ZомбиАпоkалипсис

Сынмин открыл глаза и тут же зажмурился от ослепительного света. Яркий поток света проникал сквозь ресницы, вызывая резь в глазах, словно кто‑то направил прямо в лицо мощный прожектор. Он попытался поднять руку, чтобы прикрыть лицо, но не смог пошевелиться. Что‑то удерживало запястья невидимой силой. В ушах стоял непрерывный тонкий звон, будто кто‑то методично водил ногтем по стеклянной поверхности. Запах антисептиков заполнял ноздри, смешиваясь с металлическим привкусом, осевшим на языке. Он с трудом сфокусировал взгляд, пытаясь осмыслить окружающее пространство. Белые стены, ровный потолок, шкаф с аккуратно расставленными медикаментами. Над головой монотонно гудела аппаратура, сливаясь с ещё более размеренным звуком капельницы, методично отсчитывавшей секунды. По прозрачной трубке медленно струилась тёмная жидкость. Она стекала из флакона капля за каплей, плавно перетекая в вену. Каждое падение звучало едва слышно, но в тишине палаты эти звуки складывались в странный, почти гипнотический ритм. И именно в этом мерном ритме Сынмин вдруг заметил на своём запястье металлический браслет. Он сфокусировал взгляд, вглядываясь в холодную поверхность металла, и разглядел выгравированный номер – 5. Цифра выглядела чужеродно, резко контрастируя с белизной окружения, и от этого казалась ещё более зловещей. Воспоминания нахлынули внезапно, обрушившись подобно мощной волне. Сначала возник кадр из прошлой жизни, тёплый и почти нереальный. Феликс в своей комнате, за столом перед компьютером, под мягким светом настольной лампы. Жёлтый круг света падал на его лицо, подчёркивая улыбку, чуть кривую, но такую узнаваемую. — Но ты уж постарайся не лезть под пули, а? — произнёс он с лёгкой усмешкой, серьёзно глядя на Сынмина, прежде чем войти в игру. — Ну, что готов? — Феликс кивнул на монитор, где мерцала заставка игры. Внезапно экран покрылся паутиной трещин. С резким щелчком он раскололся. Осколки взметнулись в воздух, и в ту же секунду стали кровавыми пятнами на лобовом стекле автобуса, словно сама реальность дала трещину. Свет лампы в палате дрогнул, померк, а затем вспыхнул вновь, но уже иначе. Не тёплый жёлтый, а стерильный, режущий белый. Теперь это были фары, пробивающие туман на мосту. Сынмин зажмурился. В ушах стоял звон, не электронный писк монитора, а вой сирен, рвущий тишину. Мост. Снова мост. Пятый километр. Сирены. Туман пропитан криками. Люди, которые ещё вчера спешили на работу, покупали продукты, ждали автобуса, сегодня бросаются друг на друга, рвут плоть, хрипят и скалятся. Кровь на асфальте, на стенах автобуса, на его руках. Металлический скрежет. Рёв. Звук рвущейся плоти где‑то внизу, на первом этаже автобуса. Он бьёт жёстко, без раздумий. Нога врезается в череп заражённой, хруст, снова кровь. А потом тишина. Резкая как пощёчина. Он рухнул на колени, сжимая в объятиях окровавленного Феликса. Друг лежал неподвижно, голова безвольно склонилась. Холодный. Слишком холодный. Взрыв. Ослепляющая вспышка разорвала пространство. Море крови, пыли и боли. В хаосе постепенно растворяется силуэт Феликса. Темнота. Он приходит в себя спустя минуты или часы. Перевёрнутый автобус застыл в зловещей тишине. Пыль в салоне уже осела. Сквозь мутную пелену сознания он различает безжизненное тело Феликса рядом. Сердце пронзает острая боль, не только душевная, но и физическая, будто кто‑то всадил нож между рёбер. Он пытается подняться, упирается руками в мокрый пол, но мышцы не слушаются. Пальцы скользят по обломкам, натыкаются на что‑то твёрдое среди осколков стекла. Он сжимает находку, медленно подтягивает к себе. Золотая черепашка на цепочке лежит в луже крови, совсем рядом с его карманом. Дрожащие пальцы смыкаются вокруг металла. Он тёплый… Слишком тёплый для этого кошмара, для этой