Господин реставратор

Двадцать четвёртое мая пришлось на пятницу. Ровно три года назад Дамьен точно так же подъезжал к дому Катрин ранним утром с подарком в багажнике. Тогда это был небольшой велосипед для десятилетнего мальчишки, который от счастья едва не забыл поздороваться. Сегодня эт был совсем другой велосипед — взрослый, лёгкий, с алюминиевой рамой, гидравлическими тормозами и двенадцатью скоростями. Такой уже не покупают ребёнку. Такой дарят почти юноше. Анри открыл дверь ещё до того, как Дамьен успел нажать на звонок. — С днём рождения! — Спасибо... Он уже не подпрыгивал на месте и не бросался обнимать, как раньше. Только улыбнулся. Зато глаза сразу скользнули к подарку. — Это... мне? — Есть подозрение. Дамьен сделал загадочное лицо. — Хотя, возможно, я решил купить велосипед себе. Анри усмехнулся. — Нет, он маловат для тебя. Это ведь дядя Робер хотел подарить велик. — Вот видишь. Значит, всё-таки тебе. Они вместе сняли защитный чехол. Солнечный свет пробежал по матовой тёмно-синей раме. Анри молчал. Обошёл велосипед кругом. Потрогал переключатели, проверил амортизатор. Слегка нажал на тормозной рычаг, потом поднял голову. — Красивый... И только после короткой паузы тихо добавил: — Спасибо... Дамьен прекрасно видел, что мальчишке хочется закричать от радости. Но теперь внутри уже работал какой-то новый механизм взросления, который старательно повторял: «Не показывай слишком много эмоций.» Это было немного смешно и немного грустно. На кухне Катрин уже разливала чай. — Робер очень долго выбирал, — сказала она. — Кажется, консультанты в магазине устали сильнее него. — Он хотел купить ещё звонок с гербом Монтреваля, — улыбнулся Дамьен. — Не было такого! Не ври! — Было. — Неправда. — Хорошо... герба не было. Зато он всерьёз обсуждал кожаное седло. Потому что "так благороднее". Катрин рассмеялась. — Узнаю Робера. Анри покачал головой. — Передай ему спасибо. — Сам передашь. Он ждёт твоего звонка вечером. За чаем разговор незаметно перешёл к Монтревалю. Катрин давно уже знала почти всё, что происходило в замке. Про найденный подвал. Про реставрацию. Про новые экспозиции. Про диплом Эжена. Про приезд семьи Герцрикен. — Честно говоря, — сказала она, — иногда мне кажется, что этот замок решил наверстать все события, которые пропустил за последние пятьдесят лет. — Робер говорит примерно то же самое. — А сам он как? — Молодеет. — Это невозможно. — Я тоже так думал. Пока не увидел, как он спорит со строителями из-за цвета известкового раствора. Анри улыбнулся. — Представляю. Часы показали без четверти восемь. — Мне пора. Он быстро допил чай, закинул рюкзак на плечо и уже у двери обернулся. — До вечера! — Хорошего дня! Дамьен проводил его взглядом. Когда дверь закрылась, Катрин тихо сказала: — Он очень изменился. — Да. Иногда мне кажется, что слишком быстро. ― Дети быстро растут… Дамьен лишь пожал плечами. — Это единственное, что дети умеют делать без ошибок. По дороге на работу Катрин сидела рядом молча. Улицы постепенно наполнялись машинами. Возле светофора она вдруг спросила: — Ты заметил? — Что именно? — Он уже почти не рассказывает всё подряд. — Заметил. — Раньше приходил из школы и за десять минут пересказывал весь день. — Теперь отвечает: "Нормально." — Или "как обычно". Они оба рассмеялись. — Вчера я спросила, что нового. — И? — Он сказал: "Много." — Очень информативно. Катрин покачала головой. — Наверное, так и должно быть. — Конечно. — Но привыкнуть трудно. Дамьен ненадолго задумался. — Главное, что вечером он всё равно приходит домой. Катрин посмотрела на него с благодарностью. — Спасибо. — За что? — За то, что остаёшься рядом. Ближе к вечеру Дамьен снова подъехал к дому. Из коробок и упаковочной плёнки постепенно возникал тот самый велосипед. Он затянул последний болт, проверил давление в шинах и несколько раз прокрутил педали. Как раз в этот момент из дома вышел Анри. — Готов? — Конечно. Дамьен серьёзно посмотрел на него. — Тогда, думаю, пора начинать. — Что начинать? — Учиться кататься. Анри замер. Потом прищурился. — Очень смешно. — Ну а вдруг забыл за три года? — Мне тринадцать, а не три. — Возраст — не гарантия мастерства. — Сейчас проверим, кто из нас мастер. Он одним движением вскочил в седло и, нарочно резко стартовав, сделал быстрый круг по двору. Вернулся, эффектно притормозив почти у самых ног Дамьена. — Ну? — Неплохо. — Неплохо?! — Для новичка. — Ты ужасен. — Зато последовательный. Оба рассмеялись. Кафе находилось в нескольких кварталах от центра. Возле входа уже стояли человек десять. Кто-то махнул Анри рукой. — Иди, именинник! — С днём рождения! Анри быстро подошёл к друзьям. Среди них стояла и Сандрин. — Привет. — Привет. С днём рождения. — Спасибо. Они ещё о чём-то тихо переговаривались, а остальные уже звали их внутрь. Дамьен подошёл. — Ну всё. Хорошего вечера. По привычке он хотел приобнять Анри за плечи. Тот почти незаметно сделал полшага в сторону. Не грубо, не демонстративно. Просто... как подросток. На долю секунды оба почувствовали лёгкую