Объяснишь?

Со Чанбин ввалился в квартиру с пакетами, которые повисли на пальцах тяжёлыми гроздьями, — и едва переступив порог, сбросил их на пол с глухим стуком. Куртка полетела следом, неуклюже накрыв пакеты. Даже не разувшись — ботинки ещё хранили на подошвах мелкую рябь мокрых листьев и привкус уличной прохлады, — он почти побежал в комнату, туда, где должен был сидеть, свернувшись клубком на постели или возиться с телефоном, любящий парень. Но комната встретила его пустотой. Свежей, неестественной, будто отсюда только что вынули самую важную деталь, и всё вокруг — прикроватная тумбочка, аккуратно заправленное одеяло, подушка с чуть заметной вмятиной — вдруг утратило смысловую связь друг с другом. Нервы, тугие и горячие, начали сдавать. Феликс уехал вчера, сказал, что вернётся сегодня вечером, и с той самой минуты, как его автомобиль или автобус — Бин даже толком не запомнил, на чём именно, — уехал, телефон молчал. Сначала Со списывал на разряженную батарею, потом на плохую связь, потом на встречи с родными, которые могли отвлечь, но сейчас, в тишине их общей квартиры, объяснения сыпались, как карточный домик. Судорожно, с каким-то даже остервенением, он в который раз набрал номер, прижал холодный корпус к уху и услышал ровный, бездушный голос, который уже въелся в память до отвращения. Абонент временно недоступен. Со сбросил вызов резким движением, будто захлопывая дверь перед носом надоедливого собеседника, и всё же — здравый смысл, пусть и замутнённый тревогой, сумел пробиться сквозь первые горячие волны паники. Бин остановил себя, вцепившись взглядом в то, что попадалось под руку. Пакеты у порога. В них — продукты, которые он выбирал сегодня с особенным тщанием, перебирая в голове, какое блюдо приготовить на ужин для Феликса, чтобы тот, уставший с дороги, сразу почувствовал тепло и заботу. Его собственные ботинки, неуклюже топтавшиеся на белоснежном, пушистом ковре, который они когда-то выбирали вдвоём, долго спорили, смеялись, а потом Феликс провёл по нему ладонью и сказал, что это идеальный ковёр для того, чтобы босиком в него зарываться по утрам. И вот сейчас подмётка оставила на ворсе тёмные, сырые следы, и это почему-то отрезвило лучше любых доводов рассудка. — Я себя просто накручиваю, — выдохнул он вслух, и собственный голос в пустой комнате прозвучал  слегка нервным, с дрожащей ноткой, которую он сам в себе недолюбливал. Со даже усмехнулся коротко, без радости, скорее желая разрядить тишину. — Его же там не украли. Скоро вернётся. Он почти поверил в это, когда наконец стянул с себя ботинки, поставил их аккуратно у стены и направился в душ. Осенний холод в этом году выдался знойным в своей промозглости — влажным, цепким, не таким, к какому привыкли в Корее. Холод пробирался под одежду, оседал на коже липкой изморозью, и сейчас, когда горячая вода обрушилась на плечи, смывая с них остатки уличной сырости, Бин почувствовал, как мышцы начинают отпускать, а в голове вместо хаоса устанавливается спокойствие. После душа он вернулся к пакетам. Разобрал продукты неспешно, с неторопливой сосредоточенностью, которая всегда помогала ему отключаться от лишнего. Мясо, овощи, специи — всё ложилось по своим местам, и запахи наполняли кухню привычными, уютными нотами. Он готовил любимое блюдо Ли, двигаясь почти на автомате, с внутренней точностью, которая возникает, когда делаешь что-то для того, кого любишь. Под нос мурлыкал какую-то нелепую песню, что случайно застряла в голове сегодня утром, и в этом бездумном напеве было что-то успокаивающее, возвращающее бытовую, тёплую реальность. Не зная, чем ещё занять руки и мысли, Со принялся прибираться. Протёр столешницы, сложил разбросанные журналы, поправил плед на диване. В общем, делал всё, чтобы пространство вокруг обрело хоть какую-то осмысленную форму. А потом, когда делать стало нечего, он просто рухнул на кровать и уставился в потолок.  Скука подкралась не сразу — сначала была приятная тяжесть в теле после душа и готовки, но чем дольше он лежал в тишине, тем отчётливее понимал: когда Феликс дома, его не сжирают эти настырные, липкие мысли, и квартира никогда не кажется такой пустой. Каждая комната наполняется движением, звуками, теплом, а сейчас даже воздух стоял неподвижно, как в помещении, где давно никто не живёт. Он снова потянулся к телефону. Ещё пара вызовов — и снова тот же безликий, отстранённый голос, который Со уже ненавидел всем существом. Абонент временно недоступен. С каждым новым гудком, вернее, с каждым новым отсутствием гудков, злость начинала пульсировать где-то в висках, поднимаясь выше и выше, смешиваясь с ревностью, которая вонзалась маленькими, острыми зазубринами под рёбра. Он представил Феликса в сотне дурацких ситуаций. одна другой нелепее и тревожнее, но в какой-то момент понял, что это бессмысленно. Он даже не знает, где конкретно сейчас находится его парень. Хотя по идее тот уже должен стоять на пороге, сбрасывать ботинки и тянуться к нему с улыбкой, обнимать после разлуки, которая длилась всего пару дней, но почему-то растянулась в ощущениях на вечность. Со поднялся, прошёл в маленькую комнату, где висела груша, и нанёс по ней несколько ударов — глухих, тяжёлых, с полной отдачей. Кулаки привыкли к такому ритму, и каждый удар выбивал из тела лишнее напряжение, осаживая подступившую горячность. Потом он вышел на кухню. На столе уже ждала бутылка красного вина, которую он хотел разделить сегодня за ужином с Феликсом. Бин откупорил её, налил себе полный бокал, потом, секунду поколебавшись, наполнил второй — по привычке, что ли, или из суеверной надежды, что парень вот-вот войдёт и они всё же выпьют вместе. — Бесит… Где его носит? — бросил он в пустоту, и голос прозвучал глухо, почти зло. Со поднял свой бокал, пригубил, а потом, отбросив всякое желание растягивать удовольствие, почти залпом осушил его до дна. Вино прокатилось по горлу тёплой, терпкой волной, оставляя на языке вяжущий, чуть пряный след. Он поставил бокал на стол резко, с глухим звоном, и посмотрел на второй, нетронутый, стоящий напротив, как приглашение, на которое пока никто не пришёл. Мысли снова затянули Со в свою вязкую, неторопливую глубину, и он потерял счёт времени, уставившись невидящим взглядом в стену напротив. На кухне догорал свет, вино во втором бокале успело устояться, став чуть гуще и тяжелее на вид, а сам Бин сидел в какой-то странной полудрёме на грани усталости и нарастающего раздражения, которое уже не знало, то ли ему остыть, то ли разгореться с новой силой. И в этой тишине, нарушаемой лишь редкими звуками за окном, щелчок замка прозвучал оглушительно. Ключ провернулся в скважине, и механизм с глухим, уверенным лязгом подчинился, впуская в квартиру чьё-то присутствие. Со дёрнулся так, будто его толкнули. Сердце сделало короткий, сбивчивый кульбит, и он уже не помнил, как оказался на ногах, как нёсся в коридор, чтобы там, у стены, обрести подобие спокойной позы. Он привалился плечом к прохладной поверхности, скрестил руки на груди и замер, глядя на дверь, из-за которой вот-вот должен был показаться тот, кто измотал все нервы за этот бесконечный вечер. И Феликс появился — сразу, целиком, словно его вытолкнуло из темноты лестничной клетки в тёплый, приглушённый свет прихожей. Шапка, нелепая и уютная, съехала набок, открывая взлохмаченную светлую прядь, которая норовила упасть на глаза. Куртка висела расстёгнутой, и под ней угадывалась та самая толстовка, в которой Ли обычно путешествовал, мягкая, застиранная, пахнущая домом даже вдали от него. Сам он был запыхавшимся, с раскрасневшимися от быстрого бега щеками и чуть расширенными зрачками человека, который очень торопился и всю дорогу мысленно прокручивал, как будет объясняться. Ли одарил его нервной улыбкой, быстрой, чуть виноватой, что обычно смягчала любые ссоры ещё до того, как они успевали начаться, и тихо произнёс приветствие, скорее выдохнув, чем сказав. Со промолчал. Не ответил, даже не кивнул, только смотрел, и взгляд этот был тяжелее, чем он сам ожидал. А веснушки на лице младшего — россыпь светлых, едва заметных крапинок, которые летом темнели, а сейчас, в осенней бледности, казались особенно трогательными — выглядели до боли родными, как и эти спутанные, чуть влажные от бега волосы цвета спелой пшеницы. Они манили руку: протянуть её, запустить пальцы в эту мягкую путаницу, погладить, как напуганного, но уже оттаивающего котёнка, который вот-вот начнёт мурлыкать, прижимаясь к ладони. Но Со сжал челюсть и не двинулся с места. Феликс между тем стянул кроссовки, неловко, почти падая на пятки, и, даже не сняв куртки, шагнул к Бину, потянулся к нему всем телом, желая уткнуться в плечо, вдохнуть знакомый запах и повиснуть в объятиях, которые, как он привык считать, всегда открыты для него. Но Со отпрянул. Коротко, резко, всем корпусом отстраняясь так, что между ними повисла холодная, неуютная пустота, и Ли на мгновение растерялся, руки его опустились, не найдя цели. — Объяснишь? — голос Со прозвучал глухо, без привычной мягкости, и вопрос этот был не столько вопросом, сколько требованием. Феликс тяжело вздохнул всей грудью, с каким-то даже облегчением человека, который наконец-то может выложить всё как есть. Он поднял глаза на старшего, заглянул в них снизу вверх, и в этом взгляде читалась попытка одновременно извиниться, оправдаться и смягчить ровно настолько, чтобы Бин перестал смотреть на него так — строго, с колючей неприступностью, которая делала его похожим на стену. — Я когда в трансфер сел, — Ли сделал паузу, будто собирался с духом перед тем, как произнести нечто очень личное и почти стыдное, а потом выдохнул: — у меня телефон разрядился. Я не взял с собой повербанк, думал, что быстро доберусь и успею зарядить, а когда приехал… — он запнулся, и в голосе проскользнула виноватая нотка, от которой Со всегда становилось трудно держать обиду. — …вообще разбил его. Младший смотрел на него щенячьими глазами — широко, с влажным блеском, в котором смешались и раскаяние, и надежда на скорое прощение, — а потом полез в карман куртки и извлёк телефон. Тот выглядел жалко: экран разлетелся паутиной трещин, корпус был деформирован в углу, и даже на расстоянии было видно, что устройству потребуется не просто новое стекло, а, скорее всего, полная замена самого телефона. Феликс держал его на раскрытой ладони и чувствовал себя ещё виноватее, потому что этот телефон ему подарил Бин. Выбирал, настраивал, вручал с улыбкой, а теперь вот — осколки вместо экрана. — Прости, хён, — добавил он тихо, и в этом «прости» было столько искреннего сожаления, что воздух в коридоре стал чуть менее колючим. Со, однако, не спешил сдаваться. Он чуть склонил голову, и бровь