крови, для этого мёртвого холода, который уже заполнил всё вокруг, оставив лишь крошечный островок тепла в его ладони. И тогда он вспоминает: запах пыли на лестнице, свет из окна и руку Феликса, быстро скользнувшую в карман его толстовки. Мысль пронзает хуже любого ножа. Феликс перед поездкой спрятал для него свой талисман, тот самый, с которым никогда не расставался. Не для себя. Для него. Слёзы катятся по щекам, но он не издаёт ни звука. Только плечи содрогаются, а дыхание рвётся прерывистыми всхлипами. Он прижимает черепашку к груди, чувствуя, как тепло медленно уходит. Как и Феликс. Как и всё, что было живым, что дышало, что смеялось, что казалось незыблемым ещё несколько часов назад. — Феликс… — голос ломается, — Феликс, зачем… Это же твой талисман… Ты должен был спасти себя… Но вокруг лишь мёртвая тишина автобуса, пропитанная запахом крови и гари. И холодный металл в мокрых от слёз и крови пальцах. Превозмогая адскую боль, он подползает к Феликсу. Движения рваные, каждое даётся с нечеловеческим усилием. Нащупывает цепочку, пытается надеть талисман на друга. Хочется вернуть то, что по праву принадлежит ему. Кажется, если талисман снова окажется на Феликсе, всё как‑то исправится, вернётся на свои места. Пальцы скользят по металлу, не сразу получается зацепить крючок. Наконец слышен щелчок. Талисман на месте. На том, кому он всегда принадлежал. Он опускает руку. Взгляд затуманивается. Силы иссякают. Последнее, что чувствует – холод металла под пальцами. А потом наступает тьма. Сынмин застонал. Боль запульсировала в висках, отдаваясь в каждом нерве, пронизывая всё тело. Сознание плавало в вязком тумане, то погружаясь в небытие, то выныривая на поверхность. Где‑то на грани восприятия пробивался ровный, монотонный звук. Он напоминал далёкий пульс, задающий ритм его дыханию. Постепенно этот ритм стал чётче, обрёл форму. Он различал теперь не только звук, но и свет. Свет был мягкий, рассеянный, не похожий на кровавые блики разбитых стёкол. Воздух больше не пах гарью и железом. В нём чувствовалась стерильная чистота, едва уловимый запах антисептиков. И тогда сквозь пелену боли и забытья он услышал тихий, ровный, почти убаюкивающий голос: — Ты слышишь меня? Перед ним стояла женщина в белоснежном халате. На груди блестел бейдж с надписью «Доктор Ким Сунхи». Её лицо сохраняло спокойное, почти ласковое выражение. — Ты огромный молодец, — продолжила она, внимательно проверяя показания приборов. — Ты перенёс столько ужасного. Но теперь ты в безопасности. Доктор взяла шприц, набрала прозрачную жидкость и ввела её в капельницу. Сынмин сразу почувствовал, как сознание начинает расплываться, словно его погружали в густой, вязкий сироп. — Что… со мной? — едва слышно прошептал он. — Случилась трагедия на мосту Мапо, — доктор говорила размеренно, тщательно подбирая слова. — Северная Корея совершила акт агрессии. Ты был среди пострадавших. — Нет… — Сынмин попытался приподняться, но ремни намертво удерживали его на месте. Он рванулся сильнее. Дыхание участилось, а в висках нарастала пульсация. Парень изо всех сил напряг запястья, проверяя, выдержит ли металл. Застёжки скрипнули, но остались неподвижны. — Спокойно, Сынмин, — голос доктора остался мягким, но в нём прозвучала твёрдая нотка. Она шагнула ближе, положив ладонь на его плечо. — Тебе нельзя резко двигаться. Из‑за травмы головы и шока твоё состояние нестабильно. Ремни – это мера предосторожности, чтобы ты случайно не навредил себе во время приступов беспокойства. Женщина чуть сжала пальцы, давая ему ощутить поддержку, но не давление. — Мы ослабим их, как только ты будешь в состоянии контролировать движения. Но сейчас важно сохранять покой. Понял? Сынмин резко вдохнул. Виски пульсировали, но в голове прояснилось настолько, что стало