, тоже хуй поймёшь, какие на самом деле эмоции испытывает, прикрываясь улыбкой, теперь ещё и этот в цирк играет. Да почему ж так сложно без наигранности и напускных эмоций жить! Всё какие-то загадки, недомолвки у них. Витю это злит ещё больше. У него только чудом пена изо рта не выпадает.       Вольский прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы заглушить злобу. Окидывает мужчину ненавистным взглядом сверху вниз и, приложив уйму усилий, всё же отходит на шаг назад, вновь садясь за барную стойку и опрокидывая новую порцию алкоголя. Но глаз с неизвестного ему ни по имени, ни по характеру, ни по эмоциям мужчины не сводит.       — Ещё? — Слышится ленивый, но услужливый голос бармена, и Витя рефлекторно кивает, даже не удосужившись на того посмотреть. Всё внимание сейчас приковано к незнакомцу.       — А вот это… — мужчина указывает взглядом и с какой-то особенной брезгливостью пальцем на пол, на котором красуется испачканный в пиве галстук, — …ты зря.       В голосе застывает всё та же усмешка, но Витя, как человек, живущий с точно таким же клоуном, скрывающим свои искренние намерения за ухмылками, распознаёт угрозу, от чего напрягается и чуть ли не шипит на говорящего.       — Да я шучу. — Противный, вызывающий мурашки по коже смех раздаётся около уха, на что Витя нехотя расслабляет плечи, надеясь, что его более развязное состояние заставит мужчину наконец-то заткнуться и отъебаться.       Нет. Этот мужик вовсе не похож на Алика. Волков всегда по-доброму насмехается, на его подъёбы даже злиться не хочется, только если уж сильно заёбывает шутить на одну и ту же тему. Его можно сравнить с домашним игривым щенком, которому требуется постоянное внимание. А тут будто шакал, нуждающийся в унижении другого. В жажде оскорбить, задеть, потому что собственное положение весьма удручительно, и теперь он мстит остальным за то, что жизнь над ним так поиздевалась.       — Да чё те надо? — вновь огрызается Витя, возвращая взгляд к барной стойке и опустошая за раз новый стакан, поданный барменом.       — Подружиться, — напускная, режущая слух доброта вываливается изо рта мужчины.       Чего, блять? Услышать такое из уст дядьки, которому давно перевалило за тридцатку, — как минимум странно, как максимум — страшно.       А не мерещится ли, случаем, всё это Виктору? Поди, уже сам с собой воркует приличное время, а люди вокруг потиху вызвали санитаров. Алик, интересно, заберёт, если ему из психиатрии позвонят?       Витя лишь многозначительно хмыкает, грустно улыбается то ли собственным мыслям, то ли поведению мужчины, которое вызывает у Вольского явное замешательство: смеяться ему, блять, или плакать?       Но Виктор лишь поджимает губы и вскидывает вопросительно брови, резко стукнув стаканом о барную стойку, заставляя бармена обратить на себя внимание и вновь наполнить снифтер.       — Да я серьёзно! — Мужчина толкает его по-товарищески в плечо и улыбается вновь, несколько раз подряд жмуря глаза. У него нервный тик?       Вольский вздрагивает, как ошпаренный, и ведёт плечом, показывая, что ещё раз его тронут — и кто-то вполне себе рискует не вернуться домой живым. Ну, раз уж он сегодня уже оступился, что мешает ему вспомнить и то, как он племянничка Зурабовского убил? Поностальгирует после тюрьмы-то!       Как там говорится?.. Сгорел сарай — гори и хата?       — Я Вася. — Задорно, будто мальчишка на детской площадке, пытающийся найти себе друга, мотает головой мужчина и протягивает Вите руку.       Вольский лишь косо её оглядывает, хмыкает, смеряет лицо напротив изучающим взглядом, всё ещё не понимая, что это за фрукт такой нарисовался. Он песочницу с баром, случаем, не спутал?       Смешно. Очень, блять, смешно, что аж плакать хочется от этой ситуации, или биться головой о барную стойку. Как пойдёт.       Но в мужчине, кажется, нет ничего угрожающего. Странный? Да. Но не опасный. Скорее, отбитый на голову. Возможно, не только от алкоголя зависим — вот и всплывают некоторые безуминки. Это Витя делает вывод по тому, как мужчина как-то нервно дёргает башкой и неестественно жмурит глаза.       Витя неожиданно для самого себя протягивает руку в ответ и пожимает чужую.       — Витя, — коротко выпаливает он, но теперь тоже насмехаясь.       Мужик его явно забавляет. Наверняка тот под наркотой. Хоть что-то весёлое за этот блядский вечер. Поглазеть на наркош всегда занятно.       — Да знаю я, знаю, — вновь полоумная улыбка и оскал на чужом лице сияют в полумраке бара. Заметив недоумевающий взгляд Вити и пропавшую с его губ усмешку, мужчина спешит объясниться. — Да я же тоже афганец. Ты пока в тюряге был, я у Командира вроде типа тебя был, — будничным тоном, будто рассказывает абсолютно неважную вещь. Но в Витю эти слова впились наточенными ножами. Ревность.       Алик поэтому Вите нихрена, блять, про то время не рассказывает?! Почему Витя его раньше не видел? А не врут ли ему, случаем? И почему они сейчас не общаются? Или общаются?       Множество вопросов расправили свои крылышки и зажужжали, летая по стенкам сознания, тревожа душу.       Он хочет узнать ответ на каждый из них. Желательно подробный и развёрнутый.       Но по итогу Вольский молчит. Впивается ногтями в собственную кожу, оставляя на ней белые полумесяцы. Кулаки сжимаются сами собой и принимаются мерно постукивать по барной стойке. Такое противное, склизкое, раздражающее чувство, которое совершенно не хочется признавать и от которого Витя не знает, каким способом избавиться, моментально поглощает всё его нутро, будто чернила, растёкшиеся по бумаге. Ревность вперемешку с обидой.       От гадкого состояния хочется взвыть: «Алик отшвырнул его на второй план!»       Ну да, а что ему ещё нужно было делать? Ждать Витеньку из тюрьмы? Витеньку, который Волкова чуть жизни не лишил? Дважды. Внутренний голос звучит на задворках сознания, заставляя мужчину лишь глубже погрузиться в свои мысли.       Алик нашёл ему замену, о которой даже не рассказал, ни обмолвился ни словечком! Конечно, он не обязан ему отчитываться, но они ведь лучшие друзья! Или Алик его таковым уже не считает?       