Отголоски прошлого

И если всё, что у меня осталось — это месть

То пусть она срывается с сомнения цепи

Пускай покажет нрава дьявольскую спесь

На безрассудства выбранном пути

Дельфин «Месть»

      Раннее сентябрьское утро не радует, а лишь усугубляет и без того мрачную атмосферу города: небо затянуло тёмно-серыми облаками, заслонившими собой и так уже не греющие лучи солнца, окончательно забирая надежды на тепло. В воздухе витает землистый запах сырости, добродушно оставленный прошедшим ночью ливнем, что без остановки барабанил по окнам квартиры до самого утра, убаюкивая Витю, но раздражая Алика, от чего тот вновь не смог уснуть. Уж очень звук разбивающихся о стекло капель в голове Волкова был похож на выстрелы.       Холодный ветер стремится забраться под одежду, от чего Алик плотнее запахивает полы кожаной куртки и устремляет взгляд на тускло блестящий от влаги асфальт, изуродованный временем и небрежным ремонтом.       У остановки, где дорога особенно сильно испещрена глубокими трещинами и грязными лужами, топчутся подростки в промокших кроссовках, а редкие машины, хлюпая шинами, проносятся мимо них, тревожа мутную воду на проезжей части.       Крайне жизнерадостно. Самое то перед важным отъездом. Как же мы без плохих знаков то?       Волков, удручённый плохой погодой, приваливается спиной к наружной кладке остановки и рефлекторно тянется в карман штанов, доставая помятую, но такую желанную сейчас пачку сигарет. Нужно взбодриться и успокоить нервы. Его со вчерашнего вечера не покидает плохое предчувствие и странное покалывающее чувство тревоги в груди.       Связано ли это с тем, что их ждёт важное событие? Наверное, нет. Алик уверен в своей работе и подготовленных к соревнованиям детях.       Так что же его так волнует?       Он сам не понимает, да и, честно говоря, не желает разбираться в этом и лишний раз копаться в своём бардаке в голове. Если он станет разбираться во всех своих сдвигах, то окончательно сойдёт с ума. Так что Алик предпочитает отмахнуться от плохих мыслей, словно от назойливой мухи, и заткнуть свою голову никотином, а мысли прикрыть табачным дымом.       Сигарета оказывается зажатой между потрескавшихся губ, а палец — вдавленным в колёсико зажигалки. На секунду вспыхивает яркий рыжий огонёк, разбавивший собой серость города и завороживший внимание Алика, который терпеливо даёт пламени облизать кончик сигареты, неотрывно наблюдая за этим процессом.       Та принялась тлеть, и только спустя пару долгих секунд Волков делает плотную затяжку.       Никотин медленно, подобно змее, обвивающей свою жертву, расползается по венам, расслабляя каждую клеточку тела. Разбушевавшиеся мысли, которые до этого момента были словно в тумане, утихомириваются и приводятся в порядок.       Захотелось прикрыть глаза и окончательно раствориться в пепле, что сизо падает с кончика сигареты на мокрый асфальт. Но Алик сдерживается, понимая, что он не может позволить себе такого. Только не сейчас и не рядом с детьми.       Он — тренер и авторитет в глазах воспитанников, коим должен оставаться абсолютно в любой ситуации. Должен быть начеку, держа себя в руках. Стоит ему проявить слабость или показать отсутствие бдительности, как дети тут же впитают его настрой и начнут вести себя также развязно и безответственно. Поэтому Волков придерживается одного главного для себя в работе с детьми правила: «Требуешь — соответствуй».       Именно по этой причине Алик старается не позволять себе лишнего, и хоть и пытается быть с детьми на дружеской ноте, всё равно держит ситуацию под контролем и не позволяет переходить с собой на «ты» или прочие дерзости в свою сторону. Он сам относится к детям с уважением и показывает своим поведением сугубо то, что хочет видеть в дальнейшем от воспитанников.       Из мыслей Алика вырывает рука, едва коснувшаяся его предплечья, и звонкий девичий голосок.       — Александр Александрович, я свою сумку с личными вещами забыла… — виновато щебечет девочка, поднимая на Алика жалобный взгляд снизу вверх.       Волков переводит взгляд на девочку по имени Софа — дочку Гриши, пятнадцати лет, с большими голубыми глазами и светлыми волосами. И он едва сдерживается от желания закатить глаза и выругаться себе под нос.       — Я помню, что вы говорили про то, что мы не будем возвращаться за вещами… Но… — девочка запнулась, поджимая губы, явно перебирая в голове возможные аргументы, но когда тех не нашлось, она лишь жалобно протянула: — Пожалуйста! Там очень важные вещи, я просто торопилась, а маму будить утром не стала, вы же знаете, что она устаёт сильно… — запросила девочка, смотря на Волкова с искренней мольбой.       На больное давит. Не маленькая уже, понимает, что Алик не просто так в тренеры пошёл и что не просто так у него из воспитанников только дети афганцев. А Мария, жена Гриши и мама Софы, только недавно начала окончательно доверять своих детей Алику и перестала злиться на него. Так что не помочь этой девочке Волков просто не может.       Он вдруг меняется в лице, натягивая излюбленную улыбку и зажимая сигарету между пальцами, чтобы было удобнее говорить, прощебетал с напускной весёлостью:       — Да ладно, разберёмся, — выдыхает клубы едкого табачного дыма куда-то в сторону и треплет девчонку по волосам. — Иди, — кивает в сторону остальных детей, которые стоят чуть в стороне в кругу и играют в какую-то игру в ожидании автобуса.       Девочка на его слова лишь неуверенно поджала губы и грустно поплелась в указанном тренером направлении. Алик, дождавшись, пока она уйдёт, делает новую плотную затяжку и опрокидывает голову назад, устремляя измученный взгляд в небо. Невольно принимается рассматривать серые незамысловатые узоры дыма, исходящие из сигареты и улетающие вверх, словно желая смешаться с и без того мутным небом и загрязнить его ещё больше.       Это зрелище угнетает Волкова сильнее и портит настроение, которого и так нет со вчерашнего вечера.       Он вновь всю ночь провёл за работой, но перед самым выходом вырубился на полчаса, когда дождь успокоился, а Витя перестал сопеть. Но удовольствие Алика продлилось недолго, вскоре сменившись на страшные картины с поля боя.       А вот Витя, в отличие от совершенно невыспавшегося Алика, спал очень долго и сладко, да так, что, чтобы разбудить его утром, Командиру пришлось припугнуть Вольского, что он сейчас обольёт его ледяной водой и ему будет глубоко всё равно что он зальёт тем самым свой диван. А для пущей убедительности он принялся выкручивать кран на полную и набирать воду в тазик для стирки белья. Только после этого Витя, зная, что Волков — далеко не добрая мамочка, будящая своего сына утром в школу, начал собираться. Подскочил, будто в армии. Помнит, что Алик, в первую очередь, Командир, и слово своё держит, на ветер не бросает. А потому Витя, между перспективами вымокнуть до нитки ещё и с позором или послушаться Алика, выбрал второе. А после они даже позавтракать не успели, потому что, во-первых, нечем, потому что Алик благополучно за ночь доел всю колбасу, а утром на вопросительно-голодный взгляд Вольского лишь растянул губы в довольной кошачьей улыбке, будто соседской сметаны нализался. А во-вторых, время из-за долгого пробуждения Вити, поджимало.       Так и пошли к спортзалу, возле которого договорились встретиться с детьми и оттуда пойти к остановке: голодные и с одной спортивной сумкой на двоих. У Вити всё равно вещей мало, так что для удобства взяли лишь необходимый минимум.       Из мыслей выбивает движение рядом.       Вспомнишь лучик, вот и солнышко.       Витя навалился на стенку рядом с Аликом и потянулся к сигарете в его руке, которую Командир уже рефлекторно предложил ему.       — И чё, когда этот автобус приедет? Мы уже минут двадцать стоим, — начал неуверенно своё возмущение Витя, параллельно делая затяжку, чтобы успокоиться. Они действительно стояли на холоде дольше положенного и успели замёрзнуть и порядком подзаебаться.       — А чё, Витёк, делом тебя занять? — усмехается Алик и задумчиво складывает руки на груди, боковым зрением посматривая на резко изменившееся выражение лица товарища. С явным удовольствием наблюдая за его замешательством, и так и не дав растерянному Вите ответить, продолжил: — Мне отойти нужно на минут пятнадцать. Поводись с детьми. — Обводит насмешливым взглядом подростков, в которых он до сих пор видит маленьких детей.       — Без проблем. А ты куда? — невзначай спрашивает Витя, будто бы ему это не важно, а на деле жизненно необходимо узнать эту информацию. Ему вообще хотелось бы узнать обо всём, что изменилось у Алика за все эти годы и что у него творится в голове, но пока безуспешно.       Алик не спешит раскрывать все карты и так и стоит с усмешкой на лице, забирая из чужих пальцев сигарету.       — Да какая разница, Вить? Я быстро. Туда и обратно, — переводит задумчивый взгляд на сигарету. — Или боишься, что дети покусают? — он не сдерживается и отпускает в сторону Вольского смешок, тут же затыкая собственный рот сигаретой.       На что Витя лишь разочарованно и как-то наигранно обиженно отводит взгляд на проезжую часть, пытаясь сконцентрировать все свои мысли на звуке гудящих моторов транспорта, что без остановки проезжает мимо остановки, возле которой они, как псы, караулят свой автобус, который почему-то не спешил подъезжать к назначенному времени.       — Эй, — Алик толкает друга в плечо, выбивая того из оцепенения и заставляя посмотреть на себя. — Да дочка Гришани сумку свою забыла, не могу я её без неё оставить. Сбегаю щас до Маши быстро, ты только детям не говори, лады? Пусть не расслабляются и не думают, что могут сумки свои забывать, а я бегай туда-сюда. Хрен им. Одноразовая акция, — всё-таки соизволив объяснить происходящее, Алик тушит сигарету о кирпичную стену остановки и выкидывает окурок в рядом стоящую мусорку. — Всё, не теряй, я быстро, — его рука на секунду ложится на чужое плечо, похлопывая. — Надеюсь, к моему приходу я не обнаружу тебя растерзанного на дороге, — очередной смешок, и Алик спешит удалиться, напоследок кинув на Витю ещё один насмешливый, напутствующий взгляд, словно мысленно говоря: «Давай, держись». А Вите остаётся лишь стоять на месте и недоумевающе хлопать глазами, в которых плещется негодование и раздражение.       Алик издевается, что ли? Витя тренером-то никогда не был, как вчера на тренировке правильно подметил один из парней. Если даже детям заметно, что он без опыта, то чё Волков от него хочет?       Это у Командира целый вагон и маленькая тележка опыта с наставничеством… Сначала Афган, потом парней под своё крыло подобрал и умело всегда выворачивал ситуацию в свою пользу, прикрывая жопы афганцев… Да и в переговорах он всегда был лучше всех. А Витя что? Не было у него ни опыта, ни желания, ни малейшего понимания о работе с детьми. Алик ведь даже ничего не сказал. Никаких слов или советов… Или хотя бы пару тренировок бы сам провёл, а Витя бы посмотрел… А тут… Абсолютно ничего. Пинок под зад, напутствующий хлопок по плечу и вперёд, на растерзание детям.       Дети по большей части вообще Вите-то нахер не сдались. А вот вновь заслужить уважение и доверие Алика и помочь ему сдалось. Они ведь всегда были вместе, помогали друг другу, ходили везде вдвоём, даже если второму это было совершенно не интересно. Это уже в порядке вещей, как само собой разумеющееся.       Витя вообще не представляет, что бы делал без Командира. Ведь как бы Вольский не старался себя внутренне убедить в обратном, но Алик всегда помогал, всегда направлял и подсказывал, в который раз убеждая Витю, что он уже не может существовать как отдельная личность. Ему нужен Командир. И желательно Алик, и не какой-нибудь там, а именно Волков. Чтобы контролировать и держать в узде буйный нрав и порой бездумные поступки Вити. Алик всегда умел приглушать их и из раза в раз вбивать в голову Вольского здравый смысл. А без Алика у него кукуха едет знатно: Витя то сорвётся на кого-нибудь, то в порыве гнева пришибёт кого-нибудь, то на проблемы нарвётся, просто потому что скучно было. А Алик, даже когда не рядом, всё равно из башки уже не вылазит. Въелся как едкая краска в ткань белой футболки, которую уже не вычистить никакими способами.       Витя сверлил глазами спину Алика так, словно хотел выжечь в ней дыру, что, в целом, было безуспешно: Волков скрылся за углом серой многоэтажки, и Вольскому осталось лишь тяжело вздохнуть и обернуться в сторону детей, которые что-то уж очень громко обсуждали.       