невыносимо молчать. Слова рвались наружу, пока картины прошлого ещё держались в памяти. — Вы ошибаетесь, — голос зазвучал хрипло, но твёрдо. — Я не брежу. Я видел, как наши подорвали мост… Он поджал губы, сдерживая слёзы. — Оставили нас умирать посреди заражённых. Но там были мы – обычные люди... Взгляд Сынмина затуманился. — Феликс… Мой друг… Парень замолчал на секунду, а затем выдохнул почти шёпотом: — Он жив? У него на шее должна быть золотая черепашка… Доктор Ким тяжело вздохнула. Её обеспокоенный взгляд скользнул в сторону, и после короткой паузы она произнесла едва слышно: — Сынмин, послушай меня очень внимательно. Не было никаких заражённых. Ты попал в серьёзную аварию, получил тяжёлую травму головы. Всё, что ты помнишь, это образы, рождённые твоим сознанием в попытке справиться с пережитым шоком. — Но я же видел… — его пальцы сжались, комкая одеяло. — Я чувствовал кровь. Слышал крики. И Феликс… Он был рядом. Я держал его руки, а потом они стали холодными… — Тебя действительно нашли в автобусе, — кивнула доктор. — Но ты был там один. Никаких других пострадавших не обнаружили. Твой друг, вероятно, остался в другом месте, возможно, он даже не садился в тот автобус. Сынмин зажмурил глаза, пытаясь удержать в памяти яркие образы. Перед внутренним взором вновь вспыхнули кровавые пятна, искажённые лица, теплый металл черепашки. — Это не может быть воображением, — прошептал он, голос дрожал от напряжения. — Всё было слишком реальным. Я помню каждую деталь. — Именно так и работает травма, — мягко, без тени раздражения объяснила доктор. Она неторопливо обошла койку и присела на край стула. Поправив манжету халата, словно приводя в порядок не только одежду, но и ход мыслей, Ким Сунхи выдержала короткую паузу и только после этого заговорила: — Мозг создаёт правдоподобные картины, чтобы справиться с пережитым стрессом. Это защитный механизм. Её рука плавно потянулась к капельнице. Лёгким движением она повернула регулятор, контролируя поток жидкости. — Но поверь… — доктор чуть подалась вперёд, локти мягко опустились на колени. — Это всего лишь отражение твоей боли. Женщина заметила, как дрогнули его ресницы, и, уловив момент, когда слова уже не помогали, медленно коснулась его предплечья. — И страха, — добавила она тише, чуть сжимая пальцы в лёгком, ободряющем жесте. — Ты в больнице. Ты жив. Доктор Ким наклонилась чуть ближе, аккуратно поправила одеяло, укрывавшее его плечи. — Мы позаботимся о тебе, Сынмин. Но помни, что забота требует послушания. Он медленно перевёл взгляд на доктора. Его глаза скользнули по белому халату и замерли у плеча. Там темнела эмблема: перекрещённые линии складывались в чёткую букву Z. Под ней строгим шрифтом была вытиснена надпись: «Вектор». — Что это?.. — Сынмин попытался сфокусироваться, но буквы уже расплывались, сливаясь в странный узор, похожий на шрам. — Отдохни, — мягко произнесла женщина, на лице появилась успокаивающая улыбка. — Ты пока слишком слаб. Сынмин попытался схватить её за рукав, но пальцы не слушались, превратились в безжизненные куски плоти. Последнее, что он успел разглядеть, прежде чем веки опустились, белый силуэт, тающий в проёме двери. Люди смерти… Их знак – буква Z. Доктор Ким вышла из палаты, приложив чип к сканеру на двери. Коридор встретил её тишиной. Лишь вдалеке доносились приглушённые звуки работающей аппаратуры. Она направилась в соседнее помещение – шумоизолированную лабораторию. За толстым стеклом лежал объект № 6. Тело было надёжно зафиксировано ремнями, на голове и груди мерцали датчики. Существо извивалось, издавая жуткие нечеловеческие хрипы, от которых мурашки пробегали по спине. У стола стоял Ли Мёнсо – человек, чьё имя шептались в закрытых лабораториях от Сеула до Цюриха. Когда‑то он разработал метод ковалентной стабилизации