Take it slow, take it easy on me

И кажется великолепной тьма,

Когда в нее ты входишь светлой тенью.

Мне от любви покоя не найти.

И днем, и ночью – я всегда в пути.

У. Шекспир, 27 сонет

Джек казался странной неуправляемой стихией. Ральф мог бы поклясться… Поставить на кон все свои зубы, левое ухо и почку, что никто и никогда не узнает, что же творится в джековой светлой голове. О чём он думает, когда, забравшись на самое высокое дерево на огороженной территории перед лагерной столовкой – пока никто из немногочисленных воспитателей не видит – играючи дразнит плаксивых малышей? А ещё интереснее – когда с благоговейным выражением лица уверяет взрослых, что, вообще-то, по деревьям никто не лазит, что они, Джек с его шайкой, добропорядочные англичане, а младшие ребята – вруны, боящиеся собственной тени. Какими словами он мысленно брызгает в Хрюшу, встающего на сторону ребятишек, а какими в Ральфа, который не выдерживает этот ломаный театр одного с половиной актёра и катится со смеху? Вероятно, не самыми приятными, раз грандиозные планы по избежанию наказания, стукнувшись о сердитый взгляд воспитательницы, разбились вдребезги!... Но, в таком случае, почему Меридью, подхватывая Ральфов задорный восторг, тоже смеётся?.. Что таят сверкающие хрусталики глаз Джека? Ральф частенько наблюдает за весёлыми переглядками Джека с Морисом, звонкими, дружеско-воздушными и очень заразительными; за смешливыми и резкими, как крошечные разноцветные взрывы, пересечениями взглядов с Роджером. Джек смотрит дерзко, уверенно. Немного торопливо, и Ральф не совсем понимает, как правильнее объяснить эту торопливость. Что-то похожее на неуправляемый поток ветра, стойкий и резкий. Или на загадочные движения моря: приливы, отливы, штормы... Всё из перечисленного слаженно, так по-правильному, сочетается в голубых глазах, широко открытых или прищуренных. Горящих злобой или удовлетворением. Ральфу хочется всё смотреть-смотреть-смотреть… Потому что с каждым мгновением он находит всё больше нового и до блаженной улыбки, рвущейся из глубин грудной клетки, удивительного. Особенно в те редкие моменты, когда взор Ральфа оказывается стыдливо обнаруженным. Джек жадно схватывает озерца Ральфа и смотрит так внимательно, так заискивающе. По-особенному, так, что Ральфу жарко и неловко. Будто он украл что-то. Ральфу иногда на физическом уровне становится невыносимо от разговоров с Джеком. Но не от таких, когда они все вместе придумывают способ как бы разбавить серую скуку лагерных деньков, и даже не от тех, когда они еле слышно переговариваются в полупустом классе, отбывая наказание. Такие разговоры разливаются тёплой патокой по внутренностям, легонько касаются тонких сердечных струн. Ральфу тесно в собственном теле, холодно и одновременно безумно душно, сладко и горько, когда они с Джеком наедине. Совсем одни. Когда Джек будит Ральфа среди ночи и тащит на улицу – подышать свежим воздухом. Когда он, задумавшись, тихонько напевает себе под нос церковные гимны. Его голос убаюкивает, погружает в сказочный транс. Или когда Ральф, охваченный безумной магической силой, сам тянет Джека подальше от остальных. От вездесущего Роджера, внимательного Хрюши и даже от, прости Господи, невинного и чрезвычайно светлого Саймона – Ральфу порой даже неуютно становится от его всезнающего и сознательного взгляда; Саймон слишком умело, а самое главное – абсолютно молчаливо вычленял из спутанных чувств Ральфа к Джеку всю суть. Ральф трепетал от такой проницательности и терялся, потому что не был в состоянии разгадать головоломку собственных переживаний, разрывающихся между доброй ненавистью и злостным обожанием. А Саймон не говорил ни слова… У Ральфа подкашивались ноги и немного тряслись руки, когда Джек, весь из себя такой отважный и задорный, трусливо отворачивался от шумящих густых кустов во время их полуночных прогулок. Или когда растерянно – практически незаметно – опускал плечи, когда слышал беспокойный шепот старших, скрывающих все новости о внешнем мире от воспитанников. Ральф словно залезал в потайную шкатулку с драгоценностями. Иногда Джек даже опускался до усталых вздохов перед Ральфом - за закрытыми дверьми общей комнаты мальчиков, под раскидистыми деревьями в саду. И Ральф млел от такой доверчивости. Впитывал момент, как губка. С фотографической точностью заучивал выражение лица Меридью. – Ты чего-нибудь боишься? – как-то раз спросил Джек. Ральф, удобно разместивший голову на джековых коленках, вздрогнул. Потому что боится очень многого. Упасть с высокого забора, ограждающего лагерный сад, опозориться в глазах остальных, не оправдать ожиданий… Получить письмо, которое только видом конверта кричало бы о том, что паренёк лишился своего последнего самого близкого человека на планете… Ральф боится себя и своих мыслей. – Да… – вымученно выдохнул Ральф в тот момент. – Боюсь, – И потянулся руками к мягким волосам Джека. Гладить его непослушные прядки тоже было страшно. Джек, Джек… Джек – это удивительный феномен, состоящий из гармонично устроенных противоречий. Джек – это притягательная сила, которая окутывает легкие и желудок Ральфа, как терпкий дым от смольных сигарет отца. Каждая их небольшая ссора, каждый совместно обдуманный шаг – все те буйства чувств, что вспыхивали между ними, заставляли космос внутри ральфового сердца расширяться, взрываться, бурлить. Ральф испытывал что-то такое, чем можно было бы и безжалостно умертвить, и благородно оживить. Что-то сложное. Что-то нежное.