его изогнулась в знакомом жесте — вопросительном, слегка насмешливом, но за этой внешней холодностью скрывалось нечто другое. Он всё ещё не позволял младшему прикоснуться к себе, стоял в своей неприступной позе, и только пальцы, сцепленные на груди, чуть заметно напряглись. — Почему не попросил кого-нибудь из стаффа телефон, чтобы позвонить и предупредить меня об этом? — спросил он, и в голосе прорезалась та металлическая нотка, которая обычно предвещала долгий разговор. Феликс опустил глаза. Взгляд упёрся в пол, в швы между плитками, в собственные носки, и Ли, кажется, стал меньше ростом, втянув голову в плечи, как провинившийся подросток. — Я не помню твоего номера, — выговорил он, и голос его был таким виноватым, что это прозвучало почти забавно, если бы не ситуация. — Ммм, — протянул Со, и в этом коротком звуке смешалось столько всего — и понимание, и раздражение, и какая-то совсем нелепая в этом контексте, но оттого не менее острая ревность, просочившаяся в слова прежде, чем он успел её придержать. — Зато номер Хенджина наизусть знаешь. Сказал — и сам почувствовал, как глупо это прозвучало. Злость, которой он приправил фразу, была уже не настоящей, а скорее привычной, той, что цепляется за последний повод, когда главная причина давно иссякла. Он понимал, прекрасно понимал, что младший не виноват в том, что так вышло, что разряженный телефон и разбитый экран — это просто цепочка нелепых случайностей, но внутри всё ещё пульсировало желание пообижаться, настоять на своём, выпустить пар, который копился весь вечер. — Ты хоть знаешь, как я переживал за тебя, а? — голос повысился сам собой, и в этом повышении не было настоящей злости, скорее усталость от собственного бессилия, от часов, проведённых в неизвестности, от неприкаянных рук, которые не знали, чем заняться. — Я тут себе все нервы вымотал, а ты… Он не договорил, потому что Феликс шагнул ближе — осторожно, мягко, как к раненому зверю, который уже не хочет кусаться, но всё ещё держит дистанцию. Ли взял его за руки, и пальцы Бина, только сейчас осознал он сам, оказались тёплыми, расслабленными, уже не сжатыми в замок, а просто висящими вдоль тела. Младший обхватил их своими ладонями — чуть прохладными после улицы. — Да, хён, я понимаю тебя, — сказал Феликс тихо, и голос его был таким спокойным и примиряющим, что последние остатки обороны начали осыпаться, как та самая паутина трещин на разбитом экране. — Извини меня. Может, не будем ругаться? Со не успел ответить — точнее, ответил тем, как его руки, наконец, потеряли всякое напряжение, как пальцы сами собой переплелись с пальцами Ли, принимая тепло, которое тот предлагал. А в следующее мгновение Феликс уже обнимал его — крепко, с неуклюжей, но искренней нежностью, которая всегда разбирала любые стены в их ссорах, превращая их в труху. Куртка младшего пахла осенью и чем-то сладким, может быть, тем кофе, который он пил, и Со, уткнувшись носом в его макушку, наконец выдохнул, глубоко, с облегчением, как человек, который только что вернулся домой. Со охотно ответил на объятие, расслабился, прижался плотнее, утыкаясь носом в изгиб шеи, где пахло так родно и привычно, что остатки недавней обиды рассыпались сухой шелухой. Он никогда не умел злиться на Феликса долго. Максимум — вечер, чтобы выпустить пар, обозначить границы, показать, что переживал не просто так, а всерьёз. Но стоило младшему оказаться рядом, прижаться всем телом, запустить пальцы в складки его одежды, как всё внутреннее напряжение стекало куда-то вниз, растворяясь без следа. — Я скучал, — выдохнул Со прямо в тёплую кожу под ухом, и голос его прозвучал глухо, приглушённо, как признание, которое не хочется произносить слишком громко, чтобы не спугнуть внезапно наступивший покой. — Я тоже, — отозвался Феликс, и в его тоне было столько искренности, что Бин ощутил её кожей, — очень, очень скучал. Было сложно работать, зная, что не могу выйти с тобой на связь. Каждую свободную минуту тянулся к телефону, а там — ничего. Ли говорил и одновременно обнимал крепче, будто хотел восполнить все пропущенные за эти дни прикосновения разом, а потом оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на шее — там, где билась жилка, и этот жест был настолько интимным и естественным, что Со невольно прикрыл глаза. — Ты что, пил? — вдруг спросил Феликс, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо старшего, и в его взгляде смешались удивление и лёгкое беспокойство. — Угу, — признался Бин, не выпуская его из объятий, продолжая поглаживать спину под расстёгнутой курткой, чувствуя, как под тканью разливается живое, родное тепло. — Я приготовил нам ужин. Купил вина, чтобы расслабиться после недели, но… не дождался. Сидел, смотрел на пустой второй бокал и злился на весь мир. Феликс тихо хихикнул своим мягким, чуть горловым смехом, который всегда действовал на Со успокаивающе, и начал выпутываться из объятий, чтобы наконец снять куртку, шапку, разуться по-человечески. Старший остался стоять, прислонившись плечом к косяку, и просто наблюдал. Глаза его были полуприкрыты, и трудно было сказать, что именно вызвало эту томную, расслабленную тяжесть век — усталость последних дней, алкоголь, разлившийся по крови приятной теплотой, или же банальное, глубинное удовлетворение от того, что Феликс снова здесь, двигается по их кухне, вешает куртку на привычный крючок, ставит кроссовки ровно, как всегда. Они прошли на кухню, и Со машинально наполнил стакан водой для младшего, а себе снова потянулся к бутылке вина, но рука замерла на полпути — передумал, взял воду. Феликс опустился на стул, подпер щёку ладонью и смотрел на старшего с каким-то новым, изучающим выражением, будто видел его впервые. За всё время их отношений он никогда не наблюдал Со таким — ревнивым, колючим, почти злым. И это открытие почему-то не пугало, а скорее интриговало, открывало в парне до каждой чёрточки человеке нечто неисследованное. — Ликси, — голос Со зазвучал мягко, почти мурлыкающе, когда он налил себе всё-таки бокал, решив, что пара глотков не повредит, — ты не проголодался? — Думаю, да, — ответил Феликс, не меняя позы, и в его глазах, устремлённых на старшего, появился блеск, который Бин научился распознавать безошибочно. — Хорошо, — Со сделал глоток, чувствуя, как терпкое тепло растекается по горлу, — я приготовил пасту. Сейчас разогрею, и ты поешь, малыш. Он уже хотел встать из-за стола, но не успел даже отодвинуть стул — Феликс поднялся и оказался рядом, нависая над ним, смотря сверху вниз этим непонятным, тягучим взглядом, который Бин не мог расшифровать, но кожей чувствовал, что означает. — Ты чего? — спросил Со, замирая вполоборота, чувствуя, как внутри зарождается предвкушение. — Я по тебе проголодался, — произнёс Ли, и в голосе его не было и тени смущения. Он окинул взглядом всё ещё сидящего Чанбина — медленно, с нарочитой неторопливостью, — а потом, перекинув ногу, устроился у него на бёдрах, плотно, вплотную, так, что даже через ткань домашних штанов и джинсов ощущалось каждое движение. И это движение не заставило себя ждать — Феликс чуть сместился, как бы случайно, но Бин слишком хорошо знал эти «случайности», чтобы обманываться. Одновременно с этим младший склонился к его шее и оставил на ней влажный, тягучий поцелуй — там, где вкус кожи казался особенно острым. — Ты разве не устал с дороги? — голос Со прозвучал хрипловато, и он сам не понял, был ли это вопрос или просто попытка выиграть секунду, чтобы перевести дыхание. — Хён, ты не хочешь? — Феликс поднял голову, заглянул ему в глаза с притворной наивностью, которая всегда действовала безотказно, и снова припал к шее, рассыпая поцелуи — от ключицы до мочки уха, мягко, дразняще, с той степенью влажности, от которой по позвоночнику бежали мурашки. Он лизнул скулу Бина, а потом вдруг слегка прикусил её — не больно, а так, оставляя едва ощутимую шершавость на коже, и этот контраст между нежностью и лёгкой грубостью ударил куда-то в низ живота. Со молчал. И это молчание было для него самого неожиданным — обычно он отвечал на такие провокации сразу, с улыбкой, с шуткой, но сейчас внутри медленно, но неумолимо нарастало что-то тяжёлое и горячее, не имеющее никакого отношения к вину. Он вдруг отчётливо ощутил, как пульсирует кровь, как становится тесно в домашних штанах, и все мысли о пасте, об ужине, о чём бы то ни было, кроме человека, сидящего у него на коленях, растворились в одно мгновение. Пальцы сами нашли бёдра Феликса — сжали их крепко, с уверенностью, которая рождается не из раздумий, а из чистого желания. Он двинул бёдрами, проводя членом по телу младшего через ткань, грубее, чем позволял себе обычно, и выдохнул этот стон прямо в ухо Ли — тихий, томный, срывающийся с губ помимо воли. Одна рука скользнула под джинсы, пальцы нащупали ягодицы, сжали их с нажимом, задавая ритм, в котором уже не было места нежности — только нарастающее, пружинящее трение. Феликс тихо постанывал ему в шею, и каждый звук отдавался в теле Со короткой, острой вспышкой. Поцелуи младшего стали чаще, жаднее, и Бин чувствовал, как его собственная сдержанность трещит по швам. Он проник рукой под боксеры, обхватил член Ли — горячий, напряжённый, — и начал двигать пальцами вверх-вниз, медленно, с нажимом, ощущая каждую реакцию младшего через его тело. — Ах… Хён… — выдохнул Феликс, и этот пискливый, почти жалобный стон заставил Со сжать пальцы чуть сильнее, изменить темп.  — Мм… — младший водил губами по его рту, дразня, прикусывая нижнюю губу, пытаясь поймать поцелуй, но Бин уклонялся, не давая, держа на том грани, где ожидание становится острее самого действия. — Может, пойдём в спальню? — выдохнул Ли в его губы, и в голосе сквозило и желание, и лукавство, и какой-то новый, непривычный вызов. — Я бы тебя прям здесь взял, — голос Со прозвучал низко, с хрипотцой, которой он сам в себе не узнавал. Он прикусил губу младшего, чувствительно, но не до боли,  и одновременно усилил движение рукой и бёдрами, заставляя Ли выгибаться, искать опору. — Может, тебе стоит как следует извиниться перед своим хёном за свой проступок? — прошептал он прямо в ухо, и шёпот этот был тяжёлым, вязким, как сорт вина, что стоял на столе. В обычный день он не сказал бы так. Не позволил бы себе этого тона, этого властного, почти грубого напора. Но сегодня всё складывалось иначе,  и злость, остывшая, но не ушедшая до конца, и вино, растёкшееся по венам расслабляющей, снимающей запреты теплотой, и это новое, острое ощущение собственной силы, которое вдруг захватило его целиком. Нежный секс стал для них привычным, уютным, почти бытовым, но внутри Со всегда жила иная картинка — та, которую он не решался воплотить. Как он будет втрахивать младшего в кровать, тянуть за волосы, добиваясь, чтобы тот брал до упора, оставлять на ягодицах красные следы своей ладони, слушать, как Ли выкрикивает его имя срывающимся голосом. А может, и что-то большее, то, о чём он даже вслух боялся подумать, пряча эти фантазии в самый дальний угол сознания. Сегодня, с горячей тяжестью в паху и этим вызовом в глазах Феликса, он вдруг понял, что стены, которые он выстроил вокруг своих желаний, стали тоньше, чем ему казалось. — Хён… — голос Феликса растёкся тягучим, полусдавленным звуком, в котором не было и тени сопротивления — только покорность и желание, переплетённые так тесно, что одно невозможно было отделить от другого. Он обвил шею старшего руками, прижался плотнее, и движения его бёдер стали интенсивнее, ритмичнее, с нарастающей частотой, которая говорила о том, что он давно перестал контролировать себя и просто отдаётся импульсу, текущему сквозь тело горячей, неудержимой волной. Бин чувствовал, как пальцы младшего скользят по его затылку, запутываются в волосах, как дыхание Ли сбивается, становясь всё более частым и поверхностным. И в этот момент что-то внутри него переключилось — не резко, а с тем тягучим, неумолимым щелчком, после которого возврата к прежнему уже не было. Он обвил ладонью светлые пряди, пропуская их между пальцами, чувствуя мягкость и одновременно ту неуловимую упругость, которая позволяла держать крепко, но не причинять боли. А потом — резко, одним плавным, но властным движением — столкнул Феликса со своих бёдер. Младший оказался на коленях прежде, чем успел сообразить, что произошло. Со раздвинул ноги шире, устраиваясь удобнее на стуле, и посмотрел на него сверху вниз — и в этом взгляде было что-то новое, непривычное для них обоих. Тяжёлое, вязкое, требующее. — Попроси хёна как следует, — произнёс он, и голос его прозвучал ниже обычного, с хрипотцой, которая не была наигранной. Внутри всё сжалось от мимолётного, острого страха. Чанбин вдруг подумал, что делает огромную ошибку, переступает какую-то невидимую, но важную границу, обращаясь с Ли так — требовательно, свысока, приказным тоном. Он ждал, что в глазах младшего появится недоумение, обида, может быть, даже испуг. Но Феликс поднял голову, и взгляд его — сначала растерянный, широко распахнутый, с той беззащитностью, которая всегда обезоруживала Бина до самой глубины, — спустя секунду изменился. В нём вспыхнули искорки, маленькие, но отчётливые, как огоньки, и в них читалось не просто согласие, а живой, острый интерес. Ли потянулся к домашним штанам старшего, пальцы его двигались неторопливо, почти лениво, но в этой неторопливости чувствовалась намеренная игра. Он стянул ткань, и взгляд его упёрся в боксеры, под которыми угадывалось напряжение. Бин выдохнул сквозь зубы, когда младший обхватил член через тонкую ткань — сначала просто пальцами, едва касаясь, изучая реакцию. Со вздохнул, и этот вздох был громче, чем он хотел бы, громче, чем обычно. Феликс оставлял поцелуи — лёгкие, почти невесомые, — на животе поверх боксеров, на бёдрах, и пальцы его играли с яичками, перекатывая их с мягкой, мучительной медлительностью, которая заставляла кровь быстрее бежать по венам. Младший, видимо, решил немного подразнить. Он провёл языком по члену через ткань, очерчивая контур, и Бин почувствовал, как предательски влажное пятно расползается на боксерах, выдавая его возбуждение с откровенностью, которую невозможно скрыть. Феликс обводил это пятно языком медленно, со вкусом, оставлял короткие, сухие поцелуи вокруг и каждый раз поднимал глаза, заглядывая старшему в лицо. В этом взгляде снизу вверх было столько лукавства и осознания собственной власти над ситуацией, что у Бина перехватило дыхание. — Ах… Ты бы видел себя сейчас, — выдохнул Со, и голос его прозвучал глухо, почти жалобно. Он подался бёдрами вперёд, подталкивая младшего туда, где тот сам медлил, и это движение было скорее просьбой, чем требованием. Феликс наконец стянул боксеры, освобождая член, но не спешил брать его в рот. Пальцы скользнули по члену легко, едва касаясь, а язык принялся выписывать замысловатые узоры на головке, обходя самое чувствительное место, дразня приближением и каждый раз уводя в сторону. Бин чувствовал, как терпение тает, как всё его тело превращается в один сплошной оголённый нерв, реагирующий на каждое движение младшего — на то, как пальцы проходятся по члену, оставляя за собой дорожку из мурашек, на то, как язык скользит по толстому стволу, медленно, с нажимом, на то, как горячее дыхание обжигает кожу. Несколько минут этой мучительной, сладкой пытки — и член уже истекал естественной смазкой, блестя в приглушённом свете кухни, а в голове у Со шумело так, словно он выпил не пару бокалов, а всю бутылку. Он сам не понял того момента, когда рука его опустилась на затылок Феликса, пальцы сжали светлые волосы, и он толкнулся бёдрами вперёд — грубо, резко, вгоняя член в рот младшего до самого упора. Тёплое, влажное нутро сомкнулось вокруг него, и Бин услышал, как Ли что-то промычал, то ли удивлённо, то ли одобрительно, но в тот момент он уже не мог остановиться. Он двигал головой младшего, задавая ритм, заставляя того брать глубже, чувствуя, как головка упирается в нёбо, как горло сокращается вокруг него, как слюна стекает по подбородку Ли, делая каждое движение скользким и плавным. А потом сознание пробилось сквозь пелену желания, и Бин вдруг отчётливо осознал, что делает. Рука его разжалась, пальцы выпустили волосы, и он отстранился — всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы вернуться в реальность. — Ох, прости, если было слишком грубо, — выдохнул он, и голос его звучал хрипло, с нотками растерянности, которой он сам от себя не ожидал. Феликс поднял глаза. Член всё ещё был у него во рту, губы припухли и блестели от слюны, а взгляд — этот взгляд, в котором не было и намёка на обиду или испуг, — смотрел на старшего с мягким, чуть насмешливым укором, как будто Ли удивлялся, что Бин вообще решил извиняться. Он медленно облизал головку языком широко, со вкусом,  и снова взял в рот, не торопясь, демонстративно, давая понять, что всё идёт именно так, как должно. А потом сам поднял руку старшего, положил её на свою голову, переплетая их пальцы поверх светлых прядей, и этот жест был красноречивее любых слов: зелёный свет. Со выдохнул с облегчением, с новой, захлёстывающей волной желания, и пальцы его снова сжались в волосах младшего, на этот раз уверенно, без тени сомнения. Феликс работал ртом жадно, умело, и каждое движение его языка — особенно когда он проводил по чувствительной уретре, заставляя всё тело Бина выгибаться от резкой, сладкой судороги, сопровождалось тихим, сдавленным вздохом сверху, который был громче любого стона.  Младший старался изо всех сил, помогая себе рукой, заглатывая всё глубже, пока нос не уткнулся в гладко выбритый лобок, и горячее нутро рта, щедро смоченное слюной, позволяло саднящему горлу принимать резкие движения без боли. Грудь Со вздымалась всё чаще, и каждый раз, когда Ли брал до упора, проходя языком по выступающим венкам, по набухшей головке, по самому основанию, по телу пробегала крупная, ощутимая дрожь. На глазах у Феликса выступили непрошенные слёзы — не от боли, а от напряжения, от глубины, от того, как сильно он старался, и стоны его, проходящие по члену вибрацией, добавляли для Чанбина дополнительную, почти невыносимую стимуляцию. Пальцы сжимали светлые волосы всё крепче, задавая ритм, направляя голову младшего так, чтобы тот не отрывался ни на секунду, чтобы каждое движение было глубоким, плотным, до конца. Тепло, зародившееся где-то внизу живота, начало растекаться по бёдрам, по яичкам, подниматься выше, сжимая всё тело в тугую, готовую разорваться пружину. Бин почувствовал этот момент, когда обратного пути уже нет, и в последнее мгновение, повинуясь скорее инстинкту, чем осознанному решению, резко оттянул голову младшего назад, вынимая член из его рта. Он излился Феликсу на лицо, горячей, густой волной, пачкая щёки, губы, светлые волосы, белую вязкую дорожку на белоснежном свитере, который ещё утром, наверное, был безупречно чистым. Ли зажмурился, но не отстранился, только вздохнул, тихо, прерывисто, и на его ресницах повисли крошечные капли, смешанные со слезами, а на губах застыла полуулыбка, такая спокойная и довольная, что у Бина перехватило дыхание от нахлынувшей нежности. Секунду они смотрели друг на друга — он сверху, запыхавшийся, с бешено колотящимся сердцем, и Ли на коленях, с растрёпанными волосами и запачканным лицом, но с глазами, в которых светилось столько тепла, что весь мир за пределами этой маленькой кухни перестал существовать. — Твою мать… — голос Бина прозвучал хрипло, с низкой, надрывной ноткой, которая рождается где-то глубоко в груди, когда воздуха не хватает, а всё тело ещё пульсирует недавним, слишком ярким финалом. Он смотрел на Феликса, который всё ещё стоял на коленях, не двигаясь с места, словно замер в этой позе по собственному желанию. Лицо младшего было запачкано — щёки, подбородок, уголки губ, даже светлые пряди, выбившиеся из-под невидимой теперь уже шапки, оказались в тягучих, белесых разводах. И посреди всей этой картины, такой непривычной, почти шокирующей своей откровенностью, Ли высунул язык — медленно, с нарочитой, дразнящей неторопливостью — и провёл им по головке члена старшего, собирая остатки, смотря при этом прямо в глаза. Взгляд его был спокойным, даже каким-то удовлетворённым, без тени смущения или стыда, и эта открытая, почти вызывающая естественность ударила Бина под дых сильнее, чем любое самое смелое действие. Такая картина для него была слишком возбуждающей. Слишком развратной. Слишком пошлой. И совершенно не вязалась с тем образом милого, чуть неуклюжего Ликса, который обычно прятал лицо у него на плече, когда стеснялся, и краснел от невинных комплиментов. Как его Феликс, его нежный, иногда до смешного застенчивый парень, мог сейчас вот так, с открытым, почти ленивым удовольствием слизывать сперму с члена, глядя ему прямо в глаза? Со потянулся к столу, нашарил салфетки, и движения его стали вдруг осторожными, почти нежными, в противовес тому, что только что произошло. Он вытирал лицо младшего аккуратно, промокая щёки, счищая белёсые капли с губ, убирая влажные следы со лба и висков, а потом наклонился и поцеловал его в губы, припухшие от долгого, усердного отсоса, тёплые, чуть солоноватые на вкус. Феликс открыл рот навстречу, явно собираясь что-то сказать может быть, ту самую фразу, которую Бин уже привык слышать после их близости: что-то мягкое, уютное, возвращающее их в привычное русло, — но старший не дал. Он резко подхватил младшего под мышки, рывком