Зубы сжались с такой силой, что соскользнули друг с друга, издав отвратительный скрип.       С лица Василия, вдруг впервые за вечер, сходит эта натянутая ухмылка. Лицо становится спокойным, а глаза, будто правда сострадающие Вите, исказились недоумением от того, почему собеседнику не рассказали о существовании замены. Но Виктор теперь слишком погружён в свои мысли, чтобы заметить и в этом взгляде тень насмешки, причём самодовольной, будто мужчине вся эта ситуация приносит удовольствие.       — Он совсем ничего обо мне не рассказывал? — вопрошает Василий, кажется, с искренним, на первый взгляд, непониманием. — Странно, у нас так много всего происходило… — задумчиво протягивает мужчина, отводя глаза в сторону, словно вспоминая те моменты, и удовлетворённо хмыкает, несколько раз зажмурив глаза.       Витю это выбесило ещё больше. То есть, Алик настолько в нём разочаровался, что решил променять его на какого-то наркошу? Приплыли тапки к берегу.       — Правда, жаль, сейчас не общаемся, мне в Москву пришлось по делам уехать. И так город понравился со всеми этими возможностями… — мужчина в восхищении разводит руками и запрокидывает голову, устремляя восхищённый взгляд в потолок, будто они не в баре находятся, а на Красной площади, о которой действительно можно было бы говорить с восхищением. — Так что, Витя, я один из вас. — Вася вдруг подмигивает, на этот раз, кажется, осознанно, сопровождая это звонким цоканьем языка, чтобы придать своему действию яркости, и подбадривающе хлопает Витю по плечу. — Так, а что тебя в Москву-то занесло? Не хочешь в Туле больше светиться? — поправляя рукава рубашки, безучастно спрашивает его Вася, как бы между делом.       Витя отвечает не сразу. Не может никак из оков злости выбраться. Сидит в ступоре, до боли сжимает кулаки, кажется, намереваясь проткнуть себе кожу ногтями, скрипит зубами и пялится в одну точку возле головы бармена. Злится, но пытается сдержаться.       Вася ведь тут ни при чём. Да и Алик, если так подумать, тоже. Виктор ничего не может ему предъявить, да и любой вопрос будет выглядеть как допрос. Командир не обязан ему докладывать о своих действиях. И Витя всё это прекрасно понимает, но всё равно сжирает себя чувством обиды.       — Да мы с Аликом на соревнования приехали. Он же детей тренирует, — приложив уйму усилий, чтобы заговорить, еле разжав челюсти и чтобы не сорваться на крик, максимально пытаясь придать голосу будничности и отрешённости, отвечает Витя.       Мужчина тут же меняется в лице. Брови сводятся к переносице, образовывая между собой складку. Задумывается о чём-то на пару мгновений, ведёт пальцем по воздуху, будто разговаривая сам с собой, жмурит глаза и вдруг, опомнившись, трясёт головой, вновь поглядывая на Вольского. Странный этот мужик. Вите с каждой секундой всё больше неприятно его общество.       — На соревнования, значит? — осторожно уточняет Василий, будто боясь спугнуть Витю, боясь, что он перестанет рассказывать, будто для него эта информация сейчас слишком много значила. — И какое место заняли? Отмечаешь, что ли? — мужчина вновь натягивает оскал, пытаясь скрыть свою задумчивость, и подносит рюмку с водкой к стакану Вольского, весело чокается и тут же залпом опустошает содержимое, чуть скорчившись от обжигающей горло жидкости.       Это стало последней, заполнившей океан, бушующий внутри Вити, каплей. Волна злости тут же потребовала свободы, и Вольский не сдержался:       — Первое, блять! — крикнул возмущённо Виктор, ударяя кулаком по бару и заставив бармена вздрогнуть и ошарашенно посмотреть на мужчин. — Должны были, но какой-то хрен московский решил, что вправе решать, кому оно достанется! Нахер вообще в соревнованиях участвовать, если понимаешь, что тебе нихрена не светит?! Отвалил денег и чё думает, умный самый?! Прошлый Алик бы такого не допустил. Он бы отомстил, доказал, что справедливость существует. — Слова, такие громкие, пропитанные злобой, возмущённо полились изо рта Вити, как из фонтана. Всё то, что наболело за сегодняшний день и не было никем услышано, вдруг вывалилось на подозрительного незнакомца. И не на абы кого, а на знакомого Командира! Хорошо это или плохо? Да какая уже разница! Сейчас всё равно, сейчас плевать. Ему нужно высказаться, пока он на полном серьёзе не психанул и никого не убил. — Прошлый Алик бы его на место одним взглядом поставил! — Витя махнул кулаком в воздухе, будто ударяя кого-то, добавляя своим словам динамичности.       Прозвище «прошлый» Вольский дал Алику относительно недавно. И вслух он ещё ни разу не осмеливался так его называть, даже себе под нос. Только в голове, сам для себя разделил. После выхода из тюрьмы он теперь в Алике видит двоих людей: прошлого и настоящего.       Прошлого он знал досконально. Прошлый был куда роднее: весёлый такой, смешной, искренний, лёгкий на подъём.       А нынешний ему чужд, совсем не знаком. Холодный, шутит мрачно, ничего не рассказывает и не спит совсем. По крайней мере, Витя ещё ни разу за эти дни не видел, чтобы тот спал. Наверняка и сейчас сидит, газетёнки свои перебирает.       Настоящий Алик изменился. Отказался от криминала, будто совсем позабыв о прошлом и о том, что Витя ведь тоже является частью этого прошлого.       Вася всё это время лишь молча сканировал эмоции Виктора и впитывал каждое слово чуть ли не с приоткрытым ртом, будто эта информация ему сейчас до невозможности важна.       Витя замечает это не сразу. Сначала сидит, погружённый в свои размышления, безучастно наблюдая за мельтешащим барменом, суетившимся для подошедшего к барной стойке мужика с залысиной и пивным животом, проглядывающимся сквозь помятую, грязную футболку.       Лишь спустя пару минут Витя приходит в себя. Вспоминает, что вроде как ведёт диалог с человеком.       Тут же поднимает на собеседника уже успевший помутнеть взгляд и замечает, как тот следит за ним самим.       Безотрывно, почти не моргая, если не считать этого странного нервного тика.       Эксцентричный сумасшедший. И явно что-то недоговаривающий. Не просто так ведь начал спрашивать. Что-то ему полученная от Вити информация явно даст.       