Господин реставратор

Утренний рейс из Парижа приземлился в аэропорту Лиможа без задержек. Дамьен приехал заранее. Он стоял в зоне прилёта с небольшой табличкой, на которой аккуратным шрифтом было написано: «Famille Herzriken». Самому ему эта табличка казалась немного смешной — слишком официальной для людей, которых он уже почти считал дальними родственниками Монтреваля. Первым появился высокий седой мужчина за шестьдесят. За ним шла женщина немного моложе, затем молодой мужчина с длинным чехлом для виолончели за спиной и его жена. Последней вышла пожилая женщина невысокого роста с внимательными светлыми глазами. — Месье Ленуар? — спросил седой мужчина по-французски. — Да. Добро пожаловать в Лимузен. Добро пожаловать... домой ваших семейных воспоминаний. Мужчина улыбнулся. — Я Натан. Сын Давида. Дамьен крепко пожал ему руку. — Очень рад познакомиться. — А это мой сын Даниэль. Молодой человек с виолончелью кивнул. — Надеюсь, вы не против, что я приехал с инструментом. — После всего, что я прочитал о вашей семье, — улыбнулся Дамьен, — думаю, музыка здесь более чем уместна. Дорога до Понтарена заняла чуть больше часа. За окнами медленно проплывали зелёные холмы Лимузена, небольшие деревни, каменные фермы и старые дубовые рощи. — Отец много рассказывал об этих местах, — тихо сказал Натан. — Но я всегда представлял их иначе. — Какими? — Более мрачными. — После войны он долго видел их именно такими, — ответил Дамьен. — А сейчас... сами увидите. Когда автомобиль свернул к подъездной аллее, гости невольно замолчали. Замок поднимался над деревьями спокойной светлой громадой. Башни отражались в воде рва, флаги едва заметно колыхались на ветру, а в садах уже цвели первые летние розы. — Господи... — почти шёпотом произнесла пожилая женщина. — Он действительно существует... На ступенях их уже ожидал Робер. Несмотря на возраст, он стоял прямо, как всегда безупречно одетый: светлый льняной пиджак и неизменные круглые очки. — Добро пожаловать в Монтреваль, — сказал он, подходя ближе. — Для меня большая честь наконец познакомиться с семьёй Давида. Они обменялись рукопожатиями. Никаких торжественных речей не потребовалось. Потом была долгая прогулка по замку. Робер показывал залы, библиотеку, часовню, восстановленные галереи, новые музейные экспозиции. Гости часто останавливались возле фотографий военных лет. Перед одним из стендов Натан задержался особенно долго. На фотографии стояли двое подростков. Жан-Пьер и Давид. Все трое улыбались. — Эта фотография... — тихо сказал он. — Отец всегда держал её на письменном столе. Робер ничего не ответил. Иногда молчание оказывается лучшим способом выразить уважение.

После обеда они отправились к могилам у восточной стены. За ней, под высоким тисом, стояли три могилы. Пьер-Антуан, Соломон и Нпоколаус. Два каменных креста и простая каменная стелла с полукруглой вершиной и звездой Давида. На табличке было выбито:                                           Salomon Herzriken                                                 1879–1940 Никакой роскоши. Только имя и эпитафия. Пожилая женщина первой подошла ближе. Опустилась на колени. Она осторожно коснулась ладонью холодного камня. — Дедушка... — едва слышно произнесла она. Давид долго стоял неподвижно. Потом снял очки. — Отец говорил, что всю жизнь жалел только об одном... Он не успел сказать ему спасибо. Робер тихо ответил: — Думаю... сегодня сказал. Никто больше не произнёс ни слова. Ветер шелестел листьями старого тиса так же, как, наверное, шелестел здесь восемьдесят четыре года назад.

Вечером длинный дубовый стол в столовой снова был накрыт на большую компанию. Ужин получился удивительно домашним. Разговор постепенно перестал быть официальным. Вспоминали родителей, потом дедов. Потом истории, которые в каждой семье рассказывали уже почти как легенды. — Отец никогда не говорил о войне подробно, — рассказывал Натан. — Только однажды сказал: "Если в жизни тебе встретится человек, который рискует собой ради другого, никогда этого не забывай." Робер тихо кивнул. — Таким человеком для него был мой отец. — И для вашего тоже. Даниэль неожиданно достал телефон. — Хотите посмотреть? На экране появилась старая фотография. Давид, жена Сара и маленький мальчик, лет трёх. А рядом высокий мужчина с доброй улыбкой. — Это Жан-Пьер? — сразу узнал Робер. — Да. — Где это снято? — Париж. Шестьдесят четвертый год. Дамьен улыбнулся. — Подождите. Он встал из-за стола и вскоре вернулся с небольшой коробкой. — У меня для вас есть подарок. Внутри лежала флешка в деревянном футляре с гербом Монтреваля. — Здесь всё, что мы смогли собрать. Оцифрованные письма. Дневники. Фотографии. Все документы, где упоминаются ваша семья, Соломон, Давид, Эстер, Ева. Несколько секунд никто не решался открыть футляр. — Спасибо... — только и смог произнести Натан. — Есть одна запись, — сказал Робер. — Думаю, она особенно вас заинтересует. Он аккуратно раскрыл тонкую папку. Это было письмо Жан-Пьера к матери, написанное весной 1958 года.