Витя прищурился и попытался сконцентрироваться на их диалоге, из которого было сложно что-либо понять: разные голоса детей пищали в унисон, перемешиваясь в один сплошной гул, перебивая друг друга и срываясь на крик. Видно, уже что-то успели не поделить.       Ну вот и за что Вите всё это?       Вольский устало потёр переносицу, стараясь оттянуть неизбежный момент как можно дальше, но всё же нехотя, на ватных ногах подошёл к орущим.       — Так, чё у вас уже случилось? — попытался как можно громче и увереннее сказать Витя, вкладывая в свои слова всю возможную серьёзность и грозность, чтобы быть услышанным и заставить детвору замолчать и обратить на него внимание.       Но подростки, кажется, поначалу его даже не заметили: продолжили кричать и эмоционально размахивать руками. А потом одна из девочек, с высоким хвостом, та самая, что вчера первая принялась допрашивать и подначивать Витька, и вовсе толкнула какого-то мальчишку в грудь, да с такой силой, что тот упал на грязный асфальт и чуть было не стукнулся затылком об угол кирпичной остановки.       — Вы чё, черти, в край оборзели? — повысил Витя голос, срываясь на неподобающую в разговоре с детьми речь и крик. Но понял он это далеко не сразу. Встал в центр потасовки и явно не с желанием извиниться за своё резкое высказывание. Волков узнает — повесит. — Вы чё тут за балаган устроили? Чё? Кулаки да языки чешутся? Ну так своими разборками занимайтесь не во время тренировок. Разделяйте личное и рабочее. — убавляя голос, по мере того как дети замолкают и начинают внимать его словам, Витя вспоминает давнюю фразу, которую как-то раз ему сказал Алик, когда он поссорился с одним из афганцев.       Они каждый раз, когда им приходилось чинить машину, цапались и норовили при любом удобном (а если такого не представлялось, то они его создавали) случае, придавить друг другу пальцы запчастями автомобиля или прижать ногу.       Вражды, летающей в воздухе, косых взглядов и колких слов было сложно не заметить, и за ними наблюдали все афганцы, как за цирковым представлением, что ещё больше бесило Витю и подстёгивало на какую-то нехорошую вещь. Но Алик вовремя образумил их, и эта фраза отпечаталась у Вити в голове настолько хорошо, что он и по сей день её помнит.       Витя, заметив, что дети уже пару минут стоят молча, взирая на него с любопытством, вдруг выдохнул через нос и начал уже спокойным тоном:       — Чё у вас тут произошло? Может, помогу чем-то. — складывает руки в замок за спиной, окидывая всех детей беглым, но заинтересованным взглядом. Что же они могли не поделить то?       Дети лишь неуверенно переглянулись между собой и поджали губы в тонкую линию, отведя глаза кто в сторону, кто на небо, делая вид, что их тут вообще не было и они совершенно не понимают, чего от них хотят. Пришёл какой-то дядька и чепуху какую-то несёт… Не наркоман ли вы, дядя, случаем?       Они не при делах, а Витя — дурак.       — Да вам в актёрское нужно было идти, а не в спорт, — не зная, как разрядить обстановку, он подаёт голос в неуверенной шутке, натянуто улыбнувшись одними уголками губ, пытаясь при этом брать пример с Алика, у которого всегда получалось хорошо и действительно смешно. Но, судя по не изменившимся лицам детей, ему до Алика ещё далеко.       Впрочем, как и всегда и во всём. Алик всегда опережал Витю на ступень выше.       Вроде и вместе постоянно двигаются, и люди их воспринимают как чистое дуо, а не индивидуальных личностей, но вот только Алика всегда возвышают: в Афгане командирство, после смерти их главного, отдали Алику, в дальнейшем афганцами тоже он управлял, словно это звание ему по наследству передалось, а сейчас ещё и тренер.       Витя прекрасно осознаёт, почему так происходит: у Алика лидерские качества развиты куда лучше. И пошутить хорошо может, и командирство взять, и приказы отдавать. Как ни крути, и как не старайся, а у Алика всё равно всё выходит в разы лучше.       — Малышня, языки проглотили? — Витя выгибает бровь в немом вопросе, всем своим видом показывая, что он не отстанет, пока не получит ответа.       — Да какая разница? — огрызается обиженно и как-то чересчур визгливо из толпы одна из девочек, стоящая по правую руку от той самой, которая начала этот конфликт.       — Да, впрочем, никакой, — обречённо соглашается Витя и упирает руки в бока, задумчиво прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Тренеру вашему пришлось ненадолго отойти, проблемы с автобусом решить, — безучастно объясняет. — Так что давайте время скоротаем и поиграем во что-нибудь? — слова дались Вите через силу и боль.       Играть и возиться с детьми даже звучит страшно, что уж говорить о приведении этих слов в действия…       Вольский совершенно не знает, как контактировать с этим поколением, на каком языке с ними разговаривать и с какой стороны подойти, чтобы в дальнейшем Алику на вопрос в его любимой, смешливой манере: «И чё, как вам новый тренер?» — дети ответили «отлично», а не замолили его уволить Витю.       Он искренне хочет найти контакт с детьми, но далеко не ради опыта и не ради того, чтобы сблизиться с этими крикливыми, совершенно непонятными Вите, по своей природе подростками, а для того, чтобы выглядеть в глазах Алика по-прежнему. Чтобы он смотрел на него как раньше: с уважением и доверием, а не с отстранённой неуверенностью.       Витя ведь не дурак, видит и прекрасно замечает, как много Алик стал молчать, совершенно не рассказав ничего за эти два дня, что они живут вместе. И вроде как, в один момент он всё же попытался что-то сказать, уже было даже открыл рот, и глаза у него на секунду загорелись тем самым давно угасшим огнём доверия, а Витя приготовился внимать…       Но нет, показалось. Алик в очередной раз всё перевёл в шутку, которых Витя успел уже вдоволь наслушаться за время проживания с ним, и они уже стоят ему поперёк горла. Хочется вставить два пальца в рот и хорошенечко проблеваться в надежде, что всё встанет на свои места. Как раньше.       Но потом Витя получает сильную пощёчину от суровой реальности и понимает: как раньше уже не будет.       Никогда.       Проебал он свой шанс вместе с теми пулями, которые пустил в Командира тем роковым вечером.       От самого себя теперь тошно от одних только воспоминаний. Да так, что на стены хочется лезть, выть, скулить, шкуру с себя эту противную, мерзкую стянуть, подобно змее, и начать жизнь с чистого листа. Без лжи перед Аликом, без предательств, без недомолвок и прочей ненужной херни.       И вроде Алик предоставляет сейчас Вите эту возможность, мол: «Вот тебе совершенно новая жизнь. Без криминала, крови, трупов, пуль, тревоги за собственную жизнь и тёрок с Зурабом. На тебе, Витенька, на блюдечке с голубой каёмочкой. Правда, взамен на это, смотреть я на тебя буду разочарованно, недоверчиво и с отвращением, которое буду скрывать за шутками. Устроит, Вить?»       Устроит, блять, Командир. Будто у него выбор есть.       Вот только не нужна ему эта жизнь без прежнего Алика. Не нужен ему этот отстранённый, совершенно чужой человек. Ему нужен тот, с кем они могли ночами напролёт разговаривать о бессмысленных вещах и о всех бреднях, что только лезли в голову, только чтобы отвлечь Волкова и не дать ему провалиться в кошмар. Хочется вновь получать от него советы, слышать подбадривающие слова и видеть банальный, доверительный взгляд. Взгляд, которым смотрят на друзей, а не на какое-то безликое существо.       Вот только пока реальность разнится с Витиными хотелками. Но он не сдаётся. Верит, что сможет вновь заслужить его доверие. Ведь не бывает же так, что столько времени потратили друг на друга, столько говна вместе схавали, столько крови и трупов повидали, а теперь — пропасть. Будто и не было ничего. Алик теперь отстранён от Вити и холоден к нему, хоть и пытается это не показывать.       Но Вольский ведь всё равно чувствует: чутьём своим, каждой клеточкой тела. Носом, который вдыхает воздух, наполненный тягучим, тяжёлым напряжением. Сердцем, которое бьётся сильнее каждый раз, когда Командир улыбается искренне. Не своими этими фальшивыми улыбками и злобными усмешками, а искренне — до ямочек на щеках, до складок у светлых глаз.       Именно ради этой улыбки Витя готов меняться. Готов работать с детьми и не лезть куда не нужно без разрешения Командира. Всё же, ему виднее.       — Ну-у… Давайте… — задумчиво протянул пацан. — Александр Александрович с нами на разминке постоянно в разное играет. — Мальчишка всё ещё подозрительно шмыгает носом, сдерживая слёзы от обиды на то, что его толкнула девчонка.       Витю это поведение откровенно раздражало: ну что за неженки? Девчонка толкнула — и уже глаза на мокром месте. Как Алик их воспитывает? Или это сейчас всё поколение такое — из сахарной ваты? «Раньше в его возрасте локтями себе дорогу пробивали, а не губы дули», — пронеслось в голове у Вольского, прежде чем мальчишка снова затараторил:       — О! А давайте в «Пианино»? Заодно и познакомимся!       Витя прищурился, замирая в недоумении, будто услышал ругательство на мёртвом языке.       — В «Пианино»? — переспросил он, надеясь, что ослышался.       — Ну да. Вы что, серьёзно не слышали? — парень всплеснул руками с таким азартом, что едва не задел соседа. — Мы всегда так делаем, когда кто-то новенький приходит! — Мальчишка явно упивался моментом: жестикулировал, выпячивал грудь, всем видом показывая: смотрите, какой я сообразительный.       Витя окинул шеренгу детей подозрительным взглядом. Не наёбывают ли? Выставят сейчас дураком, а ему потом перед Командиром глаза прятать.       — И чё, все за? — хмуро бросил он, надеясь отмазаться, но дети лишь закивали в унисон.       Было видно, что они рады — то ли возможности поиграть, то ли тому, что грозный дядя Витя наконец перестал допрашивать их с видом следователя на допросе.       — Ладно. Правила какие? — Вольский свёл брови к переносице. Перспектива ввязываться в детские забавы на третьем десятке жизни его не радовала, но деваться было некуда.       — В общем, это на развитие памяти. Для нас, спортсменов, это вообще база! — мальчик гордо обвёл друзей рукой. — Нужно подмечать мелочи в противнике, тактики запоминать. Ну и знакомиться так веселее. — Мальчишка расплылся в довольной улыбке — сегодня его звёздный час. Остальные, кажется, были только за: привыкли к его лидерским замашкам или просто радовались, что не им приходится объяснять правила.       — Значит так, встаём в круг. Первый называет своё имя, второй — имя первого и своё. И так по цепочке, пока круг не замкнётся. Давайте на примере… — пацан быстро засуетился, раздавая указания и выстраивая всех в кольцо. — Я начну!       От осознания собственной важности он даже вытер вспотевшие ладони о край футболки и выпалил:       — Паша Смокин!       — Паша Смокин, Таисия Лебедева, — подхватила девчонка рядом, звонко чеканя слова.       — Паша Смокин, Таисия Лебедева, Миша Николенко…       Имена посыпались одно за другим, как горох об стену. Витя слушал этот гул, чувствуя, как внутри нарастает паника. Он отчаянно пытался зацепиться хотя бы за одну фамилию, понимая, что очередь неумолимо приближается к нему, а в голове вместо «пианино» звучит белый шум.       Уже на третьем имени Витя осознал: он не просто проиграл, он с треском провалил задание по всем фронтам. Если первых двоих он ещё как-то зацепил памятью, то дальше начался сущий ад. Страшно было даже вслух признаться, в какой вакуум превратилась его голова. Лица детей давно слились в одну пёструю массу, а имена — некоторые из которых предательски повторялись — скатались в тугой, неразличимый комок.       Обречённо выдохнув, Вольский перестал мучить мозг и просто выключился. Внимать этой чечётке из фамилий было бесполезно. «Как-нибудь выкручусь», — пронеслось в голове, хотя внутренний голос ехидно подсказывал, что позорища не избежать.       Его взгляд стал стеклянным и безучастным, он смотрел сквозь детей, а брови сползлись к переносице так низко, что между ними залегла глубокая, видимая складка, а над глазами повисла тень. Вид у него был такой, будто он планирует штурм здания, а не запоминает, как зовут семиклассников.       — …Маша Миронова, Соня Нестеренко, Гриша Пестриков… — голоса слились в ровный белый шум, напоминающий гул неисправной проводки.       Витя окончательно ушёл в себя, лишь механически кивая в такт особо звонким именам. Он изо всех сил имитировал вовлечённость, стараясь сохранить лицо сурового наставника, пока внутри него медленно наступала тишина и полная капитуляция.