В этом Витя убеждается, когда Вася замечает, что собеседник больше не щедр на буйные речи. Он достаёт телефон и что-то начинает быстро и задумчиво набирать на клавиатуре.       Витя в ожидании опрокидывает новый стакан, и теперь уже он сканирует чужие действия: замечает рваные движения, извечное подмигивание, вытягивание шеи и почти сумасшедший оскал. Сомнений нет — нарик.       И каким боком он в доверие к Алику вписался? Он же странный и не вызывает ничего, кроме отвращения.       Наверное, так можно сказать и про самого Витю, ему он тоже доверял. Когда-то. Сейчас, видимо, всё по-другому. Как только Вольский найдёт жильё, он съедет, и они перестанут общаться окончательно. Только на тренировках видеться будут, и то, если Витя не передумает и не решит раньше спиться.       Но Виктору всё равно неймётся. Что-то в груди скребёт, колет и подсказывает, что есть подвох. Что-то не так. То ли в этом человеке, то ли в их диалоге.       Странно это всё.       — И когда вы уезжать планируете? — вырывает Вольского из мыслей Василий, наконец отлипнув от экрана телефона.       — Послезавтра. — Коротко, без лишних размышлений, чеканит Витя, не найдя в этом никакого подвоха. Если Алик и вправду с ним общается, то, может, друг зайти хочет поздороваться?       Но он тут же вновь возвращается к телефону, набирая новую смс.       Вот тут-то Вите конкретно в голову и ударило. Увидев его замешательство и потемневшее, исказившееся гримасой глубокой задумчивости лицо, Вася тут же зажимает кнопку и откладывает выключенный телефон, вновь обращаясь к мужчине рядом:       — И как у Алика дела обстоят? Новых афганцев нашёл? — Хохочет Василий, пытаясь разрулить обстановку, но Вольского передёргивает.       Он сжимает челюсть, отчего скулы становятся рельефнее, и, пользуясь моментом, пока бармен отвлекается на другого клиента, поднимается с насиженного места и быстрыми шагами направляется к выходу.       — Эй, Витёк, я ж не хотел обидеть-то! — вдогонку кричит мужчина, но Виктор и ухом не ведёт.       Пора бы завершать этот проклятый день, а завтра пометить его в календаре как день глобального провала. Он вновь сорвался и отстранил себя от Командира. Хер ему теперь, кто что доверит!       — А оплатить?! — внезапно голос молодого бармена выскальзывает следом.       — Ой, всё нормально, я оплачу за него. — Услужливо щебечет Вася с наигранной добротой и вываливает из кармана всё содержимое, которого оказывается куда больше, чем сам чек.       Бармен тут же принимается пересчитывать купюры, а Витя усмехается и выходит из бара, хлопнув дверью. Смешно, блять, до абсурда!

***

      Тишина давит, стискивает запястья в наручники и утяжеляет мысли. Становится не по себе от осознания, что тревога, не покидающая Алика со вчерашнего вечера, никуда не исчезает и теперь. Наоборот: она вспыхнула ярче, сковав всё тело. Будто стала чем-то материальным и, приняв обличье железных прутьев, заточила Волкова в своеобразное подобие клетки.       Это стало странным, совсем новым для него ощущением. Ведь он давно успел свыкнуться со своим одиночеством после смерти Афганцев и длительного срока, данного Вите: тишина стала привычной подругой. Спать, есть, существовать — всё в одиночку и в абсолютном безмолвии.       Быть везде самому по себе, избегая общества людей, просто потому, что видеть кого-либо стало тошно — было совершенно привычным. Он не хотел ни с кем общаться и уж тем более сближаться. Даже к Рябининым стал заходить реже, после того как Санчо в Москву учиться укатил. А больше Волков в их доме никому и не нужен.       Вика никогда не была близка к Алику, наоборот, чувствовала рядом с ним дискомфорт. Было для неё в дяде что-то отталкивающее… Фёдору просто всё равно. Хотя он иногда радуется, когда Волков подбирает подходящие моменты и заявляется к ним в разгар какой-нибудь ссоры, спасая Федю от криков Нади. Ну а сама Надя не нуждается в обществе Алика. Между ними нет никакой привязанности. Ей предостаточно просто знать, что братик жив.       Волкову стало комфортно находиться наедине с собой до такой степени, что люди начинали раздражать до скрежета зубов. Особенно, когда те пытались нагло, не смотря на многочисленные отказы и нежелание Алика общаться, вновь затащить его в шумную компанию, клуб или баню.       Уцелевшие Афганцы, которые никогда не были знакомы с Аликом лично, а лишь наслышаны о его персоне, внезапно объявились после несчастного случая. Посчитали просто необходимым сдружиться с ним, часто пытаясь поговорить и вывести в свет из привычного комфорта.       Но Волкову это было не нужно. Ему было нормально одному, он перестал нуждаться в общении. Поэтому, если даже у кого-то и получалось вытащить его из квартиры, мужчина всячески пытался найти способ побыстрее вернуться домой.       А сейчас одиночество совсем не выглядит комфортным. Алик больше не чувствует себя в безопасности в этой своей тишине. В груди щемит, кожа покрывается мелкими мурашками, чему, наверное, виной холодный ночной ветер, сочившийся из открытого настежь окна и заполнявший собой комнату.       Алик чуть подрагивает, обхватив колени руками. Голова откинута на жёсткую, в силу своей дешевизны, спинку дивана, а ледяной воздух, кажется, уже залез не только под футболку, но и под кожу, начав охлаждать тело. Но Волков не спешил избавлять себя от мороза и закрывать окно. Холод — единственное, что сейчас удерживает его в реальности и не даёт полностью провалиться в мысли. Сталкиваться с ними Алику сейчас ой как не хочется. Да и зачем его закрывать? Волков подходит к нему чуть ли не каждые пять минут, чтобы покурить. Доказательством этому служит совсем новая пачка сигарет, купленная в каком-то ларьке под домом, перед тем, как зайти в квартиру и окунуться в омут тревоги. Сейчас совершенно пустая пачка валяется на подоконнике, хотя дома Алик всего пару часов.       Волков не хочет находиться один в этой пустой квартире, в этой темноте, которую отчего-то не спешит нарушать щелчком выключателя. А тишина и вовсе угнетает до такой степени, что хочется высунуться в окно и завыть на луну.       