«Сегодня я снова видел Давида. Мы договорились встретиться возле Сорбонны. Я сразу узнал его походку, хотя прошло уже столько лет. Он стал преподавателем истории. Представляешь, мама? Наш Давид теперь читает лекции студентам. Он смеялся и сказал, что до сих пор не может спокойно смотреть на огромные старые библиотеки. Кажется, ему всё ещё хочется пересчитать книги, как мы делали в архиве Монтреваля. Он познакомил меня со своей невестой. Её зовут Сара. Очень добрая девушка. Они пригласили меня быть свидетелем на свадьбе. Я согласился не раздумывая. Когда церемония закончилась, Давид вдруг обнял меня и сказал: "Теперь у меня снова есть семья". Я не сразу понял, что он имеет в виду. А потом понял. Иногда родство рождается не от крови. Иногда — от общей памяти. И это, наверное, самое прочное родство на свете.»

Когда Робер закончил читать, за столом вновь стало тихо. Даниэль медленно закрыл глаза. — Значит... дед не преувеличивал. — Нет, — мягко ответил Робер. — Он вообще редко преувеличивал. За высокими окнами постепенно сгущались летние сумерки. Старый замок, переживший войны, революции и оккупацию, снова становился тем, чем был задуман много веков назад, — домом. Не только для семьи де Монтреваль, но и для всех, чьи судьбы однажды переплелись с его каменными стенами настолько крепко, что даже время не смогло разорвать эту связь. Вечером, когда солнце уже опустилось за старые липы, Даниэль неожиданно подошёл к Роберу. — Простите... можно попросить вас об одной услуге? — Конечно. — Мне хотелось бы сыграть здесь. — Сейчас? — Да. Не концерт. Скорее... благодарность. Робер удивлённо посмотрел на Натана. Тот только улыбнулся. — Если музыкант просит сыграть, ему нельзя отказывать. Дамьен уже понял, что спокойного вечера не получится. — Сколько времени у нас? — Давайте на завтра. — Что для этого нужно? — Чтобы найти рояль... нет, рояль не нужен. Нужны два микрофона, несколько прожекторов, стулья... и желательно сотня слушателей. — Всего-то? — Думаешь, мало? Через минуту Дамьен уже говорил по телефону. Потом ещё по одному, потом ещё. Робер только наблюдал, как тот буквально на ходу собирает людей, технику, транспорт и разрешения. — Иногда мне кажется, — тихо сказал он, — что этот человек способен организовать высадку на Луну. — Если заранее предупредить — вполне.

К обеду следующего дня внутренний двор Верхнего замка изменился до неузнаваемости. Небольшая сцена. Пара прожекторов. Чёрные акустические колонки. Сотня аккуратно расставленных стульев. Дамьен удовлетворённо оглядел результат. — Думаю, хватит. Через полчаса он понял, насколько ошибся. Люди продолжали приходить. Из Понтарена, из соседних городков. Кто-то увидел объявление в социальных сетях. Кто-то услышал по радио. Кто-то просто заметил необычную суету возле замка. Когда свободных мест не осталось, зрители стали располагаться прямо на полу, мощеном камнем, на старой каменной стене, на ступенях. Жан-Батист насчитал почти триста человек. — У нас сто стульев. — Уже заметил, — вздохнул Дамьен. — Людей триста. — Уже тоже заметил. — Что будем делать? Дамьен посмотрел на заполненный двор. — Похоже... придётся покупать собственные стулья. — И аппаратуру. — И сцену. — И склад для стульев. — Не начинай...