поднял с колен и прижал животом к кухонному гарнитуру, к прохладной поверхности, которая должна была отрезвить, но только разжигала сильнее. — Хён… — простонал Феликс, и в этом коротком, сдавленном звуке смешалось столько всего — и удивление, и предвкушение, и та самая покорность, которая сейчас казалась Бин самой желанной вещью на свете. Он почувствовал, как член снова наливается тяжестью, как возвращается то самое, горячее, не терпящее пауз состояние. Он упёрся им в задницу младшего, задавая трение — медленное, плотное, чувствуя даже через одежду, как напрягается тело Ли, как тот подаётся назад, ища большего контакта. — Я пиздец как хочу тебя, — выдохнул Бин ему прямо в ухо, и голос его был низким, почти рычащим, с хрипотцой, которая делала каждое слово осязаемым. Руки скользнули под свитер Феликса — белоснежный, теперь уже безнадёжно испорченный, — и пальцы нашли соски. Маленькие, чувствительные, они тут же отозвались на прикосновение, и Бин обхватил их между пальцами, вертел, слегка пощипывал, чувствуя, как младший выгибается под его руками. С каждым движением из груди Ли вырывались довольные, срывающиеся стоны — тихие, но частые, как капли, падающие в одну точку. Феликс упёрся ладонями в гарнитур, тяжело дыша, и каждый раз, когда Бин сжимал его соски чуть сильнее или прикусывал шею — там, где кожа особенно тонкая и чувствительная, — из горла вылетали визгливые, высокие звуки, которые у Со перед глазами смешивались с красными пятнами на светлой коже. Не отрываясь от своего занятия, он стянул с младшего свитер — тот упал на пол беззвучной, белой кучей, — и снова вернулся к соскам, заставляя их твердеть, набухать, реагировать на каждое, даже самое лёгкое прикосновение. Он не давал Феликсу права на действия. Даже не спрашивал. Просто делал — уверенно, с той долей жёсткости, которая сегодня проступила в нём так естественно, будто всегда была там, просто ждала своего часа. Следующим движением он снял с младшего последние элементы одежды, оставляя его полностью нагим, и слегка отстранился, чтобы оценить картину. Пробный шлепок по ягодице — несильный, скорее обозначающий намерение, чем причиняющий боль, — заставил член Ли призывно дёрнуться, и это движение было таким откровенным, таким неконтролируемым, что у Бина перехватило дыхание. Он не торопился растягивать младшего — сейчас ему хотелось другого. Он оставлял на теле Феликса следы: укусы на рёбрах, втягивая кожу в рот, ощущая её мягкость и податливость, красные пятна на ягодицах от шлепков, которые становились всё увесистее, всё звонче, каждый раз заставляя Ли дёргаться и выдыхать что-то нечленораздельное. — Пожалуйста… — выдохнул Феликс, поморщившись от очередного шлепка, и голос его был таким сбивчивым, таким потерянным в собственных ощущениях, что он сам, казалось, не знал, о чём просит. — Что «пожалуйста»? — спросил Бин, не прерываясь, и вопрос этот прозвучал ровно, почти спокойно, в то время как внутри всё кипело. — Я уже хочу… — Колени Феликса слегка подрагивали, член его, твёрдый и напряжённый, дёргался от каждого шлепка, и весь его вид был воплощением нетерпения, доведённого до грани. —  Ликс~и, — протянул Бин низким, вкрадчивым голосом, наклоняясь к самому уху, так, что дыхание обжигало кожу. — Ну я же не могу взять тебя на сухую. Нужно растянуть тебя, малыш. Ты же хочешь, чтобы было хорошо? Феликс задышал чаще, когда пальцы Бина обхватили его член — скользкий, уже влажный от естественной смазки, — и старший прошёлся по уретре, собирая эту влагу, чтобы затем перенести её между ягодиц, смазывая вход, готовя, но не проникая. Член Чанбина всё так же упирался ему в задницу, создавая мучительное трение, от которого младший начинал медленно съезжать по гарнитуру вниз, если бы Бин не придерживал его за талию. Со потянулся к шкафчику над их головами, движение было резким, но точным, и через секунду в его пальцах уже была знакомая туба смазки. Он выдавил щедрую порцию на пальцы, чувствуя, как прохладный гель растекается по коже, и опустил руку вниз, смазывая напряжённое, сжатое колечко мышц. Феликс вздрогнул от прикосновения, но не отстранился — наоборот, чуть шире расставил ноги, давая доступ, и это движение было таким естественным, таким доверчивым, что у Бина что-то сжалось в груди. Первый палец вошёл медленно, с той неторопливостью, которая всегда была для них правильной. Бин чувствовал, как тело младшего принимает его, как мышцы напрягаются, а потом, через секунду, расслабляются, привыкая. Он задавал темп — плавный, глубокий, — и пару раз специально задел простату, намеренно, с лёгкой, дразнящей точностью, и каждый раз получал в награду довольный, срывающийся стон, от которого у него самого внутри всё переворачивалось. Второй палец добавился почти без сопротивления — Бин разводил их в форме ножниц, растягивая, подготавливая, чувствуя, как горячо и тесно внутри. Он стимулировал младшего, трахая его только пальцами, но с таким ритмом и напором, что Феликс уже не стоял на ногах — он висел на руках, упираясь в гарнитур, и каждое движение пальцев внутри отзывалось дрожью во всём теле, от кончиков пальцев до корней светлых, спутанных волос. — Хён… — голос Феликса прозвучал едва слышно, почти на грани дыхания, но в этом одном слове, протянутом умоляюще и тихо, было столько сосредоточенного, выверенного желания, что Бин почувствовал, как всё внутри сжимается в тугой, горячий узел. Он взял младшего за подбородок — крепко, но не грубо, поворачивая его голову ровно настолько, чтобы видеть профиль, раскрасневшуюся щёку, край припухшей губы, влажной от поцелуев и слюны. Феликс не сопротивлялся, наоборот — он сам подстроился под движение пальцев, чуть изменив позу, и Бин почувствовал, как внутри, в этой обжигающей тесноте, пальцы скользнули глубже, наткнулись на ту самую точку, от которой младший всегда сходил с ума. Ликс выдохнул — резко, со свистом, — и тело его повело мелкой, неуловимой дрожью. — Хочешь большего? — голос Чанбина опустился до шёпота, тёплого и вязкого, и он прижался губами к уху Феликса, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого слова, сказанного так близко. Ладонь скользнула на шею — не сжимая, просто держа, обозначая своё присутствие, свою власть над этим моментом. — Попроси как следует. — Я хочу тебя… — выдохнул Ли, и в этом выдохе была такая искренняя, незамутнённая мольба, что в другое время Бин сдался бы сразу, не в силах противиться. Но не сейчас. — Не так, — произнёс он ровно, и ладонь его опустилась на ягодицу младшего — звонко, со смачным, отчётливым звуком, разнёсшимся по тихой кухне, в которой только их прерывистое дыхание нарушало тишину. Феликс громко простонал — не от боли, а от неожиданности, от того, как этот удар прокатился по телу волной, заставляя мышцы сократиться, сжимая пальцы внутри ещё сильнее, ещё теснее. Бин почувствовал это сжатие и на секунду замер, давая младшему время осознать, что сегодня правила изменились. — Хён, пожалуйста, — скулил Ли, и голос его был высоким, срывающимся, пропитанным и возбуждением, и той самой, сладкой болью, которая начинала пульсировать на ягодицах, оставляя под ладонью Бина горячую, чувствительную кожу. — Нет, — отрезал Со, и следующий удар оказался звонче, тяжелее, оставляя не просто вспышку, а долгое, тянущее жжение, которое заставило Феликса вцепиться пальцами в край столешницы, побелевшими костяшками выдавая напряжение. — Я сказал — попроси как следует. Пальцы внутри не останавливались ни на секунду — сгибались, разводились, находили простату с пугающей точностью, заставляя младшего то выгибаться, то почти оседать на руках, но Бин не давал ему упасть, держа за шею, контролируя каждое движение, каждую попытку прижаться плотнее, получить больше, чем тот готов был дать. — Блять… — вырвалось у Феликса, когда тело его, потерявшее последнюю опору, почти легло на прохладную столешницу, щекой прижимаясь к гладкой поверхности. Он с трудом сглотнул, переводя дыхание, и слова вылетели быстро, в один выдох, без пауз, как будто если промедлить ещё секунду, он просто не сможет их произнести: — Возьми и трахни меня прямо здесь и сейчас, хён. От этой фразы — такой прямой, такой непривычно грубой для его обычно стеснительного Ликса — кровь прилила не только к лицу. Бин почувствовал, как всё его тело отзывается на эти слова, как член пульсирует в такт сердцу, требуя немедленного, полного удовлетворения. Он вытащил пальцы — медленно, чувствуя, как обволакивающие, горячие стенки нехотя отпускают его, — и потянулся за смазкой, выдавливая на ладонь щедрую порцию, нанося на свой член, уже твёрдый до боли, до той самой грани, за которой остаётся только действие. Он подставил головку к напряжённому кольцу мышц, чувствуя, как оно сокращается от одного только прикосновения, и взял Феликса за талию — крепко, так, чтобы тот чувствовал каждое движение пальцев на своей коже. — Хочешь его? — прошептал он прямо в ухо младшему, и шёпот этот был настолько близким, настолько интимным, что Ли невольно повёл плечом, пытаясь то ли отстраниться от щекотки, то ли, наоборот, прижаться сильнее. — Очень… — выдохнул Феликс, и в голосе его слышалась последняя степень нетерпения, когда слова уже не имеют значения, когда всё тело превращается в один сплошной, открытый нерв. Он повёл задницей, насаживаясь на член, пытаясь ускорить то, что Бин, казалось, собирался растягивать бесконечно долго, и этот жест — такой откровенный, такой отчаянный в своей прямоте — заставил Со сжать зубы, чтобы не потерять контроль раньше времени. — Войди в меня уже, прошу… — голос Ли был мокрым, сбитым, и это последнее «прошу» прозвучало так, будто от него зависело всё. Чанбин не устоял. Ни перед этими словами, ни перед тем, как податливо и жадно двигались бёдра младшего, приглашая, требуя. Он толкнулся в промежность — как бы на пробу, чувствуя сопротивление, которое с каждым следующим движением становилось всё мягче, всё податливее. Головка вошла — медленно, преодолевая последние мгновения сопротивления, — и Бин замер на секунду, давая Феликсу привыкнуть к ощущению наполненности, которое всегда требовало паузы, короткой передышки перед тем, как начать двигаться в полную силу. А потом он увеличил темп. С каждым толчком — глубже, увереннее, находя тот угол, тот ритм, от которого Феликс начинал стонать на каждом выдохе, не сдерживаясь, не пытаясь приглушить звуки, которые в тишине кухни казались оглушительными. Ладонь Со скользнула по спине младшего, оставляя за собой дорожку из мурашек, и сжалась на бедре, задавая направление, заставляя Ли принимать его так глубоко, как только возможно. Кухонный гарнитур мерно постукивал в такт их движениям, и этот звук — ритмичный, почти успокаивающий — смешивался со стонами, с прерывистым дыханием, с тихими, сдавленными «хён», которые Феликс выдыхал в прохладную столешницу, не в силах произнести больше ни слова. По кухне разносились непристойные, влажные звуки — ритмичные хлопки бёдер Чанбина о ягодицы младшего, и этот звук был настолько откровенным, настолько лишённым всяких приличий, что если бы кто-то случайно оказался за стеной, у него не осталось бы ни единого сомнения в том, чем именно заняты двое в этой квартире. С каждым толчком Ли всхлипывал, выкрикивая имя старшего, и голос его срывался, переходя то на высокие, почти истеричные ноты, то на низкие, горловые стоны. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и пальцы его судорожно скребли по гладкой столешнице, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, хоть что-то, за что можно было бы уцепиться в этом водовороте ощущений, который подхватил его и кружил с неумолимой силой. Чанбин не забывал одаривать аппетитный зад Феликса ударами ладони — звонкими, увесистыми, оставляющими на каждой половинке точный, читаемый след. Пальцы расходились веером, и отпечаток был таким чётким, будто Бин ставил клеймо, метил своё, и это зрелище — раскрасневшаяся кожа, на которой проступали его следы, — заводило его ещё сильнее. Он никогда не был таким грубым с Феликсом. Никогда. Каждый их прежний секс напоминал первое свидание у влюблённых подростков, где каждое прикосновение выверено, каждое движение — вопрос, на который получаешь мягкое, молчаливое согласие. Мягкие поглаживания, лёгкие толчки, шепот «тебе хорошо?» в перерывах между поцелуями. Феликс и представить не мог, что ему может понравиться этот грубый, почти злой темп, этот напор, от которого подгибаются колени и темнеет в глазах. Но сейчас, с каждым новым, более жёстким движением старшего, он чувствовал, как внутри разгорается что-то новое, острое, почти пугающее своей интенсивностью. Такой Чанбин — властный, берущий без спроса, контролирующий каждое его движение и каждую попытку выдохнуть — казался ему в разы, в сотни раз сексуальнее того милого, нежного Бини, который всегда боялся сделать больно. Это сводило с ума. Переворачивало всё, что Ликс знал о себе и о своих желаниях. — Ах… Хён… Я не могу ст… — вырвалось у него, когда очередная волна накрыла с головой, и слова, не успев сформироваться, разбились о следующий толчок. Звонкий хлопок ладони по ягодице заставил младшего замолчать мгновенно — не от боли, а от того, как этот звук и последовавшее за ним жжение перекрыли всё остальное, оставив в голове только белую, чистую пустоту. Бин, кажется, понял, что именно хотел сказать Феликс — или, может быть, просто почувствовал, что младший начинает терять контроль над своим телом, сползая по столешнице вниз, не в силах больше держать себя в руках. Он схватил его за волосы — грубо, но с тем расчётом, чтобы не причинить боли, только чтобы вернуть вертикальное положение, заставить выпрямиться в спине. Феликс послушно выгнулся, и в этот момент Бин продолжил вдалбливаться в него по самые яйца, глубже, чем прежде, и каждый новый толчок отдавался в позвоночнике младшего горячей, разрядной вспышкой. Ли стонал на каждый толчок, пытаясь удержаться, хотя его уже держали — крепко, не давая упасть, но и не позволяя смягчить напор. У него звезды перед глазами. Впервые он видел и чувствовал своего парня таки. И сейчас этот новый, непривычный Бин открывал перед ним горизонты, о существовании которых Феликс даже не подозревал. Старший, видимо, понял, что Ли уже не то что соображать, дышать-то толком не может. Он рывком, сильным, уверенным, не выходя из младшего опустился на стул, который всё это время стоял позади и развернул к себе лицом. Движение было резким, почти грубым, и от того, как головка прошлась по простате под новым, неожиданным углом, Ли выгнулся в спине дугой, запрокидывая голову, и из горла вырвался протяжный, почти животный стон. Слишком горячо. Слишком много. Но так чертовски, до одури, до потери пульса хорошо. Младший, оказавшись сверху, не заставил себя ждать ни секунды. Он набрал темп быстро, жадно, как будто боялся, что Бин передумает, остановится, вернётся к прежней осторожной нежности, которая сейчас казалась такой далёкой, почти нереальной. Он скакал на Бине, отталкиваясь коленями от сиденья стула, и член его, твёрдый до боли, похабно бился о рельефный пресс старшего, оставляя на коже влажный, липкий след. Бин не стал терять время, обхватил его ладонью, сжал, и рука его задвигалась быстро, сбивчиво, в такт их общему, бешеному ритму. Одновременно с этим он наклонил к себе Ликса, втягивая его в поцелуй. Язык Чанбина изучал рот младшего, сплетаясь с его языком, входя, отступая, дразня. Они стонали друг другу в губы, вместе, на одной ноте, срываясь то в высокие, то в низкие тона, и эти звуки были громче, чем всё, что они позволяли себе раньше. Феликс хватался за рельефную грудь Бина, за его мускулистые, жилистые руки, накачанные упорными тренировками в зале, и ногти его оставляли на коже красные, воспалённые следы, полоски, которые будут гореть ещё долго после того, как всё закончится. Бин усилил темп рукой резко, и это стало последней каплей. Младший с протяжным, срывающимся стоном излился ему на пресс, и тело его свело короткой, судорожной волной, пальцы вцепились в плечи Бина, чтобы не упасть. Через пару толчков, глубоких, финальных, добивающих, Бин кончил сам, вдалбливая из Ли последние силы, чувствуя, как тело младшего сжимает его в последний, спазматичный раз, вытягивая каждую каплю до конца. Феликс обмяк мгновенно, как тетива, которую наконец отпустили. Он упал в объятия старшего, прижимаясь лицом к его шее, и два разгорячённых, липких от пота тела слились в одно целое, пытаясь восстановить сбивчивое, прерывистое дыхание. Перед глазами у обоих ещё летали звёздочки, белые, мерцающие, медленно оседающие где-то на периферии сознания, и в ушах шумело так, будто они только что вынырнули из глубокой, тёмной воды. — Феликс? — голос Со прозвучал тихо, неуверенно, с той ноткой, которая появляется, когда человек не знает, чего ожидать в ответ. Он поцеловал младшего в макушку, вдыхая запах спутанных волос, всё ещё влажных от недавних усилий. — Извини, если было слишком… что-то я увлёкся… Он нервно усмехнулся, и в этой усмешке было и смущение, и облегчение, и какая-то детская растерянность перед тем, что он сам только что сделал. Его пальцы принялись мягко, успокаивающе гладить спину Феликса, как будто возвращая их обоих в привычное, безопасное русло. — С ума сошёл? — Ли отпрянул ровно настолько, чтобы заглянуть старшему в глаза, и взгляд его был ясным, живым, с той искоркой, которая появляется, когда человек говорит чистую правду. — Это было лучшее, что случалось со мной. И он поцеловал Бина куда-то за мочку уха — мягко, почти невесомо, как обещание, что всё случившееся сегодня было не случайностью, не ошибкой, а чем-то, что они оба хотели. Просто не знали об этом до сих пор. Бин потянулся за салфетками, которые  лежали на столе нетронутой стопкой, а теперь разлетелись по кухне в хаотичном беспорядке, и принялся стирать с себя и с младшего следы их недавнего приключения. Движения его были неторопливыми, почти ленивыми, с той особенной, послесексуальной медлительностью, когда каждое прикосновение кажется значимым, но при этом лишённым какой-либо спешки. Он проводил салфеткой по своему прессу, собирая белёсые разводы, потом переключился на живот Феликса, на его бёдра, и в какой-то момент замер, оглядывая собственное тело с лёгким, почти ошеломлённым недоумением. Царапины на груди горели — тонкие, красные, расходящиеся параллельными полосками от ключиц до середины грудной клетки, там, где пальцы Ликса в самый пиковый момент вцепились в него с такой силой, будто от этого зависела жизнь. На руках, на предплечьях, там, где кожа тоньше и чувствительнее, тоже краснели следы, глубокие, выпуклые, некоторые уже начали чуть припухать по краям. И всё это — на фоне уставших, но довольных мышц, на фоне тяжело вздымающейся груди — выглядело так, будто он только что вышел не из постели, а с ринга. — Ты, конечно, молодец… — протянул старший, и в голосе его смешались и удивление, и какая-то растерянная гордость, и нотка наигранного возмущения, которая на самом деле означала ровно противоположное. Он провёл пальцами по одной из царапин на груди, чувствуя, как кожа под подушечками слегка нагревается, и хмыкнул, разглядывая своё отражение в тёмном окне кухни. — Ты тоже, так что не ворчи, — парировал Феликс, и голос его был ещё хрипловатым, но в нём уже проступала та самая, привычная игривость, которая возвращалась к нему всегда, стоило только восстановить дыхание. Он указал на собственную шею — там, где Бин оставил тёмные, насыщенные засосы, которые уже начинали приобретать тот фиолетово-вишнёвый оттенок, что держится потом несколько дней, напоминая о произошедшем. Потом перевёл палец на рёбра — там тоже алели следы укусов, аккуратные, но отчётливые, и кожа вокруг была чуть припухшей. Ли говорил это с таким видом, будто приводил неоспоримый аргумент в споре, где обе стороны уже давно согласны друг с другом, но просто не хотят признаваться первыми. Со улыбнулся мягкой, расслабленной улыбкой, которая появлялась на его лице только в такие минуты, когда они оставались вдвоём и мир за окном переставал иметь какое-либо значение. Он притянул Феликса к себе, и поцелуй, которым он его наградил, был совсем другим — не тем, жадным и властным, что звучал в этой кухне ещё несколько минут назад. Теперь это была нежность, сплетённая с благодарностью, лёгкое касание губами губ, короткое, но такое полное, что Ликс на мгновение прикрыл глаза, растворяясь в этом жесте. — Надо бы прибраться, — выдохнул Бин куда-то в его щёку, и голос его звучал лениво, без той решимости, которая обычно предшествует уборке. Феликс открыл глаза, обвёл взглядом кухню — столешницу, на которой они совсем недавно… Он поморщился, но в этом движении бровей было больше наигранного возмущения, чем настоящего недовольства. — Я теперь есть тут не смогу, хён, — заявил он, и голос его принял ту капризную, чуть утрированную интонацию, которую Ли использовал только с ним, зная, что Бин на неё всегда ведётся. — Мы должны тут кушать и готовить, а не… Он не закончил, но красноречивый взгляд, брошенный на стул, на стол, на тот самый шкафчик, откуда Бин доставал смазку, дорисовал картину красноречивее любых слов. — А я хочу тебя везде, — перебил его Со, и улыбка его стала шире, почти озорной, с долей нахальства, которая всегда выводила Феликса из себя ровно настолько, чтобы начать возмущаться, но при этом ни за что не захотеть, чтобы это прекращалось. — Так в чём проблема? Он не стал ждать ответа. Одним плавным, привычным движением подхватил Ликса за бёдра, чувствуя, как младший тут же, по инерции, обхватывает его ногами за талию, и поднял на руки. Феликс был лёгким — всегда таким был, и Бин ловил себя на мысли, что любит эту его лёгкость не меньше, чем всё остальное, потому что в такие моменты он чувствовал себя сильным, надёжным, тем, кто может удержать, не дать упасть. Он уже сделал шаг в сторону ванной, когда наклонился к уху младшего и оставил на его щеке короткий, почти невесомый поцелуй. — Люблю тебя, — произнёс он тихо, и эти слова были такими же естественными, как дыхание, как биение сердца, как ощущение тела Ли в его руках. — А ещё, нам надо помыться. — И я тебя люблю, хён, — пробормотал Феликс ему в шею, и голос его стал вдруг сонным. — А ещё надо лечь в кровать, и переспать с подушкой до завтрашнего дня.  