***

      Дом, в котором находилась квартира Марии, ничем не отличался от остальных серых многоэтажек города. Такой же пятиэтажный подъезд, пропитанный табаком вперемешку с травой, которую так любят курить беспризорники — то бишь все подростки Тулы. Стены вдоль и поперёк раскрашены чёрным маркером в различных матерных словах, строчках песен и нелепых рисунках, средь которых иногда мелькали причиндалы — так выглядят практически все дома Тулы.       Мария живёт на третьем этаже, в подъезде, что располагается в двадцати минутах ходьбы от остановки, у которой Алик оставил детей. Но Волков практически бежал, боясь опоздать на автобус, так что был на месте уже через десять минут. Он не знал, сколько у него в запасе есть времени, и есть ли оно вообще, потому что автобус действительно уже давно должен был приехать.       Волков, добравшись до нужной двери в несколько больших шагов, переступая через две ступеньки, не стал церемониться и сразу зажал кнопку звонка ведь если верить словам Софы, Мария сейчас спит, и обычным стуком в дверь её не разбудишь.       Через пару долгих секунд по ту сторону двери разнеслись звуки шаркающих по линолеуму тапочек, а после — измученный стон: видимо, посмотрела в глазок и увидела волчью морду с красующейся на ней ухмылкой. Затем послышался долгожданный щелчок, и дверь наконец-то отворилась. Смешно, на сколько же тонкие двери, что сквозь них слышны даже шаги.       — Ну и чё ты припёрся в такую рань? — вымученно произнесла девушка, зевая и прикрывая рот рукой.       Взъерошенные рыжие кудри обрамляли сонное, чуть припухшее после сна лицо женщины, пока та устало пыталась собрать их в пучок, завязывая чёрной резинкой. Алика она не спешила впускать в квартиру, а лишь приподняла брови в немом вопросе, оглядывая его сверху вниз. На некоторых участках лица красовались красные отпечатки от подушки, а взгляд выражал явное недовольство, вызванное приходом нежданного гостя.       Волков же, не дожидаясь приглашения и полностью проигнорировав нежелание женщины впускать его в квартиру, собственнически отодвигает её рукой и переступает порог, оказываясь в прихожей.       — И тебе доброе утро, сонное царство, — будничным, совершенно простым тоном произнёс Волков, будто он не тренер её детей, а муж, который вернулся с ночной смены домой.       Руки упирает в бока, пока голубые глаза пробегаются по периметру квартиры в поисках заветного рюкзака. Знает, что Маша далеко не гостеприимна, особенно по отношению к нему, так что не желает заводить с ней долгих разговоров и лишний раз раздражать её своим присутствием. Хочет просто найти злосчастный, потрёпанный рюкзачок с нелепыми подвесками на замках и смыться, пока не получил чем-нибудь по шее.       — Ой, проваливай-ка ты туда, откуда пришёл, — возмутилась девушка его наглостью, толкая ладонью в плечо и указывая подбородком на открытую входную дверь.       — Да всё-всё, спокойно, — Алик поднял руки в примирительном жесте. — Софа твоя, рюкзак забыла, я за ним, а не к тебе, — поспешил оправдаться Волков, пока его не выгнали из квартиры раньше времени. А зная Машу — ей это ничего не стоит.       — Рюкзак? — женщина тут же изменилась в лице, и всю злость и недовольство будто ветром сдуло. Она забегала глазами по прихожей, в поисках вещи дочки. — Так а если ты здесь, то дети с кем остались? — подхватив рюкзак, лежащий на полочке в прихожей, прямо под куртками, она перевела на Волкова вопросительный взгляд. — Ты их одних оставил? — в голосе вновь проскользнуло прошлое раздражение и возмущение. — Совсем уже рехнулся?       Когда дело касалось детей, она всегда начинала волноваться, потому что дети — единственное, что у неё осталось. И теперь она считает своим долгом, как и любая любящая мать, оберегать их, даже если эта забота иногда переходила границы и превращалась в гиперопеку.       Волков прекрасно всё понимал и сочувствовал ей, так что, движимый чувством вины, пытался искупить её, став довольно частым гостем в доме Марии. Иногда помогал по хозяйству: всякие полки приколотить, лампочку заменить, кран починить.       Изначально Мария была категорически против появления в своём доме Алика: кидалась первыми попавшимися под руку предметами, кричала, материла. Говорила, что ей не нужна помощь от убийцы её мужа, и что она справится со всем сама, без помощи бандита, порушившего ей семью. Но Волков понимал, что все эти слова, режущие изнутри не хуже ножа, будто кто-то вглубь воткнул лезвие и прокручивает, издеваясь, заслуженны. Поэтому лишь терпеливо молчал и приходил из раза в раз на порог, настаивая на помощи. Она сопротивлялась, выставляла его за дверь, а он снова и снова приходил.       И такой круговорот посылания Алика куда подальше длился больше года. Мария отчаянно сопротивлялась до последнего, пока не сдалась и не начала замечать добрые поступки Волкова и его искренние попытки извиниться и помочь. Ведь если бы он не раскаивался в содеянном, то давно бы плюнул на всё и не терпел унижение со стороны Марии, а он всё равно ходит, губы поджимает от злости, но терпит и помогает.       Детей её под своё крыло забрал, в люди выводит, весь пыл из них на тренировках выбивает, так что у них не остаётся сил доводить мать дома, за что она очень благодарна Алику. Но ни раньше, ни сейчас не показывает и не говорит о своей благодарности.       Зато теперь она его начала впускать в свою квартиру без вопросов, когда он приходил с очередной помощью. Даже чай иногда предлагает, когда настроение хорошее.       Вот только не разговаривают они. От слова совсем. Разбитые, с кучей своих тараканов в голове и своих обид и травм в груди. Больно даже смотреть друг на друга. А если рот откроют, то изрежут друг друга и вскроют прошлые, не успевшие зажить кровавые раны, доведя друг друга до предсмертного состояния без подручных материалов. Интересно, а в книгу рекордов Гиннесса попадут? Убили друг друга, не прикасаясь.       Алик до сих пор винит себя в смерти Гриши, а Маша, в свою очередь, до сих пор любит кидать обидные слова в адрес Алика. Но теперь она это делает по большей части по привычке, нежели из действительной ненависти к Волкову. Привыкла. Смирилась и начала понимать, благодаря советам Алика, что нужно жить дальше и от помощи отказываться смысла нет: Волков всё равно припрётся и найдёт способ помочь. То через детей подлезет, то словами задобрит.       — Нет, я тренера нового нашёл, теперь вдвоём работаем, так легче, — безучастно отвечает Алик, понимая, что она не отстанет и проще ответить.       — Да ну? Столько лет один их тренировал, а теперь помощника нашёл? — подозрительно сузив глаза и уперев кулаки в бока, явно не собираясь отдавать вещь дочки, пока Алик не ответит, строго проговорила женщина.       — Да какая разница, Маш? Нашёл и нашёл. Первый раз ведь в Москву с ними выезжаю, помощник нужен, — пытается уйти от ответа и перевести тему, чтобы ненароком не назвать имя того, с кем теперь работает. Если Маша узнает, что Витя вышел из тюрьмы, а Алик зэка и того, кто его пристрелить пытался, к детям притащил, то больше никто Волкову детей не доверит. И если уж ему Маша начала понемногу доверять, то Витю она и на пушечный выстрел не подпустит. Ни к себе, ни к детям. А того глядишь, и сама Витю пристрелит, движимая страхом за семью, или, вернее, за то, что от неё осталось. Она ведь и без Волкова прекрасно знает о том, что натворил его лучший друг и что он имеет прямое отношение к смертям афганцев. — Да и если и одних оставил, то что не так-то? Детям вон по четырнадцать уже, и не глупые вроде, ничё не натворят, — хмыкает, нехотя переводя взгляд со стен квартиры обратно на женщину. Её рыжие брови взметнулись вверх, показывая дальнейший настрой.       — Чего? Ты совсем охренел? А если под машину сиганут или убегут куда-нибудь, или подерутся? — начала перечислять всевозможные плохие варианты развития событий, хватаясь за голову.       — Маш, Маш, хорош, — поспешил успокоить её Алик, вытянув руку в её сторону, словно пытаясь удержать на расстоянии и не получить тапкой по лицу. — Нормально всё, под контролем. — подмигивает и пользуясь отвлечённостью женщины, выхватывает из её рук сумку с вещами Софы и выбегает на лестничную клетку, бросив напоследок быстрое: — Хорошо всё будет, Маш. Верну в целости и сохранности! — убедительно уверяет Волков, уносясь по лестнице вниз.