трансгенов в соматических клетках, преодолев барьер мозаицизма. Теперь его руки, облачённые в защитный костюм, управляли процессами, которые другие считали невозможными. Он поднял очки, и мониторы отозвались на его взгляд, высвечивая спектры метилирования, те самые узоры, что скрывались от прочих исследователей за шумом данных. Доктор Сунхи, скрыв лёгкое раздражение за весёлой улыбкой, шагнула ближе. — Ну, как у вас обстоят дела? — её голос звучал непринуждённо, будто она спрашивала о погоде, а не о эксперименте, от которого зависели сотни жизней. Мёнсо не обернулся. Его пальцы продолжали порхать над консолью, синхронизируя потоки данных. — Стабильно, — коротко бросил он, не отрывая взгляда от экранов. — Объект демонстрирует ожидаемую реакцию на вектор. Никаких отклонений. Сунхи прищурилась, всматриваясь в пульсирующие линии на мониторе. Что‑то в этой «стабильности» настораживало. Слишком ровно, слишком идеально. — А показатели нейронной активности? — уточнила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал буднично. — Ты учёл последний скачок гамма‑излучения? На этот раз Мёнсо обернулся. Его глаза за стёклами очков казались бездонными. — Всё учтено, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Ты сомневаешься в моих расчётах, док? В воздухе повисло негласное противостояние. Её настороженность против его непоколебимой уверенности. Сунхи сжала губы, но тут же снова растянула их в улыбке. — Вовсе нет. Просто… хочу убедиться, что мы не упускаем ничего важного. — Не упускаем, — он вновь отвернулся к мониторам. — Мы на пороге прорыва. И ты это знаешь. Существо резко дёрнулось, выдавив из себя долгий, клокочущий хрип. В воздухе сгустился тяжёлый, сладковатый запах. Сунхи брезгливо поморщилась, но тут же вернула лицу бесстрастное выражение. — Но если говорить откровенно, — неожиданно начал Мёнсо. Его пальцы начали ритмично постукивать по металлической панели, явно раздражая существо, — текущий эксперимент несёт существенные риски. Объект № 6 представляет собой уникальную проблему. Его исходный статус – клиническая смерть с последующей ревитализацией. Мужчина сделал паузу, позволив данным на экранах смениться, а затем продолжил: — Анализ крови образца № 5 показал аномальную реакцию. Биохимические маркеры указывают на частичное восстановление клеточной активности, но без синхронизации систем. Мозговая деятельность регистрируется, однако соматические функции остаются подавленными. Создаётся парадоксальная ситуация. Мы наблюдаем не столько оживление, сколько сосуществование двух состояний. Мёнсо обернулся к Сунхи. На его лице проступила странная смесь азарта и холодного расчёта. — Это не просто тело, возвращающееся к жизни. Это поле битвы – между остаточными нейронными связями и… чем‑то ещё. Чем‑то, что мы пока не можем идентифицировать. И именно это делает эксперимент одновременно бесценным и непредсказуемым. Сунхи шагнула ближе, внимательно вглядываясь в существо. На его шее покачивалась позолоченная черепашка. Безвкусная, нелепая деталь на фоне стерильной лаборатории. Металл отражал свет ламп, бросал резкие блики. Внутри закипала ярость. Не первая. Уже третья вспышка за неделю. Каждый раз, как она видит этот символ забытого прошлого. Каждый раз, когда Сынмин цеплялся за обрывки, за тени, за то, что давно следовало стереть. А эта черепашка… Как она здесь оказалась? Случайность? Или чья‑то небрежность? Сунхи сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, возвращая к реальности. Никаких «возможностей», никаких «совпадений». Только факты. Только цель. Эта вещь – лишний элемент. Как и сам объект № 6. Как и воспоминания, что цеплялись за края сознания, не желая умирать. Она уверенно обхватила цепочку и резко потянула вниз. В тот же миг пальцы объекта, скованные