неловкость. Дамьен сразу улыбнулся, будто ничего не произошло. — Ладно. Тогда до воскресенья. — До воскресенья. — Не забудь позвонить Роберу. — Не забуду. Дамьен сел в машину. Медленно выехал со стоянки. За углом остановился. Зажужжал электромоторчик. Переключателем подстроил зеркало, что бы было хорошо видно вход в кафе. Анри уже смеялся вместе с друзьями. Что-то оживлённо рассказывал. Сандрин слегка толкнула его локтем. Он что-то ответил. Все снова рассмеялись. Дамьен невольно улыбнулся. Наверное, именно так и должно быть. Когда-то дети держатся за руку. Потом идут рядом. А однажды незаметно отпускают её. Не потому, что перестают любить. Потому что начинают искать собственную дорогу. Он ещё немного посмотрел на шумную компанию, включил двигатель и тихо сказал самому себе: — Всё правильно, Анри... Всё правильно. После чего спокойно поехал домой. Из воспоминаний Мишель-Жана де Монтреваля (записано около 1865 года) Иногда мне кажется, что человеком становятся не тогда, когда получают образование, наследство или титул. Человеком становятся в тот день, когда впервые становится стыдно за самого себя. Мне было пятнадцать лет. Я учился в лицее в Лиможе и на каникулы возвращался в Монтреваль с таким чувством, будто делаю всем большое одолжение своим приездом. Особенно я не любил собственную младшую сестру. Она постоянно вмешивалась в мои дела, просила что-нибудь показать, бегала за мной по парку, обижалась по пустякам. Мы бесконечно ссорились. По правде говоря, в те годы я считал её просто несносной. Когда экипаж въехал во двор, меня встретил только старый управляющий. — Мадемуазель Элен нездорова, — сказал он. — Уже несколько дней у неё жар. Помню свою первую мысль. "Как хорошо. Хоть не будет ходить за мной по пятам." Сегодня мне трудно признаться даже самому себе, что именно так я тогда подумал. Я поднялся в свою комнату, распаковал вещи и даже не зашёл узнать, как она себя чувствует. Мне казалось, что болезнь сестры никак меня не касается. Лишь вечером я случайно увидел в коридоре тётю. Она вышла из спальни сестры вместе с доктором. Доктор говорил тихо, но очень серьёзно. Тётя не отвечала. Она только молча плакала. И вдруг меня словно ударило. Передо мной была не строгая хозяйка замка, не жена моего дяди. Передо мной стояла женщина, которая боялась потерять ребёнка. В ту же секунду я вспомнил мать. Я совсем не знал её. Она умерла от горячки, когда я был ещё младенцем. Я не помнил её лица. Не помнил голоса. Но вдруг впервые ясно понял, что когда-то и обо мне кто-то плакал точно так же. Мне стало так стыдно, что я не мог поднять глаз. Я разыскал дядю и попросил разрешения съездить в город. Он удивился, но позволил. На свои небольшие сбережения я купил в лавке красивую голубую шёлковую ленту для волос. Мне почему-то показалось, что именно такая ей понравится. На углу улицы я увидел молоденькую барышню – цветочницу. Она едва была старше сестры. Она мило улыбнулась и предложила купить букетик для моей девушки. Она явно польстила мне. Никакой девушки у меня не было и быть тогда не могло. Но букетик я купил. Возвращаясь в замок, я неожиданно свернул к городскому собору. Сам не знаю зачем. Наверное, впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно. Я сел на самую дальнюю скамью и долго молился. Неумело. Сбивчиво. Я терпеть не мог латынь. Сколько я не зубрил, я никак не мог запомнить длинные тексты молитв. Просто просил Бога оставить мою сестру жить. Без красивых слов. Через некоторое время рядом остановился пожилой священник. Он не стал ни о чём расспрашивать. Только сел рядом. Наверное, моё лицо говорило само за себя. Когда я рассказал ему обо всём, он долго молчал. Потом сказал: — Ты уже сделал первый шаг. Я удивился. — Какой? — Тебе стало больно за другого человека. Он улыбнулся. — Цветы и лента — замечательный подарок. Но знаешь, что ей сейчас нужнее всего? — Что? — Ты. Я не понял. — Посиди возле неё. Поговори. Почитай книгу. Расскажи что-нибудь смешное. Больной человек иногда выздоравливает быстрее не от лекарств. А потому, что рядом есть тот, ради кого хочется улыбнуться. Я никогда не забывал этих слов. В тот вечер я впервые долго сидел возле кровати своей сестры. Она была очень слаба. Подарок почти не смогла рассмотреть. Но улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Я читал ей вслух какую-то книгу, рассказывал нелепые истории о преподавателях лицея, о своих товарищах, о том, как один из них перепутал кабинет философии с кабинетом рисования и целый час доказывал учителю, что античные статуи совершенно не похожи на живых людей. Она даже тихонько рассмеялась. Мне кажется, именно тогда я впервые понял одну простую вещь. Любить человека — значит не только переживать за него. Любить — значит отдавать ему своё время. Потому что время — единственное, чего никто не может вернуть. С тех пор, если Господь посылал мне возможность побыть рядом с дорогими людьми, я старался никогда ею не пренебрегать. Слишком поздно приходит понимание, что однажды такой возможности может уже не быть.