***

      Витя ещё с первых имён понял, что проиграл, так что уже целенаправленно не слушал, бродя в своих мыслях и делая вид, что весь во внимании, а на деле просто скользил безучастным взглядом по детям, молясь, что придёт супергерой в лице Командира.       — Эй, — девочка, стоящая по правую руку от Вити, толкнула его плечом, не сильно, едва ощутимо, и робко проговорила, опомнившись: — Ваша очередь. — Девчонка глянула на него с сочувствием и тут же отвела глаза, переглядываясь со своими друзьями. Все стояли в предвкушении.       Витя не знал, что сказать. Ответить честно — значит опозориться в глазах детей. Значит, нужно было по-другому выходить из ситуации. Вот только как? Он ведь не Алик, который с лёгкостью может ввернуть какую-нибудь шутку, которая легко переведёт тему и разрядит обстановку. Не Алик, который с лёгкостью может соврать что-нибудь эдакое, и все поверят. Не Алик, находящийся в хороших отношениях с детьми и пользующийся в их кругах авторитетом.       Хотелось бы, конечно, быть хоть на грамм похожим на Алика и на шаг ближе к становлению таким, как он, но увы и ах, он, скорее, выйдет полной его противоположностью, чем копией. Безответственный, хмурый, легко выводимый на агрессию и совсем не идущий на контакт —всё это далеко не про Командира, и даже если постараться, то ни одного из этих качеств в Алике не найдёшь. Он совсем другой: яркий, весёлый, умеющий найти слова в нужную минуту и способный поднять настроение, даже если случилась трагедия. Но при этом всём он далеко не клоун. Нет. Он умеет быть сдержанным, расчётливым, умным и твёрдым, и его улыбка, не слезающая с лица почти никогда, не мешает ему быть таким. Все его уважают за это. А к Вите хуй подберёшься близко, и хуй он улыбнётся рядом с посторонними. Только Алика к себе подпускает, да шлюх, и то в душу их не пускает, только в трусы. А от остальных шарахается и огрызается, как собака, верная только своему хозяину и не доверяющая никому кроме него. И настолько он зависим от своего Командира, что, кажется, если тот ему скажет сесть с ним в лодку и скинуться в холодную воду, то Витя без сомнений и лишних колебаний выполнит приказ, как и всегда, а на других, кто будет его отговаривать, будет лишь скалиться и рычать.       Хотя знает, что такого никогда не произойдёт. Алик — не Витя. Никогда не предаст, не подставит, скорее сам в воду бросится, чем друга утопит.       А Витя бросится вслед.       Красиво? Жаль, не правда. Как бы всё это романтично и героично не выглядело в голове Вити, он знает, что никогда бы не бросился вслед за Аликом. Побоялся бы.       Повисло молчание, отдающееся в ушах Вити неприятным звоном, заглушающимся лишь громкими мыслями.       Витя не знал, что ответить. Лишь распахнул глаза и попытался перебрать в голове услышанные ранее имена, как вдруг из мыслей его вырвал знакомый, чуть сиплый смех, так спасительно прозвучавший в эту давящую минуту.       — Эй, Витёк. Чё, посвящают тебя в наши традиции? — подходя ближе, Алик лишь принимается громче смеяться, понимая, как несчастного Витька хотели подставить дети.       Эта игра, на самом-то деле, далеко не спортивная. Алик до определённого момента о ней не знал, точно так же, как и Витя. Его в эту игру посвятила племянница Вика, которая в десять лет решила записаться в театральную студию при школе с грандиозными мечтами стать актрисой и мелькать на экранах старых телевизоров в промежутках между программами «Поле чудес» и «Угадай мелодию».       Вот только в кино их сниматься так и не научили, зато показали разные игры на движение, пластику, ритм и умение слушать друг друга. А Викуля, которая тогда ещё не умела держать всё в себе и хотела поделиться новыми знаниями и эмоциями с родителями, не упускала ни одной возможности уломать их поиграть вместе с ней под железным аргументом: «Мне нужно потренироваться, а не с кем». На что Рябинины лишь тяжело вздыхали и нехотя принимались играть вместе с дочкой.       Друзей у девочки и правда совсем не было, потому что родители, а вернее Надя (потому что Федя по большей части не видел в этом смысла), не выпускала дочь никуда без сопровождения кого-то из взрослых. Всегда ходила за ручку до самых ворот школы и обратно, а когда родители не могли, Вику подвозил Алик. Виновником всей этой суеты был Витя, который когда-то украл бедную девочку, вызвав тем самым испуг и у самой малышки, и у её родителей. Федю, правда, быстро отпустила эта ситуация, а Надю не может по сей день.       Изначально Вика была не против этой гиперопеки, хоть и постоянно пыталась позиционировать себя взрослее своих лет и казаться старше, что свойственно многим детям в её возрасте. Но потом, когда одноклассники и остальные дети на детских площадках перестали играть с ней и обходили её стороной, а на вопрос не стерпевшей Вики: «Что случилось?» — одноклассница ядовито ответила: «Да ты ябеда, по-любому все наши секреты будешь своей семье рассказывать, раз тебя даже за ручку водят».       В тот вечер Вика хотела поговорить с семьёй по этому поводу и попросить прекратить её контролировать настолько сильно, хотя бы не до самых ворот её подвозить. Но, увидев свою маму, она тут же вспомнила, как та плакала и тряслась, когда её вернули домой после долгих покатушек с каким-то Витей в машине. Все мысли отпали сразу. Слишком впечатлительная Надежда даже слушать бы ничего не стала про свободу дочки. Тогда она обзвонила все полицейские участки и больницы, бегала по соседям, рыдала и просила помощи. Так что сейчас она не видит никакой проблемы в том, что она настолько сторожит Вику. Слишком опасно её одну отпускать, чувство тревоги не отпускает Надю по сей день.       Так что оставалось только поджимать розовенькие губки в тонкую полоску и смириться с тем, что её лучшим другом навсегда останется только старший брат Санька, который изредка приезжает домой из Москвы и показывать свои навыки в театральном не друзьям, а родным.       А когда в гости приходил дядя Алик, весь такой улыбчивый и легко выходящий на контакт, он оказывался в плену у белокурой девчонки. Это для неё было единственным разнообразием. Вика при нём особенно старалась и показывала только самые лучшие игры и стихи, чтобы услышать от него одобрение и слова гордости за неё. Он был единственным, кто не смеялся над её увлечением и верил, что у неё получится достичь своей цели.       Вот от неё то он и узнал об этом упражнении и решил нагло использовать его в своих целях. Ну а что? Это же дети, а не афганцы. Им не обязательно постоянно бегать и выполнять нормативы, иногда можно и поиграть.       И если Алик тренирует детей уже несколько лет и выучил их имена настолько, что его хоть ночью разбуди, он с закрытыми глазами всех перечислит, то от стольких новых имён у Вити кружилась голова. Ему нужно время, чтобы их всех запомнить. Так что, если бы не вовремя пришедший Алик, то потерял бы Витя авторитет с концами.       — Он потом вам ответит, сейчас уже в автобус нужно. — Подбадривающе кивает Алик в сторону детей, пытаясь сгладить углы ситуации, на что Витя с облегчением выдыхает и смотрит на Алика с такой благодарностью, словно тот ему только что жизнь спас.       И действительно, именно в этот момент долгожданный автобус наконец-то затормозил рядом с остановкой.