Он ухватился за шею старшего покрепче, прижимаясь щекой к его плечу, и Бин чувствовал, как дыхание младшего постепенно выравнивается, становится глубже, спокойнее. **** Утро ворвалось в спальню не резко, а как-то по-осеннему мягко — сероватым, приглушённым светом, который сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на одеяло бледными прямоугольниками и подсвечивал мельчайшие пылинки, кружащиеся в неподвижном воздухе.  Будильник на тумбочке давно отзвонил, и Феликс, который успел сходить в утренний душ, выпить воды и даже накинуть на себя первую попавшуюся футболку, теперь сидел перед зеркалом в ванной, вооружившись косметичкой, и с таким сосредоточенным, почти медитативным видом воевал с собственным отражением, будто от этого зависела судьба мира. На шее, чуть ниже левого уха, красовался засос. Не тот, который можно было бы списать на случайный укус или аллергию, он был насыщенным, тёмным, с чёткими краями, выдававшими в нём художественную работу человека, подходившего к вопросу с душой и изрядной долей энтузиазма. Чуть ниже, на ключице, виднелся второй, поменьше, но не менее выразительный, а под воротом футболки угадывались ещё пара укусов на плече, которые сегодня, при дневном свете, казались особенно откровенными. Феликс вздохнул глубоко, с долей театральности, которая предназначалась не столько ему самому, сколько тому, кто это все устроил. Он взял баночку с тональным кремом, выдавил на подушечки пальцев каплю и принялся аккуратно вбивать в кожу, стараясь не растереть, а именно замаскировать, спрятать, сделать так, чтобы при студийном свете, который не прощает ничего, эти следы их бурной ночи остались незамеченными. В дверях ванной возникла тень. Бин прислонился плечом к косяку, сложил руки на груди и смотрел на эту сцену с таким видом, будто наблюдал за редким, но очень занимательным спектаклем. Волосы у него были ещё влажными после душа, футболка накинута кое-как, и весь его облик источал ту ленивую, расслабленную уверенность человека, который никуда не торопится и вообще считает, что мир должен подождать. — Не помогает, — наконец подал он голос, кивая на то, как Феликс старательно выводит тональный на шее. — А ты помолчи, — отозвался Ли, даже не поворачиваясь. В голосе его не было настоящей злости скорее знакомая им обоим ворчливость, которая возникала в моменты, когда младший был одновременно и недоволен, и совершенно счастлив. — Я просто говорю, — Бин сделал шаг в ванную, оказался за спиной Феликса и теперь наблюдал за процессом в зеркале, чуть склонив голову набок. — Всё равно проступит через час. Тональка держится, но не настолько. — Так, — Феликс отставил баночку и наконец развернулся к нему лицом, поднимая подбородок и демонстрируя шею во всей её красе, — чья это вообще вина? — Твоя, — совершенно серьёзно ответил Бин. — Ты сказал, что это было лучшее, что с тобой случалось. Я запомнил. Ли открыл рот, чтобы возразить, но в голове услужливо проигралась запись вчерашнего вечера, его собственный голос, хриплый, сбившийся, сказавший именно эти слова. Он захлопнул рот, прищурился, пытаясь придумать достойный ответ, и не придумал ничего лучше, чем ткнуть пальцем в отражение Бина в зеркале. — Ты невыносим. — И ты меня любишь, — парировал Со с улыбкой, которая делала его похожим на довольного кота. Феликс фыркнул, но уголки губ предательски дрогнули. Он отвернулся к зеркалу, взял спонж и принялся растушёвывать тональный уже с удвоенной энергией, как бы давая понять, что разговор закончен и он сосредоточен на деле. Бин, впрочем, не торопился уходить. Он стоял за спиной, смотрел, как ловко движутся пальцы младшего, и в какой-то момент не выдержал, наклонился и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй там, где начиналась шея, на границе уже обработанной тональным и чистой кожи. — Хён! — Феликс дёрнул плечом, и голос его взлетел на полтона выше. — Ты специально, да? — Нет, — Бин поднял руки в примирительном жесте, но глаза его смеялись. — Просто захотелось. Ты такой милый, когда злишься. — Я не милый, — отрезал Ли, но щёки его уже заливал ровный, розовый румянец, который тональный крем скрыть был уже не в силах. — И вообще, у нас машина через сорок минут. Я должен выглядеть нормально, а не как… — Как тот, кого хорошо любили? — Как тот, кого искусали дикие звери! — поправил Феликс, и в голосе его прорезалась шутливая, но настойчивая нотка, которая означала, что сейчас он действительно хочет, чтобы его оставили в покое. По крайней мере, на ближайшие полчаса. Бин сдался, но сдался красиво, снова поцеловав младшего, на этот раз в макушку, и, прежде чем выйти, бросил в зеркальное отражение короткое: — Через пол часа выходим. Не опаздывай. — Опаздываешь обычно ты, — буркнул Феликс ему в спину, но ответа уже не услышал. Со растворился в коридоре, оставив его наедине с косметичкой и собственным, чуть растрёпанным отражением. Ли вздохнул, взял в руки консилер. Тональный на самом деле не очень справлялся с самым ярким пятном на шее, и принялся колдовать с удвоенным усердием. Он прошёлся консилером по засосу, растушевал, сверху припудрил, потом осмотрел результат под разными углами, поворачивая голову то влево, то вправо. Вроде бы хорошо. Не идеально, но при нормальном свете, не слишком придирчивом, сойдёт. Укусы на плече пришлось маскировать одеждой. Феликс натянул водолазку с высоким воротом, тонкую, но непрозрачную, и мысленно поблагодарил осень, которая делала такой выбор гардероба не только уместным, но и естественным. К водолазке добавились простые чёрные брюки, лёгкий макияж — только глаза, чуть подвести, чтобы не выглядеть уставшим,  и через двадцать минут он стоял у выхода, накинув пальто и застегнув его почти до самого горла. Бин уже ждал. На нём был свитер с глубоким вырезом, и Феликс, заметив это, закатил глаза с такой выразительностью, что Со не сдержал смешка. — Ты издеваешься? — спросил Ли, указывая на вырез. — Холодно, — пожал плечами Бин. — И потом, у меня на шее ничего нет. Только на груди, но это не видно. — Чанбин, — голос Феликса стал ниже, голос стал чуть серьезнее, обозначая, что ещё чуть-чуть и младший начнёт злиться всерьёз. По крайней мере, делать вид, что злится. — Ладно-ладно, — Со поднял руки, пряча улыбку, и потянулся за ключами. — Идём. Машина уже ждёт внизу. Они вышли из квартиры, и лифт повёз их вниз, в прохладную осеннюю утреннюю тишину, где у подъезда, тихо урча двигателем, стоял тёмный микроавтобус. Феликс на ходу проверил в зеркальце шею. Вроде бы всё чисто. И только после этого позволил себе выдохнуть с облегчением. В машине было тепло, пахло кожей и кофе, который менеджер оставил в подстаканниках. Феликс устроился на заднем сиденье, достал телефон, чтобы проверить расписание, и не сразу заметил, что Бин сел не на своё обычное место, а рядом, почти вплотную. — Что ты делаешь? — спросил Ли, не поднимая головы. — Греюсь, — ответил Со, и в голосе его снова проступила та самая ленивая, дразнящая интонация. — Хён, — Феликс поднял взгляд, и в нём читалось уже знакомое: смесь раздражения и той самой, глубокой, уютной нежности, которая не исчезала, даже когда он пытался быть строгим. — Мы едем на работу. На съёмку. Где будут люди. И камеры. — Я помню, — кивнул Бин, и его рука легла на спинку сиденья за плечами Феликса, не касаясь, но обозначая присутствие. — Я просто сижу. — Сидишь ты так, как будто собрался… — Ничего я не собрался, — перебил Со, и улыбка его стала мягче, спокойнее. — Расслабься. Я буду хорошим мальчиком. Феликс смотрел на него секунду, другую, пытаясь определить, можно ли верить этому обещанию, и наконец вздохнул — сдаваясь, отпуская напряжение, которое успело накопиться в плечах за утро. — Обещаешь? — спросил он, и в голосе проступила та уязвимая, чуть детская нотка, которая появлялась, когда ему нужно было услышать твёрдое «да». — Обещаю, — серьёзно ответил Бин, и для убедительности даже отодвинулся чуть дальше, давая пространство. Но когда машина тронулась, и город за окнами поплыл серой, умытой после ночного дождя лентой, его рука всё-таки накрыла пальцы Феликса, лежащие на колене, под пальто, пока никто не видит. *** Уже вечером, после всех рабочих дел и съемок шоу дом встретил их тишиной и уютным полумраком, который наступает, когда за окном уже давно стемнело, а в квартире ещё не зажгли верхний свет. Феликс вошёл первым, скинул пальто на ближайший стул и, не дожидаясь Бина, прошлёпал босиком в ванную, к зеркалу, которое стало за сегодняшний день его главным союзником и главным врагом одновременно. В свете лампы над раковиной его шея выглядела… ну, почти нормально. То, что утром было тёмно-вишнёвым, успело поблёкнуть до лилового, а консилер, наложенный в несколько слоёв, держался ещё довольно прилично, хотя по краям уже начал осыпаться, открывая миру истинное положение дел. Феликс провёл по коже влажной салфеткой, стирая остатки макияжа, и в зеркале проступили засосы, укусы, вся эта картина, которая сегодня утром казалась ему катастрофой, а теперь, после долгого дня, проведённого под камерами и софитами, выглядела почти родной. — Ну что, — раздалось из дверного проёма, и Бин появился там с неизменной чашкой кофе — второй за вечер, судя по запаху, — и усталой, но довольной улыбкой, — весь макияж смыл? — Ты как будто гордишься, — заметил Ли, глядя на него через плечо. — А есть чем, — Со подошёл ближе, встал за спиной, и в зеркале теперь отражались они оба — младший, в водолазке, которую ещё не снял, и старший, в свитере с глубоким вырезом, который сегодня утром вызвал у Феликса такой праведный гнев. — Хён, — голос Ли был усталым, но в нём уже не было той утренней тревоги, только спокойная, домашняя интонация, которая появлялась, когда они оставались вдвоём. — Что? — У нас завтра выходной? — Вроде да, — Бин задумался, вспоминая расписание, и