Концерт оказался удивительно простым. Без ведущих. Без длинных речей. Самуэль Герцрикен поднял скрипку. Даниэль взял виолончель. Они начали играть. Начали с Вивальди — Концерт для скрипки и виолончели си-бемоль мажор. Потом Форе и Баха. Потом еврейскую народную мелодию, которую Соломон когда-то пел своим детям. Последним произведением стал "Méditation" Жюля Массне. Над старым двором стояла почти невозможная тишина. Казалось, сам замок слушает музыку. Звуки отражались от каменных стен, мягко возвращались обратно и словно поднимались к вечернему небу. Когда последняя нота растворилась в воздухе, никто не хлопал несколько секунд. Потом весь двор поднялся. Аплодировали долго. Стоя. Робер украдкой снял очки.

На следующее утро завтрак проходил необычно тихо. Когда кофе был выпит, Натан поднялся. — Простите... можно попросить вас оставить нас одних? Нам нужно принять важное решение. Робер вопросительно посмотрел на него. — Конечно. Они с Дамьеном вышли. Жан-Батист молча прикрыл дверь столовой. Прошло около получаса. Дамьен уже успел дважды пройтись по галерее. — Интересно... — Не гадай, — спокойно сказал Робер. — Подождём. Наконец дверь открылась. — Господа... пожалуйста. Все снова заняли свои места. Натан поднялся. Он несколько секунд молчал. Потом медленно произнёс: — Сегодня утром наша семья приняла единогласное решение. Он положил ладонь на папку с копией письма Соломона. — Наш прадед написал не завещание. Он оставил просьбу. И мы считаем, что не имеем права изменить её смысл. В комнате стало совершенно тихо. — Всё имущество Соломона Герцрикена мы просим оставить в распоряжении Монтреваля. Робер застыл. Натан продолжил: — У нас есть только две просьбы. Первая. Позвольте нам иногда возвращаться сюда. Летом мы хотим привезти наших детей и внуков. Показать место, где наша семья когда-то получила шанс жить дальше. Вторая... Он посмотрел на сына. Даниэль немного смутился. — Мы с отцом давно мечтаем купить концертную скрипку действительно высокого уровня. Если вы сможете помочь... за счет наследства. Дамьен не выдержал. — И всё? Натан улыбнулся. — Разве этого мало? Робер вдруг снял очки. Несколько секунд он безуспешно пытался что-то сказать, но вместо слов только молча подошёл к Натану и крепко обнял его. — Есть ещё одна мысль, — сказал Натан немного позже. — Какая? — Вчера мы услышали удивительную акустику Верхнего замка. Она почти идеальна для камерной музыки. Я знаю многих исполнителей. Если вы захотите... Мы могли бы проводить здесь концерты весной и летом. Благотворительные и коомерческие концерты. Музыкальные академии. Мастер-классы. А может даже ежегодный фестиваль сможем потянуть. Замок заслуживает того, чтобы в нём снова звучала музыка. Дамьен переглянулся с Робером. Тот улыбался так, словно уже видел афиши будущего фестиваля.

На следующий день в Понтарене, в кабинете нотариуса, наследники Соломона Герцрикена подписали официальный договор дарения. Документ был коротким. Всё имущество семьи, обнаруженное в тайнике Монтреваля, передавалось не Роберу лично, а создаваемому Фонду Соломона Герцрикена, целью которого становились сохранение исторического наследия Монтреваля, реставрация памятников, развитие музейной деятельности и организация ежегодных музыкальных программ. Когда нотариус закончил читать текст, Натан поставил подпись последним. — Теперь всё правильно, — тихо сказал он. — Почему вы так уверены? — спросил нотариус. Натан посмотрел в окно. — Потому что некоторые долги нельзя вернуть людям. Их можно вернуть только будущему.

Прощание получилось неожиданно тёплым. Уже перед самым отъездом Даниэль ещё раз оглянулся на башни замка. — Знаете... Теперь я понимаю, почему дед всегда называл Монтреваль своим вторым домом. Робер улыбнулся. — Тогда не прощаемся. — Нет, не прощаемся. Автомобиль медленно покатился по липовой аллее. Когда он исчез за поворотом, Дамьен глубоко вздохнул. — Кажется... мы только что приобрели друзей лет на сто вперёд. Робер тихо рассмеялся. — И ежегодный музыкальный фестиваль. — И триста зрителей на сто стульев. — Значит... ― Придётся покупать ещё двести. Это я вам как распорядитель фонда говорю. ― Ты говоришь, с таким же распорядителем фонда, Дамьен. ― Я вот думаю, а что если... ― Нет, сносить конюшню я не дам! ― Это потому что там пылится старый Ситроен? ― Но, но! Это Citroën ID 19 шестьдесят третьего года! Мой отец приобрел его в день моего рождения! Это память. Между прочим, если привести его в порядок, подороже вашего модного гибрида будет. ― Отличная мысль! И на стулья и на аппаратуру хватит! ― Никогда! Вы слышите никогда!