***

      Рыжие кудри, собранные в небрежный пучок на затылке, так и норовили выбиться из причёски и залезть на глаза, словно намереваясь помешать своей владелице в приготовлении ужина. А у особенно непослушных прядей густых волос всё же это получалось, и девушка лишь нелепо на них дула, в надежде убрать с лица, словно ребёнок, пытающийся согнать муху, присевшую отдохнуть на кончик носа.       Сковорода тем временем шипела, когда девушка в очередной раз разливала на шершавую поверхность густое тесто и наклоняла кухонный прибор, для того чтобы заполнить тестом всё дно чугунного блина.       Поддев очередной поджаренный блинчик лопаткой и перевернув его на другую сторону, девушка поправила наушник в ухе, когда тот чуть не выскользнул и не нырнул прямиком в тесто.       Из прибора звучала бодрая, размеренная песня Dr. Alban — «It`s My Life», одна из любимых девушкой. Она напоминала ей о некогда беззаботной подростковой жизни, солнечных летних днях, открытой крыше с базой и о первой и самой нежной в её жизни любви. Ведь именно эта песня играла тогда в той чёрной бэхе с блатными номерами, когда Санька ради их спасения угнал её у племянника одной важной шишки. Правда, конечно, они тогда ещё не знали и даже предположить себе не могли, чью машину угнали и что может случиться. Последствия и ответственность? Не, не слышали.       Хотя, может, они и могли догадаться, кому могла принадлежать такая блатная тачка и что с ними может случиться в случае чего. Но им было совершенно не до этого. Они жили здесь и сейчас. Моментом. И радовались тому, что у них получилось облапошить банду Цыгана. И то, как они ехали на такой крутой тачке, рассекая дороги города и наслаждаясь популярной мелодией через радио — сейчас кажется Жене и вовсе чем-то нереальным, будто это было в прошлой жизни, а не каких-то десять лет назад. Хотя раньше, для неё разница длиной в десять лет была просто огромной. Да, наверное, это так и есть. Очень многое изменилось. Она больше не живёт одним днём, а наоборот, думает на несколько недель вперёд. Ведёт записную книжку, где у неё расписана каждая неделя вдоль и поперёк: то очередные курсы нужно пройти, то интервью новое взять, а перед этим гоняться за нужной личностью несколько недель, пересекаясь с ней на разных мероприятиях, чтобы вызвать у неё доверие, и только после этого попробовать уговорить на интервью. Ведь, как правило, у таких личностей много поклонников и большой спрос, так что просто так к ним не подберёшься.       Интервью, которыми она раньше так грезила, но после окунулась в прорубь жестокой реальности и узнала, что всё далеко не так красочно и ярко в этой сфере. Зарплаты едва хватает заплатить за съём квартиры, а в газетах не разрешают публиковать статьи и интервью как душа пожелает. Нет, нужно следовать чётким правилам и границам, так что тут маленькая девочка внутри Жени окончательно умерла, поняв, что работа мечты не такая уж и радужная, а изменить всё и начать писать в газетах правду или хотя бы в тех формулировках, которые бы понравились Жене или окружающим — нельзя. Как оказалось, она не одна такая, кто хочет что-то изменить в этом мире и улучшить сферу журналистики, но стоит жёсткий запрет. Нельзя. И как ни пытайся и из кожи вон не вылазь, тратя на работу все свои 24 часа в сутки и нервы, которые у девушки уже конкретно сдают — ничего ты не изменишь. Всем кругом насрано на твои желания.       Так что, помимо журналистики, Женя в свободное время устроилась на подработку официанткой в ресторан рядом с домом, но вот только то, что мама в детстве постоянно готовила сама, и дочка даже не интересовалась готовкой и бытом, предпочитая тратить всё своё время на гулянки с соседскими мальчишками, макияжи и укладки своих непослушных волос, сыграло свою роль. У неё всё валится из рук, она не понимает, что и как делать, а спрашивать у кого-то из коллег кажется до жути глупым. А выставлять себя идиоткой не дают немецкие корни. В какой бы она сложной ситуации ни находилась, никогда не позволит выставить себя дурой.       Так что с такой позицией она уже погрязла с головой в штрафах и от подработки получала лишь сущие копейки — гораздо больше уставала. Но она решила не увольняться, а набраться опыта и научиться новому, так что смиренно осталась на своём месте, пытаясь укротить свой пыл.       Уставала она за неделю жутко, так что на выходных либо спала до обеда, либо ходила и фырчала на Саньку за то, что тот ничего не делает по дому, хотя и постоянно отвечает на её возмущения: «Я вообще-то тоже работаю! И нисколечко не меньше, чем ты. Я тоже сутками на работе пропадаю». Но Женю это совершенно не волнует. Да, она не спорит, тот действительно тоже приносит деньги в дом, но её безумно злит, что на этой своей «работе» он нихрена не устаёт. Сидит там себе за микрофоном, вещает смешные анекдоты, запускает песни в эфирах и мило щебечет со своей коллегой. И пока Женя пашет за троих до седьмого пота и возвращается домой поздним вечером с головной болью, и всё равно идёт к плите и готовит любимому ужин, пока этот самый «любимый» весь день смеялся в микрофон. Достал, ей Богу!       Из мыслей девушку выбивают чужие холодные руки, неожиданно обвившие её талию, и шершавые губы оставившие на её веснушчатой, бледной щеке поцелуй. Короткий, словно приветствие.       Но Женя вместо ответной ласки лишь вздрагивает и резко поворачивается к Саше спиной, заставляя того отпрянуть. Она сняла наушники и оглядела его быстрым взглядом. Видимо, в своих наушниках и мыслях даже не услышала, как хлопнула входная дверь.       — Привет, — рефлекторно произнесла Женя, развернувшись обратно к плите и выкладывая поджаренный блин на керамическую тарелку на столе. — Как на работе дела? — заученная фраза, словно невзначай, сорвалась с её губ, пока рука, держащая поварёшку, вновь разливала по сковороде тесто.       Оно действительно так и было. Каждый день она спрашивала одно и то же, и даже уже и не помнит, слушает ли она в этот момент Саню или пребывает в своих мыслях. Спрашивает, скорее, ради приличия и чтобы показать своё участие в его жизни, чтобы он какую-нибудь коллегу не посчитал интереснее девушки, с которой живёт вместе уже четвёртый год.       Почему не шесть, как только они переехали в Москву? Спросить нужно у Саши. Это он нос воротил и не желал вступать обратно в отношения. Искал себе новую девушку, раз с Ксюхой ничего не вышло. Да и с другими не выходило. Не было у него ни искр в глазах, когда он на других смотрел, ни заинтересованности. Даже наигранно ничего из себя выдавить не мог: ни улыбки, ни добрых слов, ни банального «я тебя люблю».       А потом они с Женей случайно пересеклись у него на студии. Женя как раз проходила практику на третьем курсе, и ей посоветовали взять интервью у ведущего на популярных эфирах, что каждый день крутят по радио. Женя не любитель их слушать и, честно говоря, до совместного житья с Санькой никогда и не слушала его, так откуда же ей было знать, что там она пересечётся со своей подростковой любовью.       — Жень, ты чего? — обеспокоенно засуетился Саша, подойдя ближе к Жене, которая стояла молча всё это время.       — Всё нормально, задумалась просто, — спешит объясниться девушка, убирая выбившуюся прядь за ухо.       — И о чём же? — не унимался Санька, подхватывая блин, предусмотрительно вымытыми до этого руками, и откусывая. — Блины, Жень, как всегда отменные! — похвалил Санька, усаживаясь за кухонный стол и устремив взгляд на стоящую у плиты девушку, вопрошающе глядя ей в спину.       — Да так. О лете, — коротко, давая понять, что она не очень-то хочет продолжать этот диалог. Время хоть и хорошее было, да настолько, что вспоминать больно. Хочется вернуться туда и хоть на день оказаться под палящими лучами солнца в Туле на крыше с пацанами, есть шоколадки и разговаривать о разном. Беззаботно, так по-детски.       Эти воспоминания лучше хранить в голове и греть их внутри, а не разглашать, словно если произнести это вслух, то все тёплые воспоминания мигом помрачнеют.       — Понятно, — поджав губы в тонкую линию, тихо произнёс Санька, доедая свой блин. — А по поводу работы всё нормально. Сегодня очередной эфир провели. Вот, представляешь, нам сегодня такие глупые и смешные вопросы задавали, я тебе сейчас даже прочту, — тут же засуетившись, парень полез в свою сумку, в которой лежала записная книжка с различными анекдотами для эфира и смешными вопросами от слушателей.       Вот только Жене сейчас было совершенно не до них. Её куда больше интересовало слишком уж по-доброму и с теплотой вылетевшее из его рта «нам». Уж очень нежно и с улыбкой на лице Санька это произнёс. Точно ли он как к коллеге к ней относится? — извечные вопросы, крутящиеся у неё в голове на постоянной основе.       Но Санька не такой. Он не изменит. Наверное? Не надоела ли ему четырёхлетняя бытовуха и рыжие кудри, мельтешащие перед глазами на протяжении каждого дня? Неспроста ведь он ей предложение до сих пор не сделал.       Да, возможно, у них в отношениях уже и нет былой страсти, как раньше, возможно, они проводят мало времени вместе, потому что нужно концентрировать своё время на работе, чтобы потом не целоваться на мусорке. Но, несмотря на всё это, они друг друга всё ещё любят. И укол ревности прямо под рёбра каждый раз при упоминании этой Санькиной коллеги вызывал раздражение. Да, она ревнует. С этим она разобралась. Но Саньке пока знать не обязательно. Она же ему доверяет, ведь так? Это она на нервной почве себе придумывает.       — Вот, а потом ещё она сказала, что разведена уже как несколько лет! — смеётся Саша своим записям в тетради, совсем не замечая, что Женя не слушает, а лишь стучит подушечками пальцев по ручке сковородки, пребывая в своих мыслях.       — Кстати! Дядя Алик в Москву на днях должен приехать, мама звонила сегодня на перерыве, сказала, что он зайдёт. — Воодушевившись, продолжил делиться новостями Санька, пытаясь привлечь внимание девушки.       — Ого, в гости к нам зайдёт? А можно хотя бы дату узнать? Это же приготовить что-то нужно будет. Он с дороги голодный приедет, а у нас и холодильник пустой, кроме яиц и молока, мышь повесилась. — запричитала Женя, выключая плиту и выкладывая на тарелку последний блин.       — Да я сам не знаю, Жень. Где-то на днях. Вот только я на работе же постоянно. Я думаю, сам к нему в гости наведаться, на выходных, поговорим с ним о своём, у тебя как раз время будет приготовить, а потом к нам придём, посидим. — выкладывает Саша свою идею, сделав глоток из поставленной рядом кружки с чаем. — Что думаешь? — поднял глаза на Женю, которая успела убрать всё в раковину, отодвинуть табуретку и сесть за стол, согнув ногу в колене и положив на неё голову, устало водя взглядом по столу без скатерти, пока палец руки очерчивал неровное дерево.       — Да, можно в целом. Я на выходных как раз свободна, в ресторане не моя смена, да и каких-то серьёзных мероприятий там не планируется, так что вызвать не должны. А интервью я сегодня наконец-то взяла у той тётки привередливой, которая полторы недели от меня нос воротила.       Последнюю информацию она выпалила с особым возмущением и злостью: та женщина её очень сильно выбесила за время, пока Женя за ней гонялась в попытках выдавить из той хотя бы пару слов. А женщине, видимо, очень нравилось, что её внимания добиваются и так перед ней извиваются, что специально подольше помучить решила бедную Женю. Но хоть работу наконец-то доделала и вопрос этот решила. Так что развеяться на выходных и пообщаться с дядей Саньки — она не против. Он шутит смешно, ему всегда есть что рассказать, так что хоть время скоротают.