Поэтому он отчаянно пытается вслушаться в происходящее за тонкими стенами, которые не давали забыть одну из главных причин дешёвого съёма данного жилья. За ними раздаётся хихиканье девочек и буйные, недовольные разговоры парней. Тихие голоса льются в унисон, создавая резкий, болезненный контраст с тревожной обстановкой в квартире Волкова.       Девчонки восхищённо шепчутся о мальчиках: о том, как здорово те сегодня играли и как можно разузнать номера соперников. А чуть дальше, в комнате пацанов, слышатся напряжённые обсуждения.       Голоса хоть и тихие, но Алик, пытающийся отвлечься от собственных навязчивых мыслей, упрямо старается сконцентрироваться на этих разговорах. От того и смог разобрать причину, по которой парни до сих пор не спали: спорили о непонятном мужике, одном из тренеров, с которым Алик разговаривал после матча.       А вот Волков изо всех сил демонстрирует целый вечер полное равнодушие к тому, что случилось несколькими часами ранее. Он делает вид, будто всё в порядке, и с наглой улыбкой втирает детям, что дело исключительно в их плохой игре, умолчав о том, что соревновались они с воспитанниками криминального московского авторитета, и шансов на победу у них не было с самого начала. Только вот Алика, блять, об этом никто не предупредил. Тогда бы он никуда не поехал. Не стал бы разочаровывать детей и портить всем настроение.       Но случилось то, что случилось.       И сколько бы он ни показывал на своём лице пустоту, на самом деле у самого на душе было не менее хреново, чем у разочарованных детей. Он никак не может перестать прокручивать в голове этот злосчастный разговор, пытаясь разрешить внутреннюю дилемму.       Да, перед возмущённым Витей он разыграл ледяное хладнокровие. Всем своим видом дал понять, что в эту ситуацию лучше не лезть — просто чтобы не наломать дров. Хотя сам едва не сорвался. Внутри всё горело от желания огрызнуться в своей любимой насмешливой манере, высказать, с какого хрена он должен перед кем-то прогибаться и отдавать честно занятое первое место. Но разум остановил. В последний момент, когда Алик уже готов был взорваться, здравый смысл словно схватил его за язык. Схватил сильно, до онемения, напоминая, во что могут обойтись эти несколько слов.       Он ведь завязал. Настрого запретил себе возвращаться в криминальный мир.       Слишком много смертей осталось за спиной. Слишком много боли и крови. Наигрался в стрелялки, хватит. Надоело каждый день рисковать шкурой и развязывать войны за землю и рынки. Алик хочет стабильности. Чего-то простого, приземлённого. Хочет успеть до старости сделать хоть что-то хорошее. А если бы прошлое взяло верх, и он ввязался в перепалку с этими москвичами, всё закончилось бы новой войной. Войной с очевидным для него проигрышем. Нет у него больше ни «афганцев» под рукой, ни сил, ни желания ворошить прошлое, да снова вспоминать запах пороха и вид трупов.       К тому же сейчас у него другие заботы. Дети. Дети погибших сослуживцев — единственная память, которая у него осталась от боевых товарищей. И теперь он из кожи вон вылезет, сам под пули пойдёт, все деньги спустит, но сделает всё, чтобы оградить их от опасности и вырастить нормальными, перспективными людьми.       И как бы ему ни хотелось восстановить правосудие, за которое Алик так жадно боролся раньше, на кону теперь стоит слишком многое. Он не будет рисковать. Он завязал. Навсегда. Он лучше проглотит нечестное поражение, ощутит себя безвольным дерьмом, не сумевшим отстоять свою честь, зато все будут целы.       Правда, что делать с соревнованиями в дальнейшем? Пока москвичи будут выгрызать себе первые места на соревнованиях, то детям Алика ничего не светит. На кой чёрт этим мужикам сдалось тренировать детей? Алик пока не понимает, но зато знает точно: пересекутся они ещё не раз. Мужчины, похоже, настроены серьёзно и хотят вывести эти мешки с картошкой в большой спорт — по-другому у Алика язык не повернётся назвать их детей. Они буквально никакие на поле: ноги деревянные, сами дети будто заторможенные. Где они их только взяли и как вообще прошли в финал? Хотя Волков понимает, как. Также, как и отобрали у его детей первое место.       Волков рывком поднимается с дивана и подходит к окну в надежде, что вместе с этим резким подъёмом мысли не успеют за ним угнаться.       Ледяной осенний ветер тут же охлаждает разгорячённые щёки. Нервы, которые так и не получилось выдуть даже самым сильным порывом ветра, дают о себе знать.       Рука скользит к карману домашних штанов и достаёт вторую, уже полупустую пачку сигарет. Мужчина в очередной раз закуривает.       За окном раскинулась роскошная Москва. Многоэтажные дома с панорамными окнами. На каждой улице горит свет от исправно работающих фонарей, вывесок магазинов и окон домов. Кардинальное различие с их дырой — Тулой.       Но, несмотря на всё богатство столицы, сам Алик сейчас находится в разбитом районе, в покосившейся серой многоэтажке на седьмом этаже. Зато дёшево.       Вот тут-то разница с его квартирой в родном городе вообще не ощущается: такие же тонкие стены, зал совмещён с кухней, только вместо тахты стоит довольно неплохой кожаный диванчик. В соседней квартире живут дети. У них двухкомнатная. В одной, которая чуть побольше, живут парни, просто потому, что их больше по количеству, а в другой — девочки.       Алик за них не волнуется: знает, что подопечные между собой хорошо общаются, да и тренера своего уважают — ничего такого не посмеют натворить. Правда, спать уже давно должны, но Волков на них не ругается: слишком много за сегодня произошло, надо же перетереть между собой, да и не шумят они сильно, пусть сидят себе на здоровье. Алик помнит себя в их возрасте: тоже шкодный, по ночам мог до утра не спать и был очень впечатлительным. Если что-то происходило, то нужно было непременно это с кем-нибудь обсудить.       