фиксаторами, слегка изогнулись. Казалось, они пытались ухватить то место в воздухе, где только что висел талисман. Движение вышло едва заметным, почти призрачным. — Оставь его, — твёрдо произнесла Сунхи. — Есть более ценные образцы для исследования. Мёнсо глубоко вздохнул. Его плечи невольно опустились, а в позе появилась та беспомощная неуверенность, что бывает только у ребёнка. — Но, Сунхи… Это уникальный эксперимент. Как ты можешь… Не дослушав, Сунхи рывком расстегнула халат и извлекла пистолет из кобуры. Два глухих выстрела разорвали гнетущую тишину лаборатории. Пронзительный грохот ударил по барабанным перепонкам, отразился от стеклянных панелей и металлических поверхностей, на секунду заполнив всё пространство острой, режущей вибрацией. Тело объекта № 6 содрогнулось, обмякло в фиксаторах. Ремни, ещё недавно удерживавшие его, безжизненно повисли. Датчики гасли один за другим, обрывая последние признаки жизни. Движение прекратилось. Воздух наполнился запахом пороха и сладковатой горечью, от которой сжималось горло. Мёнсо вздрогнул. Лицо его мгновенно окаменело, но через секунду в глазах вспыхнула неистовая ярость. Он с силой бросил очки на стол, едва не расколов линзы, а затем шагнул ближе к Сунхи, сжимая кулаки. В его зрачках вспыхнул гнев, недоумение и глухая боль. — Что ты наделала?! — голос Мёнсо дрожал, срываясь на хрип. — Займитесь тем, что ещё поддаётся анализу, профессор Ли. — холодно ответила Сунхи, щёлкнув предохранителем и убрав пистолет в кобуру. — Этот объект был нестабилен. Вы сами это знали. У нас есть задачи, требующие большего внимания. Не дожидаясь ответа, Сунхи развернулась. Её шаги эхом отдавались в глухой тишине, пока дверь лаборатории не поглотила женскую фигуру. Мёнсо не сдвинулся с места. Он чувствовал, как от злости дрожат пальцы, как исчезает нечто большее – ответ, к которому «Вектор Z» стремился так долго, вкладывая месяцы труда и надежды. Взгляд задержался на погасших датчиках, на неподвижном теле, а затем снова обратился к двери. Всё было кончено.

***

Сынмин очнулся спустя двое суток. Сознание возвращалось урывками, с трудом пробиваясь сквозь вязкую пелену. Он пытался сфокусировать взгляд, но предметы расплывались перед глазами, их контуры дрожали и сливались в неясные очертания. Тело казалось непомерно тяжёлым, словно налитым свинцом. В голове стоял глухой монотонный гул, а каждая мышца отзывалась тупой, изматывающей болью. Сквозь хаос ощущений пробился мягкий, размеренный голос. Он доносился издалека, пробивался через пульсирующую боль в висках: — Просыпайся. Сынмин с усилием сконцентрировал взгляд и увидел перед собой женщину в белом халате. Её улыбка не принесла ему облегчения, а наоборот вызвала странное, гнетущее чувство. За вежливой маской скрывалось нечто невысказанное. Он сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшие губы, на которых ощущались трещины. — Где я?.. — прохрипел Сынмин, чувствуя, как каждый звук отдаётся болью в горле. — Твои показатели стабильны, — ответила она спокойно, почти убаюкивающе. — Сейчас важно не перенапрягаться. Ты находишься в больнице. Доктор бережно взяла его за руку и пристально посмотрела в глаза. Тёплые пальцы контрастировали с ледянящим ощущением внутри. Прикосновение, подобно улыбке, не принесло успокоения. Оно лишь усиливало внутреннее смятение, словно кто‑то осторожно раскачивал хрупкое равновесие его истерзанного сознания. — Я ничего… — он сглотнул, пытаясь ухватиться за хоть что‑то, — совсем ничего не помню, — с надрывом выдохнул он. Сунхи мягко отпустила его руку и неторопливо поправила сбившееся одеяло. Движения её были отточенными, почти механическими. Казалось, она повторяла эту процедуру десятки раз за день. На мгновение её взгляд задержался на его лице, пытаясь прочесть в нём что‑то