***

      Московский спортивный зал в корне отличался от той обычной коробки в Туле с выцветшей тёмно-зелёной краской на стенах и отходящим от рам деревом, где Алик проводил тренировки.       В Москве всё казалось нереально масштабным. Витя только недавно был в тесной серой камере четыре на четыре, ютясь с другими мужиками, каждый день деля с ними своё пространство, а теперь он здесь. В огромном зале с высоченным потолком, под которым гулко разносились крики детей, а из огромных окон падал свет, заставляя стены и пол буквально блестеть. Обстановка казалась Вите непривычной: слишком уж шумно и суетливо. Дети разных возрастов кричали в поддержку своих друзей, а те, в свою очередь, кричали, нанося удары противнику. Слишком много незнакомых лиц и куча детей, которых Витя на дух не переносит. Уж слишком крикливые, буйные и суетливые.       Вдоль стен тянутся длинные ряды синих и белых пластиковых кресел, на которых вперемешку валялись спортивные сумки, пустые бутылки из-под воды и тряпки.       В центре зала, размеченного разными кругами на полу, дрались пацаны лет тринадцати, а чуть поодаль, за специально принесённой партой, сидели два мужика, сильно контрастирующих друг с другом: один был худощавым, в круглых очках на переносице и зализанными тёмными волосами — видимо, какой-то эксперт, который практически не следил за игрой, а предпочитал, не отрываясь от своего листика, что-то записывать. Тут не то что детям, даже Вите станет боязно. Второй мужчина был, напротив, хорошо сложенным, короткостриженый, с густыми бровями, сведёнными к переносице, оттеняя глаза, которые неотрывно следили за борьбой. А разбавляла этот патриархат женщина со стрижкой под мальчика, в обтягивающей чёрной водолазке, которая лишь подчёркивала её подкаченные руки; она как-то безучастно следила за игрой и изредка что-то черкала в свой листок, и Витя не был уверен, рисует она на нём замысловатые узоры или действительно ставит оценки пацанам.       Витя сидел на кресле со стороны судей, прямиком за их спиной, так что успел вдоволь изучить этих фруктов. Но кем они являются в мире спорта, он так и не узнал, потому что ему было всё равно.       В центр, поближе к детям, Вольского не пускали — он оказался не зарегистрирован в списках, потому что поздно узнал о том, что вообще поедет, так что пришёл сюда под видом зрителя, которые здесь вообще-то запрещены, но Алик договорился, и его посадили на трибуны. Как Волков ему объяснил в дороге на его расспросы об игре, что это отборочные соревнования: чья команда из шести займёт первое место, поедет в Сочи на следующий тур. До этого был ещё один тур по регионам, и из всех выбрали самых лучших. Алик, конечно же, в том туре не участвовал с детьми, зато приехал на всё горяченькое сюда. Договорился со своими давними знакомыми в Москве, а те быстро подсуетились и добились места для команды Алика. Всё же, как никак, авторитет и непоколебимую репутацию Волков себе выгрызал несколько лет, и все, кто с ним знаком, знают, что он умеет нести ответственность, и если бы дети были плохо натренированы, он бы их даже в свет не вывел, а тут людей напряг. Так что все, имея к Алику доверие, без вопросов зарегистрировали его на соревнованиях.       Витя устало водит глазами по просторному периметру зала, оглядывая лампы на потолке и глянцевые фотографии со спонсорами и брендами на стенах, которые Витя уже успел выучить наизусть за то время, что они находятся здесь. А находятся они здесь с десяти утра. Вчера они приехали в Москву уже под вечер и успели только заселиться: мальчики — в отдельную комнату, где расположены несколько двухъярусных кроватей и диван, девочки, которых всего пару штук, — в отдельную комнату чуть поменьше, ну и Алик с Витей — в самой маленькой комнатушке. Едва разложив вещи, они сразу вырубились спать, а у Вити не было ни сил, ни желания дальше расспрашивать Алика про завтрашний день.       А утром нужно было ехать на место проведения соревнований, чтобы взвесить всех детей и определить их весовую категорию повторно, потому что организаторы не верят, что Алик их взвешивал перед отъездом.       Ещё нужно было забрать форму, и теперь парни, вместо футболок с нелепыми мультяшными персонажами, бегают по спортзалу в синих майках. Ну красавцы, прям будто настоящие, профессиональные борцы.       Как выяснилось, девчонок Алик взял просто за компанию: чтобы город большой увидели и как соревнования проводят. Всё же они как-никак часть команды, так что сейчас сидят за спиной Вити, тыча пальцами куда-то на борцов, и хихикают.       Весь этот шум, писк и крики уже просто разрывали барабанные перепонки и давили на голову, заставляя её болеть от ощущений, будто она сейчас расколется на две части. Но Витя покорно молчит и ждёт.       Вот только борцами он уже давно не интересуется, его больше интересует реакция тренера, который сейчас особенно вовлечён в процесс. Он не отводит взгляд от территории, где дерутся спортсмены: то руки в бока воткнув, то на груди сложив и сведя брови к переносице. Пытается держаться ровно и непроницаемо, чтобы заставить детей волноваться и работать ещё лучше, но каждый раз, когда его спортсмены побеждают новые команды, Алик невольно дёргает кончиками губ вверх и подаётся вперёд.       Вите странно видеть его таким. Сколько бы Волков ни сдерживался, по глазам видно, какая в них плещется гордость за ребят. Вольский наблюдает за Аликом словно заворожённый, не отводя глаз, следя за тем, как тот в перерывах что-то с серьёзным лицом и грозным тоном объясняет детям, жестикулируя руками, как радуется, как смеётся, когда кто-то из детей глупость какую-то скажет.       Витя про себя подмечает, что между Командиром и детьми действительно что-то есть: привязанность и доверие. Они слушаются его без приказов, хотя тот и строит из себя строгого тренера, как в армии. Они понимают его с полуслова, разговаривают с ним словно с отцом. Алик действительно смог им всем, таким разным, заменить отца, стать опорой и поддержкой, и просто подушкой для слёз для девочек.       Витя бы так не смог.       Не смог бы слушать детские нелепые проблемы, месяцами возиться с ними в попытках хоть чему-то научить и заслужить уважение. Долго и невыносимо. Вольский давно бы на кого-нибудь сорвался, и далеко не в дружеской форме, как это делает Алик.       Волков настолько хорошо нашёл с подопечными общий язык, что добился на тренировках идеального результата, и сейчас, несмотря на то, что они занимаются далеко не на продвинутом уровне, они вошли в двойку лучших. Победили все команды, что были в списках лучших, и под недовольные ругательства и возмущения проигравших команд принимались продолжать поединок.       Алик гордится детьми, кажется, сам удивляясь, что его дети из какой-то Тулы смогли добраться до двойки лучших. Но чтобы до конца победить, им требовалось допрыгнуть до первого места.       Витю совсем не удивляло происходящее: Алик — хороший тренер с большим опытом за плечами, умением найти контакт и правильно преподнести информацию, так что Витя скорее удивился бы тому, что они проиграли, что невозможно, с таким-то тренером.       Сейчас в центре идёт особенно напряжённый и решающий поединок: мальчика из команды Алика и какого-то неизвестного Вите парня. Борьба выходила жестокой, долгой, никто не намеревался сдаваться. Бились до последнего, еле держась на ногах, уставшие, вспотевшие насквозь, но продолжавшие биться, словно не за победу, а за жизнь. Но Витя не следил за борьбой, хоть и пытался. Глаза всё равно сами находили знакомый силуэт и словно прирастали к его лицу, рассматривая, как на нём от напряжения ходят желваки — волнуется, и это видно.       