Волков стряхивает пепел с кончика сигареты и наблюдает за тёмными фигурами прохожих. Так это необычно было для Алика… Вроде ночь, а людей столько же, сколько и днём. Причём совсем не зашуганные. «Неужто у них такой порядок в городе?» — проносится в голове Волкова, и он вдруг испытывает острую нужду взглянуть на настенные часы. Раз в седьмой за эту ночь.       Сегодня ночь особенная. Он вновь не спит, хотя и стрелка часов давно преодолела отметку в два. Не спит не только из-за своей бессонницы. Наоборот, глаза, как на зло, на этот раз так и норовят сами собой закрыться и забрать своего хозяина в мир грёз. Вот только мужчина не может. Преследующая со вчерашнего вечера тревога сейчас лишь усилилась и сдавила собой грудь до такой степени, что, кажется, скоро расплющит сердце и лёгкие. Пальцы, держащие сигарету (которую за эту ночь? Он уже и сбился со счёта), едва заметно трясутся, а обыкновенно спокойный Алик то и дело никак не может найти себе места: то на диван сядет, то к окну подойдёт, то на кухне сделает себе очередную чашку кофе, которого, к его счастью, оказалась полная банка. «Три в одном» хоть и мерзость ещё та, но сейчас он явно не в том положении, чтобы морщиться и воротить нос. В магазин идти нет сил, да и тревожность будто приковала его ноги к полу этой комнаты, не позволяя выйти за её пределы до тех пор, пока не явится Витя. Так что пьёт, что имеет.       Витя не даёт ему покоя. Как бы Алик ни пытался выкинуть навязчивые мысли из головы, как бы ни пытался найти ему оправдания, но чутьё подсказывало, что он что-то натворил. Опять. Видел Алик его нервозность, то, как его буквально трясло от закипающей злобы, и то, как заострились его скулы, когда Командир того осадил, сказав, что возражать лучше не стоит.       Знакомо, очень знакомо Волкову это его состояние. И он сейчас молится всем богам, чтобы чутьё первый раз в жизни подвело его. Хотелось бы верить, что Витя действительно изменился. Что он сейчас посетит очередной бордель, пропьёт последние деньги в первом попавшемся клубе, перебесится и придёт спать.       Алик не сомневается в том, что этот дурень придёт домой живым, даже если что-то натворит. Это уже какая-то закономерность: он всегда подставляет других, заставляет, пусть и неосознанно, разгребать эту кашу за него других, а сам выходит из конфликта целым и невредимым.       В основном потому, что Алик всегда прикрывал его зад. Всегда заступался, придумывая ему оправдания, ломал голову, думая, как изъебнутся в этот раз, чтобы замять ту или иную ситуацию. И в конце концов, они доигрались! С Зурабом не прокатила ни одна из стратегий Волкова.       Его друга натравили, блять, на него же! И Витя ведь пошёл и выполнил чужой приказ. Алик, хоть и никогда не говорил, но не понимал и не понимает по сей день, как можно оказаться настолько мудаком, чтобы поднять ствол на того, кто тысячу раз вытаскивал из пекла, прикрывая спину и рискуя собственной жизнью.       Но сейчас стало уже всё равно. Время замело горсткой снега это возмущение, и оно притупилось, но не забылось окончательно.       Видя искреннее раскаяние в глазах Вити и его побитую морду, Алик не может не переступить через себя. Он в очередной раз позволяет ему залезть в свою жизнь и вновь становится его прикрытием. Он не Вольский, он не сможет сделать ему больно. Он ему давно уже не товарищ, не просто сослуживец, не друг и даже не брат. Он что-то большее. Намного. Он уже сидит в самом подсознании. Волкову херово без него. Понимает же, что Витя просто не выживет один. Сопьётся окончательно или из-за своих вспышек агрессии как-нибудь поляжет под пулей. Так что Алик не может от него отказаться.       Даже после всех выходок Вольского, они вновь вместе.       Вновь Алик с ним общается, нашёл ему работу, позволил с собой жить. Но в душу пока не пускает. Да потому, что он сам не знает, что у него в голове. Пустота. Мгла.       Он разбит и в отчаянии. Хватается за детей афганцев, как за свой последний шанс на нормальную жизнь. И пока это получается. Хреново, но получается. Они заставили его прекратить криминальную деятельность. И он всерьёз считает это огромным шагом на пути к исправлению.       Но Алик не чувствует себя живым. Труп он. Он не живёт, он существует. И никогда уже не будет счастлив. Ему давно пора подохнуть, как псине, но пока не может. Рано ещё.       Сейчас он сам себя наказывает, похуже чем в аду чертей. Изводит тем, что продолжает жить и вынашивать в себе нечеловеческую боль и вину за все смерти. Не только афганцев. Он винит себя даже за смерть племянника Зураба. Артурчик был мразью, но не заслуживал смерти. Он винит себя и за то, что засунул гранату в трусы одному из зурабовских людей. Никто не заслуживает такой смерти. Это не нормально, блять, что они с Витей хохотали, пока отправляли на тот свет, причём самым жестоким способом, того мужика.       Им под тридцатник тогда было, а они, отбирая жизнь у людей, забавлялись. Им было смешно, они получали удовольствие, пряча это под маску «справедливого наказания».       — Давай ему гранату в трусы засунем?       — Зачем?       — Заслужил.       Да никто этого не заслужил! Жаль только, Волков это поздно понял. Тогда, когда уже столько всего сделал, просто заигравшись в авторитета.       Сейчас он всё осознал. Всё понял и вина за прошлое, которому он раньше не уделял совершенно никакого внимания, навалилась на него такой волной, что Алик в ней захлебнулся. И теперь он — труп. Живёт только ради того, чтобы сделать хоть что-то хорошее, чтобы хотя бы на десять процентов искупить свои поступки.       Он дал себе слово: пока не сделает из детей Афганцев хороших людей, он не умрёт.       Но сейчас он совершенно не знает, что делать. Кататься по соревнованиям нет смысла, а от тренировок в Туле нет никакого толку, им пора перебираться на новый уровень…       Одна тревожная мысль сменяется другой, путаясь, переплетаясь и создавая в голове Волкова такой хаос, что становилось невыносимо. Гробовая тишина, кромешная тьма и практически обездвиживающий холод лишь подстёгивают такие мысли.       