кивнул. — Да. Ничего нет. — Хорошо, — Феликс повернулся к нему лицом, и в его глазах, наконец-то свободных от грима и усталости, появилась та самая, знакомая искорка. — Потому что, если завтра мне снова придётся замазывать всё это, — он ткнул пальцем в свою шею, где следы их ночи проступали теперь во всей красе, — я задушу тебя этой водолазкой. Бин рассмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову, и смех этот разлился по маленькой ванной, заполнил её всю, до самого потолка. — Обещаешь? — спросил он, вытирая выступившие слёзы. — Что? — Задушить. Звучит как обещание хорошего вечера. Феликс закатил глаза, но рука его уже тянулась к вороту водолазки, стягивая её через голову, и ткань, сминаясь, упала на пол, оставляя шею, плечи, ключицы открытыми, без защиты, без тонального крема, без притворства. — Ты идиот, — сказал он, и в этом слове не было обиды. — Твой идиот, — поправил Бин, и его ладонь легла на шею Феликса мягко, тепло, без всякого намёка на продолжение, просто ощущая, чувствуя, запоминая. — Иди уже душ принимай, — проворчал Ли, но не отстранился. — Пахнешь кофе и съёмочной площадкой. — А ты пахнешь консилером, — парировал Со, но послушно шагнул назад, отпуская. Феликс остался перед зеркалом один. Следы на шее горели — не от боли, а от того, что под ними была живая, тёплая кожа, которую сегодня прятали от всех, а теперь можно было больше не прятать. Он провёл пальцами по самому большому засосу, потом по укусу на ключице, потом по тем, что виднелись на плече, и в углах его губ застыла улыбка — спокойная, усталая и счастливая. Из душа доносился шум воды и голос Бина, который что-то напевал себе под нос, ту нелепую песню, что он мурлыкал вчера, готовя ужин. Феликс подхватил водолазку с пола, бросил её в корзину для грязного белья, потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы после долгого дня, и пошёл на кухню, ставить чайник. *** Вечер расползался по квартире мягкими, ленивыми волнами. Феликс успел смыть с себя остатки грима, переодеться в домашнее — мягкие серые штаны, которые держались на одном энтузиазме, и свободную толстовку с высоким горлом, натянутую почти до самого носа. В ней было тепло, уютно, и главное — в ней можно было не думать о том, что там, на шее, всё ещё цветёт лилово-вишнёвая картина, которую сегодня днём так старательно прятали от камер. Бин, вышедший из душа, застал его на кухне: Феликс гремел чашками, ставил чайник и выглядел таким домашним, таким расслабленным, что Со не удержался, подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в макушку. — Сейчас чай сделаю, — сообщил Ли, не вырываясь из объятий, но и не оборачиваясь, — и будем смотреть что-нибудь глупое. Я сегодня слишком много был умным. — Это самое разумное, что ты сказал за весь день, — пробормотал Бин ему в волосы, и в голосе его слышалась улыбка. Чайник только начал набирать температуру, издавая гул, который предшествует кипению, когда в прихожей раздался звук, которого они оба никак не ожидали в десять часов вечера. Дверной звонок. Короткий, настойчивый, такой уверенный, будто тот, кто за ним стоял, был совершенно точно в курсе, что его здесь ждут и ему рады. Феликс и Бин переглянулись. Взгляд младшего был красноречивее любых слов: кто это может быть в такое время? Со пожал плечами, выпустил его из объятий и направился к двери, на ходу поправляя ворот домашней футболки и пытаясь придать лицу выражение, подобающее хозяину, к которому пришли гости, а не человеку, который только что планировал провести остаток вечера в обнимку с парнем и телевизором. — Да иду я, иду, — бросил он в сторону двери, где звонок уже собирался, видимо, прозвенеть во второй раз, и щёлкнул замком. На пороге стоял Чан. В куртке, расстёгнутой нараспашку, с неизменным рюкзаком за плечами и блокнотом в руке, в котором он обычно носил идеи, наброски, строчки, которые могли превратиться в треки, а могли так и остаться на полях, забытыми и никому, кроме него, не нужными. — О, ты дома, — сказал Чан с таким видом, будто это было не очевидно. — Я звонил, но ты не брал. Думал, может, ты в студии, но там темно, и я решил придти. Бин моргнул, прогоняя остатки вечерней расслабленности, и кивнул, отступая в сторону, пропуская гостя. — Телефон на беззвучном был. Проходи. Что случилось? — Да ничего не случилось, — Чан переступил порог, скинул рюкзак с плеча и огляделся с видом человека, который бывал здесь достаточно часто, чтобы чувствовать себя почти как дома. — Просто трек. Помнишь, мы говорили о лирике? Я тут набросал несколько вариантов, хотел обсудить, пока мысли свежие. В компании день кончился, а тут по пути. Он говорил быстро, с рабочей энергией, которая включалась у него, когда в голове рождалось что-то новое и требовалось это немедленно зафиксировать, обсудить, разобрать на части и собрать заново. Бин понимал это состояние, они оба его знали, поэтому кивнул. — Давай на кухню, я чай поставлю. Они двинулись в сторону кухни, и тут из-за угла показался Феликс. В своей толстовке с высоким горлом, натянутой почти до подбородка, с кружкой в руках и с выражением лица, которое появляется, когда неожиданный гость врывается в твой идеально спланированный вечер домашнего уюта. Впрочем, увидев, кто пришёл, он тут же сменил гримасу на приветливую улыбку. — Чан-хён, привет, — сказал он, чуть приподнимая кружку в жесте, который можно было считать и приветствием, и предложением присоединиться. — Мы не ждали. — Да я на минуту, — отозвался Чан, уже стягивая куртку и вешая её на спинку стула. — Просто трек обсудить. Бин, ты где блокнот держишь? — Сейчас найду, — Со скрылся в гостиной, оставив их вдвоём. Феликс сделал шаг к столу, собираясь поставить свою кружку и заодно предложить гостю чай, но в этот момент Чан, который обернулся, чтобы что-то спросить у Бина, замер. Взгляд его скользнул по Феликсу, по лицу, по толстовке, по тому, как высоко натянут ворот, и остановился. Потому что, когда Ли чуть повернул голову, прислушиваясь к звукам из гостиной, край горла на секунду сполз вниз, открывая то, что было скрыто. Засос. Яркий, свежий, лилово-вишнёвый, такой, который не спутаешь ни с укусом комара, ни с аллергией, ни с чем-либо ещё, кроме одного, очень убедительного доказательства того, что вчерашний вечер в этой квартире был далёк от скучного просмотра телевизора. Чан смотрел. Сначала на засос, — так, будто перед ним была загадка, которую нужно разгадать. Потом перевёл взгляд на лицо Феликса — на его округлившиеся глаза, на то, как он мгновенно, рефлекторно натянул ворот обратно, пальцами придерживая ткань у самого подбородка. И потом, медленно перевёл взгляд на Чанбина, появившегося в дверях кухни с блокнотом в руках. Тишина. Звенящая, густая, такая, что слышно было, как чайник в углу делает последний щелчок перед тем как выключиться. Чан выдохнул. Негромко, но с такой выразительностью, что этот выдох можно было разобрать на слова. — Пиздец, — сказал он, и в этом коротком, ёмком слове смешалось всё: и понимание, и удивление, и какое-то совершенно искреннее, не скрываемое восхищение. Он посмотрел на Бина, потом снова на Феликса, потом обвёл взглядом кухню — столешницу, стулья, тот самый угол у гарнитура, который, если знать, о чём думать, выглядел теперь совершенно непристойно. — Весело вы тут живёте, ребята. Феликс стоял, вцепившись в ворот толстовки так, будто от этого зависела его жизнь. Щёки его горели, и этот румянец был настолько ярким, что никакой тональный крем не справился бы. Он перевёл взгляд на Бина, и он ясно говорил — это ты во всём виноват, и я сделаю так, что ты об этом пожалеешь, но только не при свидетелях. —Собаки… Собаки покусали, — произнёс Феликс почти официально, не придумав ничего лучше. Чан замер на секунду, переваривая эту фразу, а потом его лицо расплылось в улыбке — широкой, открытой, совершенно беззлобной, но такой, от которой захотелось провалиться сквозь землю. — Собаки, значит, — протянул он, и взгляд его снова метнулся к Бину, который застыл в дверях с блокнотом в руках и видом человека, которого только что застали на месте преступления с поличным. — Злые, наверное, собаки. — Очень, — ответил Феликс, не разжимая пальцев на вороте, и голос его стал ещё спокойнее, ещё официальнее, что делало ситуацию только более абсурдной. — Агрессивные. Ночью напали. — Прямо здесь? — уточнил Чан, и в голосе его проступила та самая, знакомая интонация, которая означала, что он уже всё понял, всё увидел и теперь просто наслаждается тем, как его друзья пытаются выкрутиться из совершенно безнадёжной ситуации. — В прихожей, — ляпнул Феликс, не подумав, и тут же зажмурился, осознавая, что сказал. Чан громко, со вкусом рассмеялся — тем смехом, который сотрясает плечи, заставляя человека сгибаться пополам. Бин, который до этого момента стоял в дверях с видом статуи, наконец ожил, шагнул в кухню, положил блокнот на стол и с совершенно невозмутимым лицом произнёс: — Бродячие были. Мы уже вызвали службу отлова. — Вызвали, — кивнул Чан, вытирая выступившие слёзы. — Молодцы. А то покусают ещё кого-нибудь. Феликс посмотрел на Бина. Тот посмотрел на Феликса. Между ними проскочила искра — та самая, знакомая, домашняя, которая говорила: мы влипли, но это смешно, и мы оба знаем, что это смешно, просто сейчас не время смеяться. — Чай будешь? — спросил Феликс, и в голосе его наконец-то проступила обычная, человеческая интонация, хотя щёки всё ещё горели, а пальцы всё ещё держали ворот толстовки, как спасательный круг. — Буду, — кивнул Чан, всё ещё улыбаясь, и опустился на стул, раскрывая блокнот. — Но сначала давайте про трек. А про собак — потом. Это надо будет запомнить. Он обвёл взглядом кухню — прибранную, чистую, с блестящей столешницей, на которой не осталось ни следа вчерашнего безумия, — и хмыкнул снова, про себя. — Вы, главное, окна закрывайте, когда собак этих вызываете, — добавил он уже деловым тоном, но в глазах его плясали чёртики. — А то соседи увидят. Феликс, который в этот момент ставил чашку перед Чаном, замер на секунду, потом медленно повернулся к Бину. И в этом повороте было столько обещания, что Со, обычно невозмутимый, вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Чан открыл блокнот, пролистал несколько страниц, нашёл нужную, но вместо того чтобы начать говорить о треке, вдруг откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и уставился на них двоих с таким выражением, которое обычно появлялось у него перед долгой, серьёзной речью. Феликс, всё ещё державшийся за ворот толстовки, замер с чайником в руках. Бин, который успел устроиться за столом напротив, поднял бровь в ожидании. — Ребята, — начал Чан, и голос его приобрёл ту самую, спокойную, наставительную интонацию, которая делала его похожим на старшего брата, решившего, что младшие перешли все мыслимые границы и пора проводить воспитательную беседу. — Я, конечно, в вашу жизнь не лезу. Вы взрослые люди, сами разберётесь, что вам делать и как. Это вообще не моё дело. Он сделал паузу, обводя взглядом кухню — столешницу, стулья, угол у гарнитура, который сегодня, в свете верхней лампы, выглядел совершенно невинно.  — Но, — продолжил он, и это «но» повисло в воздухе, тяжёлое и неумолимое, — вы, блядь, медийные личности. — Он произнёс это так, будто напоминал прописную истину, которую они, очевидно, благополучно забыли. — Не просто медийные, а очень даже медийные. Люди с камерами, с микрофонами, с лупой, блядь, готовой рассмотреть каждую вашу чёртову родинку. Феликс, который успел поставить чайник на стол и теперь сидел на соседнем стуле, вжав голову в плечи и всё ещё не выпуская ворот из пальцев, выглядел так, будто хотел стать маленьким, незаметным и раствориться в воздухе. Бин, напротив, сидел с видом человека, который слушает лекцию, но про себя уже прикидывает, как быстро можно будет её свернуть и вернуться к прерванному вечеру. — Вы понимаете, — Чан перевёл взгляд с одного на другого, — что если бы на съёмке сегодня кто-нибудь из персонала заметил то, что я только что заметил, это был бы не просто разговор? Это был бы скандал. Обсуждения. Комментарии. Фото в интернете с кружочками и стрелочками, указывающими на то, что у Ликса на шее. — Но не заметили же, — подал голос Бин, и голос его звучал ровно, без тени раскаяния, что, видимо, было не совсем тем, на что рассчитывал Чан. — Не заметили, — согласился Чан, и в голосе его прорезалась та самая, учительская нотка, которая появлялась, когда он собирался добить аргументом. — Потому что Феликс, судя по всему, полдня просидел в гримёрке, замазывая это всё. И потому что ему хватило ума надеть водолазку. А что, если бы не хватило? Что, если бы вы оба просрались и забыли? Феликс дёрнулся, собираясь что-то сказать, но Чан поднял руку, останавливая его, и продолжил, не давая вставить ни слова: — Я не говорю, что вы не можете жить своей жизнью. Живите. Пожалуйста. Трахайтесь, целуйтесь, кусайте друг друга, делайте что хотите. Но, блядь, — он выделил это слово, постучав пальцем по столу для убедительности, — будьте осторожнее. Никто не должен знать. Не потому, что это стыдно, а потому, что это не их дело. А когда вы ходите с такими, — он кивнул на шею Феликса, которую тот наконец-то перестал прикрывать, поняв, что игра проиграна, — следами, вы делаете это их делом. Сами. Добровольно. Он откинулся на спинку стула, давая им время переварить услышанное. В кухне повисла тишина, нарушаемая только мягким гудением холодильника и далёкими звуками города за окном. Феликс сидел, уставившись в столешницу, и пальцы его наконец-то разжались, отпустив ворот, который сполз вниз, открывая шею полностью — со всеми её лиловыми, вишнёвыми, уже начинающими желтеть по краям следами. Бин смотрел на Чана, и выражение его лица постепенно менялось — от лёгкого раздражения к чему-то более спокойному, принимающему. — Я понимаю, что вы молодые, горячие, — голос Чана стал мягче, внезапная злость отступила, в нём проступила та самая, знакомая теплота, которая делала его лекции невыносимыми и одновременно необходимыми. — Я всё понимаю. Но вы, главное, не забывайте: мы на виду. И всё, что мы делаем, — он обвёл рукой пространство, имея в виду не только эту кухню, но и всю их жизнь, всю их работу, всё, что было за пределами этих стен, — всё это могут увидеть. Не вы, так кто-то другой. Не сегодня, так завтра. Он помолчал, давая своим словам осесть, а потом добавил, уже почти по-домашнему, с той улыбкой, которая появлялась, когда назидательная часть была закончена и можно было возвращаться к нормальному разговору: — И никаких «собак покусали». Это даже для меня звучало неубедительно, а я-то знаю, что у вас собак нет. Феликс, который до этого момента сидел тихо, как мышь, вдруг поднял голову, и в глазах его вспыхнуло что-то живое, почти озорное, пробивающееся сквозь смущение. — Может, завели, — сказал он, и голос его дрогнул, но это была не робость, а с трудом сдерживаемый смех. — Никто не знает. — Ага, — кивнул Чан, — завели. Чан посмотрел на них обоих — на Бина, который сидел с абсолютно серьёзным лицом, и на Феликса, который уже не скрывал, что давится смехом, — и покачал головой. — Ладно, — сказал он, раскрывая блокнот и проводя пальцем по строчкам, написанным его быстрым, нервным почерком. — Собаки, не собаки — это ваше дело. Но запомните, что я сказал. — Запомнили, — хором ответили они, и в этом «запомнили» было столько синхронности, что Чан только вздохнул, понимая, что его лекция, скорее всего, улетучится из их голов ровно в ту секунду, когда он выйдет за дверь. — И прошу, — добавил он, уже склоняясь над блокнотом, но бросив на них короткий, многозначительный взгляд, — никаких свидетелей. Никаких. Вы меня поняли. — Поняли, — снова ответил Феликс, и на этот раз в его голосе не было и тени насмешки — только тихое, спокойное согласие. Чан кивнул, удовлетворённый, и ткнул пальцем в строчку. — Тогда давайте про трек. У меня тут есть мысль про второй куплет, она мне всю ночь спать не давала, а теперь, после такого знакомства с вашими домашними питомцами, я вообще неуверен, что она правильная. Бин пододвинулся ближе, заглядывая в блокнот, и Феликс, наконец отпустивший ворот толстовки и позволивший ей упасть туда, куда ей и положено — на плечи, открывая шею, — пододвинул свою кружку и приготовился слушать. Разговор о треке занял их на ближайший час. И только когда Чан, свернув блокнот и застегнув рюкзак, уже стоял в прихожей, натягивая куртку, он бросил на них последний взгляд — Феликс в своей дурацкой толстовке, Бин с чашкой остывшего чая в руках, оба немного виноватые, немного смущённые, но абсолютно, непоправимо счастливые. — И всё-таки, — сказал Чан, уже открывая дверь, — будьте аккуратнее. Правда. Я серьёзно говорю. Не для того, чтобы вам настроение портить, а чтобы вы сами себе потом проблем не создавали. Ни к чему вам это. — Будем, — ответил Бин, и рука его, лежащая на плече Феликса, чуть сжалась — не сильно, а так, едва заметно, для себя, для ощущения того, что младший рядом, что всё хорошо, что этот странный, неловкий вечер, ворвавшийся в их уют посторонним присутствием, наконец-то заканчивается. Феликс, который всё это время стоял чуть позади, привалившись плечом к косяку, вдруг выпрямился, и на его лице появилось выражение смеси благодарности, облегчения и лёгкой, едва уловимой насмешки, которая позволяла ему переводить любую серьёзную ситуацию в разряд не слишком трагичной. — Да, спасибо, папа, за наставления, — произнёс он, и голос его звучал мягко, без капли яда, но с той интонацией, которая делала слово «папа» не оскорблением, а скорее домашним, почти ласковым прозвищем, которое врезалось в память после сегодняшней лекции. — Я тебя понял. Окей, окей. Всё услышал, всё принял, всё запомнил. Он даже поднял руки в шутливом жесте капитуляции, и от этого движения ворот его толстовки снова сполз вниз, открывая шею, и Чан, который уже одной ногой был в коридоре, снова увидел эти следы, но теперь уже не с ужасом, а с спокойным, принимающим пониманием, которое приходит, когда ты сделал всё, что мог, и остальное уже не твоя ответственность. — Ну-ну, — усмехнулся Чан, качая головой, и в этой усмешке не было ни капли обиды — только тепло, только то самое старшее, мудрое, которое знает, что слова его, возможно, и не будут соблюдены в полной мере, но хотя бы будут услышаны. — Смотри у меня. Чтоб в следующий раз никаких собак. — Никаких, — серьёзно кивнул Феликс, но глаза его смеялись. — Всё, я пошёл, — бросил Чан, перешагивая порог. — Трек доделаем завтра. Если, конечно, вас снова собаки не покусают. Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, уютным щелчком, оставляя в прихожей только запах его одеколона, едва уловимый, быстро выветривающийся, и тишину, которая после долгого разговора казалась особенно плотной, почти осязаемой. Феликс стоял, всё ещё прислонившись к косяку, и смотрел на закрытую дверь с выражением, в котором смешались облегчение, усталость и какая-то тихая, внутренняя улыбка. Бин подошёл сзади, обнял, уткнулся подбородком ему в плечо, и они так и замерли — два силуэта в приглушённом свете прихожей, два дыхания, сливающихся в одно. — Папа, значит, — пробормотал Со куда-то в ворот толстовки, и в голосе его слышалась усмешка. — А что? — Феликс чуть повернул голову, и вблизи было видно, как уголки его губ подрагивают. — Прочитал лекцию, как настоящий родитель. С чувством, с толком, с расстановкой. Ещё и про собак напомнил на прощание. — Он прав, — тихо сказал Бин, и в голосе его не было привычной лёгкости — только спокойная, ровная правда. — Надо быть аккуратнее. — Знаю, — Феликс накрыл его руки своими, лежащими у него на груди, и пальцы их переплелись. — Но сегодня, хён, честное слово, я думал, что всё замазал. Думал, никто не увидит, и не придет. А Чан… ну, Чан есть Чан. Он всегда всё замечает. Это же не мы виноваты, что он такой внимательный. — Виноваты мы, — поправил Бин, и в голосе его проступила та самая, знакомая интонация, которая означала, что спорить бесполезно. — Но ты прав. Чан есть Чан. Они постояли ещё немного, прижавшись друг к другу, слушая, как за стеной лифт увозит их нежданного гостя вниз, в осенний вечер, полный огней и мокрого асфальта. Потом Феликс вздохнул — глубоко, с каким-то финальным, отпускающим выдохом — и вывернулся из объятий, потянув Бина за собой на кухню. — Чай, — сказал он, — хочу. А то у меня после такого вечера в горле пересохло. — Сахар? — спросил Бин, уже открывая шкафчик. — Две ложки, — Феликс устроился за столом, натянул ворот толстовки обратно на шею, и в этом жесте было что-то автоматическое, как будто его пальцы уже запомнили новую привычку. — И, хён? — М? — Завтра никаких засосов. Я серьёзно. Бин, который в этот момент насыпал сахар в кружки, обернулся, и на его лице было написано такое искреннее, такое детское удивление, что Феликс не выдержал и рассмеялся, откидываясь на спинку стула. — Обещаю, — серьёзно сказал Бин, ставя кружку перед младшим, и в голосе его не было и тени насмешки. — До послезавтра. — Чанбин! — Шучу, шучу, — Со плюхнулся на стул напротив, пододвигая к себе свою кружку, и улыбка его была такой тёплой, такой домашней, что Феликс вдруг почувствовал, как всё, что случилось сегодня — и утренняя паника, и камеры, и неожиданный визит Чана, и его долгая, нудная, но такая правильная лекция, — всё это было просто одним днём из их жизни. Нелепым, смешным, немного стыдным, но их днем.