С такого ракурса очень интересно наблюдать за Волковым. Витя кучу раз себя пробовал в роли, когда Алик над ним руководил: сначала в тюрьме, потом когда они афганцами собрались в одну группировку. Но со стороны, за тем, как Алик командует, наблюдать намного интереснее, настолько, что глаз оторвать невозможно. Но всё же приходится, когда мальчик Алика перевернул на лопатки соперника, с которым до этого катался по полу несколько минут.       Алик вдруг не сдерживается и вскидывает кулаки вверх, радостно закричав. Витя не сдерживает улыбки, наблюдая за таким искренним и живым Аликом.       Дети, включая девочек, что до этого шептались и делали ставки, вдруг подскочили и сорвались с места, налетая на Алика с объятиями и радостными криками.       Вот только далеко не все разделяли их радость.       Судьи не спешили отдавать заслуженные билеты в Сочи, кубок и диплом, а лишь смотрели исподлобья, как-то с сочувствием и сожалением. Неужели так билетов жалко?       — Александр, верно? — прямо под ухом Алика прозвучал властный мужской голос. Алик тут же повёл плечами от неожиданности и обернулся в сторону говорящего, еле сдерживаясь, чтобы не поморщить нос, когда по нему буквально ударил едкий запах одеколона.       Перед ним стоял мужчина чуть ниже его ростом, в дорогом костюме, тёмных, судя по всему, брендовых очках и с густой, хорошо уложенной, тёмной шевелюрой. Этот мужчина очень сильно выделялся на фоне других тренеров, которые были одеты в спортивную форму, растянутые футболки или свободные штаны.       Витя, сидящий слишком далеко, чтобы услышать диалог, напряг уши и попытался сконцентрировать всё своё внимание на этом хрене с горы. Чего ему вообще от Алика нужно? И судьи как-то не так смотрят.       Зато все тут же замолчали, словно последовав примеру Вити, и начали вслушиваться в разговор. Хоть где-то Вольский благодарен детям.       — Ну, допустим, — в своей привычной уклончивой манере ответил Волков, усмехнувшись и одарив подошедшего мужчину взглядом сверху вниз. Выглядел он действительно богато и роскошно, держался уверенно, сдержанно, словно ледяная глыба, одетая в дорогой костюм. Насколько Витя понял, это был один из тренеров команды, которая заняла второе место, явно рассчитывая на первое, потому что дети Алика занимаются непрофессионально, а тут такое.       — Отдайте мне место. — Не «нам», не «моим детям», не «моей команде», а мне. Вообще детей в хуй не ставит?       До Вити не долетел весь их диалог, потому что мужчина старался говорить тихо, но настойчиво, а из-за повисшей тишины голос звучал и вовсе как приговор. Будто царь вышел и начал зачитывать свой указ.       Последняя фраза въелась в голову Вити, эхом звучала на задворках. Чего, блять? То есть Алик столько усилий и времени вложил, чтобы детей сюда привезти и занять заслуженное первое место, а ты надел костюм и дорогие часы на запястье, и тебе всё можно? Да хрена с два.       Витя тут же рывком поднялся с места, готовый кинуться к Алику и вмешаться в диалог, но Волков мгновенно среагировал, заметив движение боковым зрением и дёрнул рукой, показывая, что подходить и встревать в разговор не нужно. Витя, прикусив внутреннюю сторону щеки чуть ли не до крови и раздувая ноздри, не спешил садиться, но, увидев, как Алик едва заметно напрягся, Вольский послушно рухнул обратно на кресло, зло фыркнув и продолжая вслушиваться в диалог издалека.       — Смешно, — показательно усмехнувшись, Алик одарил мужчину изучающим взглядом. — А с чего ради мы должны это делать? — В отличие от мужчины, Алик уважал свою команду и говорил обобщённо, потому что награда — заслуга не Алика, а детей.       — Фамилии Лесняков и Задков знакомы? — невозмутимо произнёс мужчина, понизив голос и чуть наклонившись к Алику, взглядом стрельнув влево, где стоял ещё один мужчина, но уже в кожаной куртке и с толстой мордой, похожей на мопса или бульдога.       Знакомы. Судя по тому, как дрогнул мускул на лице у Алика, для него эти фамилии далеко не пустой звук, и Витя лишь напрягся ещё сильнее, ощущая себя перетянутой музыкантом струной.       Алик же мгновенно вернул себе прежнее выражение лица, будто ничего не произошло.       — Хочешь, чтобы твоих оборонцев по мешкам собирали? — мужчина не намеревался замолкать.       Вольский выругался себе под нос. Ну и зачем они тогда вообще сюда приезжали, стояли тут с десяти утра, потели и тратили силы, если, судя по лицам судей, всё было изначально предопределено? Зачем нужно было напрягать людей и других участников? Зачем нужно было ехать в такую даль? Чтобы оказалось, что какая-то шишка заберёт их заслуженное первое место?       Хоть Витя и совершенно ничего не мыслил в этом, ему было всё равно на детей, на конкурс, но ему не всё равно на Алика, который вложил в это всего себя. Дети и тренерство — это ведь его единственная отдушина, и способ уйти от криминала. Да и мужику этому дети его тоже особо и не важны, от нехер делать команду собрал, чтобы в глазах общественности выглядеть благодетелем. А победа ему нахер не сдалась, как и эти билеты в Сочи. Судя по его внешнему виду, в деньгах он явно не нуждается. Так что это вопрос авторитета и принципа. Ему просто нужно доказать, что он лучше всех. Это раздражало Витю ещё больше. Алик вложил в это столько усилий и действительно волновался за своих подопечных, а этот возомнил из себя хрен пойми кого.       Алик лишь с какой-то непонятной эмоцией поднял на мужчину взгляд. Хотел возразить, огрызнуться, но прикусил язык, понимая, что лучше согласиться, ведь дело касается не его, а детей, а их подставлять под опасность не хотелось.       — Я тебя понял, награда ваша, — буркнул Волков, первым разрывая зрительный контакт и отходя.       Дети молчали, понимая, что лучше сейчас ничего не говорить, когда нужно будет — тренер сам разъяснит им ситуацию, а так, не хватало ещё под горячую руку попасть.       Но Витя не ребёнок, всё понимает и отмалчиваться не намерен. Рывком поднимается с места и уверенным шагом подходит к Волкову, впиваясь в него непонимающим, возмущённым взглядом.       — Какого хрена, Алик? — начал с ходу возмущаться, преграждая Командиру путь к креслам, куда он направлялся за вещами. Тем самым показывая Волкову, что без объяснений не отстанет.       Но Алик лишь натягивает свою улыбку, больше похожую на волчий оскал, показывает клыки, и Витя читает в этой ухмылке злость и раздражение.       — Ты о чём, Витёк? — непонимающе переспрашивает, вскидывая светлые брови, но всё же замедляет шаг.       — Алик, — угрюмо звучит имя друга из его уст, и он сводит тёмные брови к переносице. — Кто это был?       — Лес и Задок из Маргарина, в Пушкинском районе обитают, — коротко разъясняет мужчина, без особого интереса.       Для Вити имена знакомы, в тюрьме пару раз слышал, что многие мужики отбывают срок за них. В тюрьме их сильно поливали дерьмом.       — Так зачем ты им место отдал? — продолжает свои возмущения Витя, пятясь спиной, глазами пытаясь отыскать в лице Алика здравый смысл и призвать к действию пойти и забрать кубок и билеты обратно.       — Слушай, — Алик неожиданно останавливается, заставляя Вольского сделать тоже самое. — Это чудо, что мы вообще добрались до тройки лучших, а второе или первое — уже не важно, — лжёт. Нихрена он так не считает. Знает, что дети достойны лучшего, что это всё неправильно, но между первым местом и безопасностью детей, он без лишних раздумий выберет второе. — Умей проигрывать, — подмигивает, цокнув языком, и, не дождавшись ответа от Вольского, проходит мимо него, похлопав по плечу и устремляясь к разноцветным креслам, а Витя лишь остаётся стоять на месте, прожигая в спине мужчины в костюме дыру. — Витёк, — зовёт его где-то за спиной Алик, уже успевший забрать сумку. — Пойдём.       Витя лишь прикусил внутреннюю сторону щеки до крови и, сжав ладони в кулак, приложил уйму усилий для того, чтобы отвести злой взгляд и подчиниться Волкову.