Как бы Командир ни пытался отвлечься на мороз, на разговоры детей, на сигареты — ничего не выходило. Раз за разом он останавливался на том, что уже просто задыхается от мыслей. Они все такие тяжёлые, колющиеся… Словно огромный ёж.       Алик невольно вновь думает о Вите. И вновь взгляд падает на часы. Три часа ночи. Ровно.       Всё тело колотит мелкой россыпью мурашек, и Волков уже сомневается, чем это вызвано: холодным воздухом или тревогой за друга?       Лишь бы он не наделал глупостей, лишь бы ничего ему не взбрело в голову и он не пошёл вершить самосуд, лишь бы…       В подъезде вдруг раздаётся мужской пьяный крик, заставивший Алика вздрогнуть и сломать сигарету пополам. На лестничной площадке что-то упало и разбилось. Судя по всему, стеклянная бутылка из-под пива.       После послышался гортанный хохот, а потом уже что-то более тяжёлое упало на ступени. Видимо, человек, державший эту бутылку в руках.       Алик сразу понимает, кто пришёл. Слишком резко и рвано выкидывает сигарету в окно и оборачивается к входной двери. Именно в тот момент, когда этот некто берётся за ручку и резко отворяет дверь, тут же вваливаясь за порог, еле стоя на своих двоих.       Комнату сразу же заполняет запах дешёвого алкоголя и табака. А ещё духов… И мужских, и женских. Вот только у Вити нет одеколона… Видно, по притонам и клубам, как и пророчил Алик, Вольский пройтись успел. Теперь главное — узнать ответ на свой главный вопрос. Но сам он его не задаст, дождётся ответа от Вити.       Вольский запинается о свою же ногу, шатается и на грани того, чтобы упасть, вовремя хватается за стенку. Пропускает пару отчаянных попыток снять ботинки, параллельно напевая какую-то матерную песню себе под нос.       Алик лишь выходит в коридор, упирает ладони в бока и выжидающе обводит друга взглядом.       Вольский изрядно помят. Будто это не он таскался по блядушникам Москвы, а его насильно за шкирку мордой по грязному асфальту протащили. Алик не удивится, если так оно и было.       Под глазами красуются свежие синяки, лицо опухло от выпитого за ночь, а глаза и вовсе стеклянные. Через это стекло Волкову совершенно ничего не видно. Давно Алик не заставал его в таком состоянии.       Вольский вдруг поднимает свой пьяный, помутневший взгляд из-под полуприкрытых ресниц. По коже Командира словно проходит ток. Он улавливает в чужих глазах нотку злобы, медленно перерастающую в ярость. Витя молчит, сжимает зубы. Это Алик понимает по его заострённым скулам.       Волков молчит в ответ. Глядит выжидающе и не понимает, что так разозлило Витю.       Вольский вдруг делает шаг вперёд и со всей дури толкает Алика в грудь. По крайней мере, он хотел так сделать. Но в силу своего состояния едва смог дотронуться до Командира, запнулся о ковёр и повалился на пол. Успев схватиться за ручку двери, он всё же удерживается на ногах и вновь делает шаг к Алику.       — Ты!.. — Сквозь сжатые зубы доносится развязное, громкое обвинение. Палец хочет уткнуться в грудь Командиру, но промахивается и утыкается в шрам от пули под ребром. Алик сдерживается от шипения и стоит с абсолютно спокойным лицом, что Витю откровенно бесит.       Вольский тут пьяный заявился, орёт, а Алик, как ни в чём не бывало, стоит. Витя вдруг ощутил острую нужду вывести его на эмоции, совсем не зная о том, что Алик прекрасно справлялся с этим сам, пока ждал его.       Витя вдруг замолкает. Глядит остервенело: глаза мечутся по периметру, а изо рта чуть ли пена не летит. Он пытается что-то сказать, предпринимая несколько попыток, жестикулируя. Но то ли он не может язык самому себе подчинить, то ли мысли в кучу собрать не получается.       Когда повисшее между ними напряжённое молчание — в ходе которого Витя разъярённо пытался что-то сказать, а Алик всё так же стоял отстранённо и терпеливо смотрел — затянулось, Волков решил первым подать голос.       — Ты в сопли. — Констатирует факт, смерив Витю, всё так же упирающего палец в Командира, осуждающим взглядом. — Ты решил за все шесть лет отыграться? — Смешок, полный презрения и нескрываемого омерзения, брызнул, подобно яду, Вите в лицо. Но это был не просто подъёб. За ним скрывалось нечто большее: напоминание о том, что он пьян, и намёк на то, что стоило бы вовремя одуматься и не говорить лишнего.       Алик давно не видел Витю в таком состоянии, особенно в порыве гнева. Да, он и раньше невольно становился свидетелем того, как Витя спорил, дрался, угрожал, скалил клыки и чуть ли не лаял с пеной у рта, но никогда это не было направлено в сторону Алика.       Оба знают, что будь Витя сейчас трезвым, то никогда бы не посмел кидаться на Командира с громкими обвинениями, кричать так развязно и нахально, не разобравшись в ситуации. Он уважает его, пытается вернуть доверие, но теперь, после пьяной сцены, лишь падает в глазах Командира на самое дно. Откуда уже не выбраться. Он дошёл до точки невозврата. Витя слишком многое себе позволил.       Но даже эти мысли не заставили его замолчать.       Вопреки здравому смыслу, Витя сильнее утыкает палец в шрам Алика под ребром. С такой злобой, будто он не просто хотел придать своим речам ритмичности, а всерьёз намеревался проткнуть Командира насквозь. Отчего Волков едва не морщится, но, превозмогая боль, всё же сохраняет совершенно безэмоциональное лицо.       — Ты! — вновь слетает с губ Вольского, но уже громче и разъярённее. — Ты поэтому нихрена мне не рассказываешь, да? — Первое обвинение прилетает в грудь Алика, как пуля. Но ударяется о железную броню и рикошетит в пол. Волков понятия не имеет, о чём идёт речь и кого Витя имеет в виду. Неужто до такой степени налакался, что видится всякое?       Вольский махнул рукой себе за спину в сторону двери, будто бы там стоит человек. Алик даже взгляд на входной проём переводит, убеждаясь, что там пусто, и вновь возвращает невозмутимый взгляд Вите.       — Ты из-за него стал таким? —последнее слово Витя выделяет интонацией. Вскидывает одну бровь и смотрит на Алика требовательно, явно ожидая развёрнутого ответа.       У Волкова на языке крутится множество вопросов. Что случилось у Вольского, что он заявился в таком состоянии? Что сделал Алик, что Вольский теперь готов с него шкуру содрать? Кого Витя имеет ввиду?       Наверное, последний вопрос было бы задать правильнее всего. Это бы успокоило Витю, дало бы понять, что Командир ничего не знает. Но в глубине души он догадывается, о ком идёт речь, хоть и надеется, что ошибается. Поэтому Волков задаёт совершенно другой вопрос, который злит Вольского ещё сильнее. Да так, будто у него сейчас пар из ноздрей и ушей пойдёт, пока по венам уже течёт ярость.       — Каким таким? — Алик складывает руки на груди и выжидающе вскидывает брови.       Он прекрасно понимает, что Витя подразумевает. Он всё ещё скучает по прошлому Алику: по искреннему смеху, гениальным идеям, пылкому нраву и желанию добиться справедливости. Тот, прошлый Алик верил в силу правды, что добро побеждает зло, не замечая, как сам последним и становился. Прошлый Волков никогда не сидел на месте, был душой компании, выставляя себя иногда и вовсе клоуном. Он не боялся нахально отвечать всем авторитетам, которым бы ничего не стоило его убить, и смеялся им в лицо — нахально так, самодовольно.       А сейчас он совсем другой человек. Он стал избегать шумных компаний, да и вообще какого-либо общества. Завязал с криминалом, перестал улыбаться искренне, от слова совсем. И больше не верит ни в правду, ни в справедливость. Понял, что добиться этого невозможно. Они, увы и ах, живут не в сказке, а в суровой реальности, полной лживых, насквозь пропитанных эгоизмом, меркантильностью и желанием власти людей. В таком мире хоть из кожи вон вылезь, но не добьёшься правосудия. В газетах по-прежнему будет жёсткая цензура, собственные друзья окажутся двуличными предателями, а лучшие воткнут нож тебе прямо в спину. Поэтому теперь у Алика ещё и добавилась сильная нервозность. Он никого к себе не подпускал именно по этой причине. Не хотел открывать кому-то душу, позволять в ней копаться, чтобы потом вновь не переживать предательство.       Но Волков хочет услышать ответ от Вити. Поэтому молчит, строит из себя непросветного дурака, дожидаясь слов Вольского.       — Таким! — Витя прыскает громко, с возмущением и злостью от того, что Командир действительно не понимает, что не так. Он нервным, сбитым движением руки обводит фигуру Алика, мол, всё видно налицо, и иронично усмехается, изгибая губы в гримасе, очень отдалённо смахивающей на усмешку.       — Ну, а что ты, Витёк, хотел? А? Тебе самому не надоело шкурой своей каждый день рисковать? Войны эти постоянные из-за сущей хуйни развязывать. Понятия какие-то разбирать. С пистолетами и кастетами бегать, деля землю? — Измученным голосом произносит Алик с такой интонацией, будто ребёнку очевидные вещи рассказывает. Хотя, если прислушаться, то можно услышать нервные нотки.       Волков окидывает Витю вопросительным взглядом, ища хоть крупицу осознанности в голубом стекле. Но безуспешно.       Алик горько, иронично усмехается и отводит взгляд, сконцентрировавшись на незамысловатом узоре на старых, обшарпанных обоях в прихожей рядом с дверью. Закусывает внутреннюю сторону щеки, думает, что ответить. И спустя пару секунд, сам того не ожидая, вдруг вновь решает оголить перед Витей душу и то, что так давно его волнует.       — Вот мы в Афгане по горам ходили, трупы собирали. Проклинали врага за изувеченные тела… — Алик запинается на полуслове и обводит взглядом грязный линолеум, словно прямо сейчас на нём раскинулись тела сослуживцев. Сглотнув ком в горле, он продолжает более уверенно, вновь возвратив взгляд Вите: — А по итогу сами стали теми, кто превращает людей в бездыханные тела. А если и не мы сами, то по нашей вине страдали другие. А ведь у них у всех есть семьи, родственники, друзья… — последнее слово Волков говорит тише остальных, специально, чтобы Витя обратил внимание. Преднамеренно звучит с подтекстом, в попытке донести до друга свою мысль и всю суть разговора. В надежде, что это слово что-то заденет в чужой груди.       Витя молчит. Слушает внимательно, пытаясь осмыслить, несмотря на то, что туман в голове то и дело норовит скрыть любые потуги в догадки. Вольский и рад ответить что-то, да нечего ему. Но, похоже, этого от него и не требуется, потому что Алик почти сразу продолжает.       — Так что нихрена это того не стоит! Мне вот надоело. Я хочу чего-то приземлённого! Да, Вить, много времени прошло, я изменился. Я не хочу больше всех этих понятий и междоусобных войн. Я детей тренирую, семью защищаю. — у Вити получается вывести Алика на эмоции. Он активно жестикулирует, срывается на крик и отчаянно рыщет в чужих глазах в поисках отклика, но не находит.       — Ты уже никогда не уйдёшь от криминала! Он тебя в покое не оставит уже. Это часть тебя. Ты не можешь взять и отказаться от прошлого! — Витя стоит на своём, как упёртый баран. Повторяет за Аликом и также активно жестикулирует, чтобы придать речи важности. Вот только у него это выходит куда хуже. Его периодически пошатывает от собственных резких движений руками, а сами ладони нихрена не слушаются. Они ватные, тяжёлые и двигаются развязно.       Но попадает он точно в цель. Алику действительно очень сложно было перестроить свой режим и уйти от прошлого. Да он сих пор не может! Оно преследует, вынуждает ставить палец на курок, а холодный металл кастета кожа так и не смогла позабыть.       — Шесть лет же прожил как-то. Ни разу мне не пригодился пистолет. А память у меня осталась. — Алик кивает подбородком на стену, за которой находится съёмная квартира детей. — В моих интересах сейчас только их безопасность. Я не в том состоянии, чтобы вновь бороться за никому не сдавшуюся справедливость. Что вообще такое справедливость? А, Витёк? Мы ведь тоже нихрена не справедливо поступали. Чем мы отличаемся от зурабовских людей? — Волков вновь замолкает, даёт Вольскому подумать, собрать мысли в кучу и проанализировать, а сам почти тут же продолжает. —Да ничем, Вить. Вообще ничем!       Слова льются из уст Алика без остановки. Такие честные, давно хранившиеся в голове и крутящиеся теперь на языке. Не мог он и не хотел рассказывать Вите о своих домыслах и желаниях. Но теперь это казалось жизненно необходимым. Витя имеет право знать.       