***

Резко ударивший в лицо порыв холодного ветра заставляет Витю зажмуриться и зябко шмыгнуть носом. Жар на щеках, приобретённый в душном здании, по выходе из него, начал медленно отступать, забирая с собой и остатки едкой злобы, разъедающей грудь Вольского после услышанного между тренерами разговора. Свежий воздух, в коем так сильно нуждался Витя весь день, потому что открытые окна в спортзале нихрена не помогали, а на улицу не разрешалось выйти даже покурить, обжёг ноздри, наполняя легкие чистотой и постепенно унимая пульсирующую в висках боль. Солнце уже успело скрыться за горизонтом, найдя себе убежище за многоэтажными роскошными зданиями столицы, и погрузить её в темноту, разбавляемую лишь ярким светом фонарей, которые, в отличие от Тулы, здесь светят исправно. В их городке то на улицу по ночам вообще никто не высовывается, боясь встретиться с омутом неизвестности. Ни фонарей, даже свет в окнах можно встретить крайне редко, чтобы не привлекать лишний раз внимание. На улицах в такое время правят лишь мужики в кожаных куртках, в бэхах без номеров с тонированными стёклами, а тут..Совсем иначе: полные улицы людей, свет исходящий от вывесок разных магазинов, и фары машин, которых здесь особенно много.. разных марок и размеров. В Москве будто всё безопаснее и спокойнее..Ну или Вите, впечатлённым большой разницей между Москвой и Тулой, так просто кажется. Как там говорится..В тихом омуте черти водятся?       Витя рефлекторно тянется к карману тёмных джинс, доставая помятую пачку сигарет. Дрожащими от напряжения пальцами, которые совершенно отказываются подчиняться, достаёт сигарету и зажимает её между зубами, пытаясь нервно прокрутить колёсико зажигалки. Спустя пару неудачных попыток и ругательных слов, вылетавших сквозь сжатые от злости зубы, наконец подкуривает сигарету и делает плотную затяжку, да такую, что в глазах на секунду темнеет. Сигареты были Алика. Крепкие и едкие. Витя уже успел от таких отвыкнуть.       Алик, вышедший из здания следом за Витей, курить не стал. Начал выстраивать детей и пересчитывать их, боясь в темноте не всех досчитаться. Витя даже не пытается помочь: смотрит куда-то вдаль, за горизонт, пытаясь успокоиться. Нервно покусывает фильтр сигареты, часто затягивается и тарабанит подушечками пальцев, стряхивая пепел, который, подобно сгоревшим перьям, опадает с кончика сигареты на мокрый асфальт.       Докуривает меньше чем за минуту и с остервенением выкидывает окурок мимо рядом стоящей мусорки. Устремляет недовольный взгляд на Алика, а тот, занятый детьми, не замечает всё ещё бушующее в венах Вити недовольство, что выводит его ещё больше.       Управившись с детьми, проверив их вещи и спросив о настроении, Алик вдруг начинает напускно-грандиозно вещать:       — Второе место — это очень хорошо, особенно для Москвы. Первое место мы не заняли, потому что судьи обнаружили у нас аут…       Витя дальше не слушает. Отталкивается от стены, которую всё это время подпирал спиной и сжимает руки в кулаки. Злость вспыхивает новой волной. Какой ещё аут? Командир стоит и внаглую врёт им. Витя то знает правду! и нихрена там не аут! но сказать этого не может. Если Алик решил умолчать, значит так и должно быть. Не нужно их погружать во взрослые дела. От безысходности Вольский сжимает зубы до скрежета, от чего скулы становятся рельефными. Он не помнит, как в его руках оказалась новая сигарета, поэтому просто закидывает её между губ и затягивается. Он не понимает, почему Алик так спокоен и совершенно ничего не пытается исправить. Он, который всегда был за справедливость сейчас просто сдался? Да что с ним стало за эти жалких семь лет!? — проносится в голове возмущённого Вити.       — Вить, поехали, — звучит голос Алика где-то вдалеке, вырывая Витю из оцепенения своих мыслей, пока дети заходят в автобус. — Или по притонам шарахаться пойдёшь? — новая усмешка и упрёк, за развратное прошлое Вити.       Как же Вольского вымораживает эта напускная весёлость Алика в такой ситуации. Эта хладнокровность, безразличие, абсолютная отстранённость от ситуации. Витя не понимает, почему Командир так спокойно реагирует, хотя глазах его читается недовольство. Витя то видит.       Ну хорошо, допустим, Алик держит лицо при детях, но ему-то он почему не может довериться и разделить негодование? Вместо этого он лишь улыбку натянул и ходит, радуется. А Витя хочет, чтобы с ним поговорили, обсудили ситуацию и повозмущались вместе с ним. По-настоящему, без натянутости, без этой всей Волковской бравады. Хочется увидеть искренность и честность, да даже если это будет злость, то она будет хотя бы настоящей, живой! но Алик не спешит посвящать Витю в свои переживания. И Вольский понимает, что заслужил такое отношение и недоверие к себе. Сам такого к себе добился.       — Езжайте без меня, я пройдусь, — как-то отстранённо произносит Витя, делая затяжку и опускает глаза на асфальт, не желая пересекаться с тяжёлым взглядом Командира.       — Ну смотри, — помедлив чутка, Алик недоверчиво проходится по Вите сверху вниз, словно ища подвох, но не найдя, всё-таки тяжело вздыхает и вслед за детьми заходит в автобус.       Витя остаётся один. Темно, тихо, и лишь дым сигареты создаёт движение. Особенно сильный порыв холодного ветра тушит сигарету и проникает под одежду. Витя громко выругивается —детей нет, можно больше не сдерживаться. Окурок летит туда же, куда и первая, а кулак врезается в стену, разбивая костяшки в кровь.       — Сука! — вырывается сквозь сжатые зубы, то ли от боли, то ли от злости, которая даже и не думала покидать его.       И именно в этот момент из здания выходит тот самый мужчина в костюме, а за ним мужчина чуть повыше, в кожаной куртке и тёмных штанах. На ногах — потёртые берцы. Они очень сильно контрастируют друг с другом.       — Эй, отойдём? — пренебрежительный вопрос слетает с губ Вити быстрее, чем он успевает это осознать. Причём таким повседневным и безучастным тоном, будто он на чай его зовёт. Подбородком за спину себе кивает, намекая на разговор один на один.       Мужчина в костюме окидывает Витю изучающим взглядом, отмечая для себя, представляет ли этот человек для него угрозу. И, видимо, с учётом не высокого роста Вити, решает, что бояться ему нечего и делает уверенный шаг вперёд, по направлению к Вольскому. Мужчина в косухе тут же направился за ним, но его останавливают движением руки.       — Всё нормально, я быстро, — уверяет его мужчина в костюме и удаляется вместе с Витей за угол здания, подальше от людских глаз и лишних ушей.       Когда они оказываются в тёмном углу, до которого не доходит даже свет фонарей, Витя продолжает череду своих необдуманных поступков. Он не знал, что будет делать и говорить, но внутри всё кричало о том, чтобы продолжить начатое.       — И чё ты думаешь? — кивает в сторону собеседника, начиная сразу с наездов. — Пару человек поубивал, взяток надавал, припугнул стволом и самый крутой? Можешь лезть в чужой огород и свои порядки наводить? Нахер ты в спорт лезешь, если таких хлюпиков тренируешь?       Мужчина тут же нахмурил брови и сделал решительный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Схватил его за грудки и притянул к своему лицу.       — Значит так, щенок, — не смотря на хмурое лицо и сжатые зубы, голос звучал ровно и чуть сдавленно, в отличие от своего собеседника, он пытался не привлекать к ним внимание. — Я не «пару человек» убил, да я вообще никого не убивал, — шипит он Вите в лицо, брызжа слюной. — А вот мой друг, — с его губ срывается едкий смешок. — Полгорода тех, кто с нами сотрудничать не захотел, убил.       Витя не пытается вырваться, слушает внимательно, заставляя противника считать, что он безвреден и кроме как кидаться обвинениями, ничего не может, тем самым снижая бдительность.       — Да знаешь, мне как-то всё равно, — так же едко перебивает его Витя, не дав договорить, и приближает своё лицо ещё ближе к чужому, пытаясь донести всю суть своих слов. Отвлекает внимание, пока рука залазит в карман собственных джинс и достаёт раскладной нож, который он привёз с собой по привычке, на всякий случай. И кто ж знал, что этот случай так быстро настанет.       Щелчок вскрывающегося лезвия разрезает воздух, и Витя не разрывая зрительного контакта и не теряя ни секунды, резко вонзает нож в чужое бедро.       Мужчина тут же отпускает его и хватается за ногу, издав сдавленный хрип.       — Тебе не жить, — шипит мужчина, сложившись пополам.       — Ага, — усмехается Витя, толкая его в плечи, вынуждая упасть на землю. Носок армейского ботинка Вити прилетает по чужой щеке.       Уже собираясь уходить, Витя склоняется над ухом мужчины и шипит:       — Перед тем как лезть куда-то, выясни сначала, как всё устроено, — харчок летит на идеально отглаженный пиджак мужчины, а Витя выхватывает из его рук грамоту за первое место и разрывает её напополам. — Поздравляю с победой.