Вот и Вольский в этот момент думает также. Алик имеет право знать и быть предупреждённым.       — Если тебе так легко избавиться от криминала, то мне — нет! У меня никого нет! Ни родственников, ни семьи. Лишь мать-алкашка. — Голос начинает дрожать от злости, а кулаки сжиматься до побелевших костяшек. — Я не мог смотреть, как дети расстраиваются из-за второго места, которое не принадлежит им! Ты ведь и сам понимаешь, что это неправильно. Ты-то ушёл из криминала, но что делать, если другие группировки не поддерживают твоего мнения? Остальные хуй клали на нравственные качества. Им лишь бы денег побольше срубить! — Витя от закипающего негодования вдруг трезвеет. Но продолжает держаться за ручку двери, а язык иногда заплетается, путая слова и коверкая речь. — В общем, теперь у нас война с москвичами, — на выдохе произносит Вольский, растеряв свою уверенность. Он совсем и позабыл, что вообще-то хотел узнать подробности о том, кто такой Вася и почему Алик с ним общался и насколько хорошо. Теперь он вспомнил о том, что натворил, и понял, что следовало бы держать язык за зубами.       И только сейчас понимает во всей полноте, что натворил. Куда он их завёл. Особенно после истории, которую поведал ему Алик, вновь доверившись, это заставляло чувствовать себя последним дерьмом. Хотя оно так и было. Он загнал их в тупик. Повёл на верную гибель.       Он вдруг не сдерживает совершенно неуместный ироничный смешок от ощущения резкого контраста. Алик ему предлагал новую жизнь, путь исправления и избавление от криминала. А Витя, который вроде к этому и стремился, вдруг всё порушил. Просто потому, что ему так захотелось. Потому что вновь не сдержался и поддался эмоциям. Поставил крест и на своём счастливом будущем, и, что самое страшное, на будущем Алика.       У Волкова не было сил на крики и глупые слова, ведь, как оказалось, никто к ним, нахуй, не прислушивается. Мужчина испытывает сильное желание придушить Витю собственными руками. Ведь только так, кажется, он сможет завязать с криминалом и перестать подвергать свою жизнь опасности. Вольский и есть его прошлое. Нужно избавиться от него.       Алик, не сумевший точно так же, как и не сумел Витя, сдержать свою злость, и кинулся на московского авторитета, хватает Вольского за футболку, приподнимает вверх, заставляя оторваться от пола. Сжимает горловину футболки на чужой глотке. До такой степени, что лицо у Вити краснеет за считанные секунды. Он принимается судорожно хватать ртом воздух, но совершенно не вырывается. Принимает свою участь. Собаке — собачья смерть.       От этого его безволия Алику становится так тошно на душе. Понимает, что не сможет. Не получится. Вроде и армию прошёл, и в Афгане до командира дослужился, а силы воли всё равно мало.       От злости на самого себя, от своей нехватки уверенности и Вити он резко бросает Вольского на линолеум, отпустив края футболки. Тот ударяется затылком о полку для обуви, морщится, шипит от неприятной тупой боли, хватаясь за голову. В глаза Алику посмотреть не решается.       Понимает, что он там увидит.       Командир сгибается над ним и в сердцах выбрасывает, будто помои собакам:       — Ты меня уже заебал! Я пытаюсь тебя вытащить из дерьма, ты, блять, насильно рвёшься обратно. Дай хоть мне чутка высвободиться. Я не хочу такой жизни! Ты о детях вообще подумал? С ними что сейчас будет?! — шипит Алик. Каждое слово несёт в себе боль, протыкая ею грудь Вити насквозь. Он хочет закрыть уши руками и заорать. И выпитый за вечер алкоголь подталкивает на такой бессмысленный, лишённый какого-либо смысла поступок.       — Ты поговорил со мной впервые нормально за всё это время! То есть твоё внимание только таким образом можно привлечь? Ты только так откроешь мне свои чувства и мысли? Мне обязательно что-то нужно натворить, чтобы быть тобой замеченным?! — кричит Витя в ответ. Громко, но без злости. Зато с горечью и обидой, пропитавшей всё его нутро. Его начинает трясти. Видимо, сегодня у них вечер откровений.       Ну а что? Если Алик сегодня высказался, то Витя чем хуже?       — Я всегда тебе завидовал! Я просто хотел быть похожим на тебя. Топить за эту чёртову справедливость, за правду. Я думал, что смогу сам со всем разобраться! — оправдывается Витя, но это больше походит на усугубление ситуации. В голове Командира вспыхивает тысяча новых вопросов и тысяча негодований. Какого хуя он узнаёт об этом только сейчас?!       — Да ты, я смотрю, совершенно не лучше. Тоже о себе рассказываешь только при необходимости, да? — Алик на секунду понижает голос и нагибается ещё ниже. — Чему ты завидуешь? Тому, что я вообще не помню, когда нормально спал в последний раз? Тому, что я себя чуть ли не убиваю во снах? Тому, что я каждый день себя уничтожаю паршивыми мыслями и виню себя во всех грехах? Ну, или может, тому, что меня мой же лучший друг предал? — последнее звучит особенно едко и ёмко. Врезается прямо в сердце Вити, протыкая насквозь. По больному. Туда, где кровоточит постоянно, и Вольский едва успевает останавливать кровь.       — Да я тебя ненавижу, Командир! — в сердцах вырывается у Вольского. Он окончательно зарывает себя в яму, которую сам же и выкопал, в которую сам же и прыгнул. Это стало последней каплей для Волкова.       «И люблю. До помутнения рассудка, до скрежета в зубах, до бессонных ночей, до отравления организма алкоголем и до попыток заглушить чувства в постели у шлюх.» — Хотел бы добавить Витя, но эти слова дальше головы никогда никуда не уйдут.       Осознание сказанных слов приходит сразу. Заставляет протрезветь. Он только что сказал, что ненавидит того, кто был готов его прямо сейчас простить за его очередную выходку. Кто постоянно был рядом и помогал. Витя понимает, что только что окончательно всё разрушил: и доверие, которое, казалось, наконец, начало выстраиваться, и счастливое будущее Алика, и собственную жизнь.       Съедая себя изнутри, он не сразу замечает, как Командир открывает входную дверь и выталкивает его из квартиры, закрывая её на защёлку. Допизделся.