важное, но уже в следующий миг выражение её лица вновь стало отстранённо‑деловым. Пальцы на краю одеяла сжались на долю секунды, прежде чем она заговорила: — Произошёл трагический инцидент на мосту Мапо. По данным разведки, это был преднамеренный акт агрессии со стороны КНДР. Ты оказался в числе пострадавших. — она сделала паузу, вздохнув. — Но сейчас всё позади. Ты в безопасности, в надёжном месте. Мы делаем всё возможное для твоего восстановления. Сынмин слабо кивнул. Пульс бешено стучал в ушах, сознание плавало на грани тьмы, едва цепляясь за реальность. Где‑то вдали пищал монитор, но звук растворялся, как и всё остальное. — Я хочу помочь тебе вспомнить, но только то, что необходимо. Остальное… — она помедлила, — лучше оставить во тьме. Попробуй назвать своё имя. Это важно для оценки состояния. — Сунхи слегка наклонила голову, внимательно отслеживая малейшие признаки дезориентации. Парень попытался ответить, но слова застряли в пересохшем горле. Вместо этого он лишь отрицательно качнул головой, чувствуя, как веки наливаются тяжестью, а окружающий мир начинает расплываться. Границы внешнего мира стирались, и в этой пустоте снова и снова возникали одни и те же вопросы, будто врезанные в череп: «Кто я? Почему боль – это первое, что я чувствую? Сунхи чуть шире растянула губы в улыбке, хотя её черты по‑прежнему тонули в туманной дымке его затуманенного взгляда. — Тебя зовут Ким Сынмин, — промолвила она ровным, контролируемым тоном. — Меня – Ким Сунхи, я твой лечащий врач. Рада видеть тебя в сознании. Он попытался ответить хоть мимикой, изобразить улыбку, но лицевые мышцы онемели. Попытка приподнять руку не удалась. Конечности казались непомерно тяжёлыми и чужими. В тишине отчётливо раздался писк медицинского аппарата. После короткой паузы Сунхи, приняв внутреннее решение, достала из кармана халата цепочку с позолоченной черепашкой. — Посмотри внимательно, — сказала она тише, но отчётливее. — Этот предмет может помочь пробудить воспоминания. Скажи, он кажется тебе знакомым? Его взгляд внезапно сфокусировался на фигурке. Черепашка медленно покачивалась в воздухе, отбрасывая дрожащие блики. Белый силуэт… Почему он так знаком? Всё вокруг утратило движение. В тот же миг по телу прокатилась острая, пронзительная волна боли. Ледяной шквал ворвался в сознание, окончательно разорвав хрупкую пелену ясности. Из груди вырвался бессильный крик, полный невысказанного ужаса. Эхо его крика ещё висело в воздухе, когда Сунхи медленно отпустила цепочку. Что‑то едва уловимо дрогнуло в груди, но она уже действовала по привычному алгоритму. Мониторинг не выявил отклонений. — Что ты увидел? Постарайся описать. — Ничего… Только боль, оглушающая боль и чей‑то крик, — прошептал Сынмин, с трудом выталкивая слова. Сунхи кивнула, сохраняя невозмутимое спокойствие. Её пальцы скользнули по цепочке, проверяя вес. — Отдохни. Этот амулет… Он связан с тем, что твоё тело отказывается отпустить. Даже когда разум пуст. Интересно, правда? Как будто какая‑то часть тебя настаивает на своём. — она аккуратно положила цепочку на тумбочку. — Оставляю его здесь. Возьмёшь, когда боль отступит. Её взгляд на мгновение смягчился, а голос зазвучал тише, но в нём появилась едва уловимая настойчивость: — Сейчас главное – восстановить силы. Не пытайся вспомнить всё сразу. Некоторые двери лучше не открывать – даже если за ними правда. Слова Сунхи таяли, как лёд на языке. Сынмин закрыл глаза, чувствуя, как последние отголоски реальности растворяются в нарастающей тишине. Мрак обволакивал, лишая ориентиров. Он парил в бездонной пучине, где время теряло смысл. И снова – тот самый белый силуэт, едва различимый в сумраке, удалялся всё дальше, растворяясь в непроглядной мгле. Сунхи вышла из палаты. Её шаги, чёткие и размеренные, отдавались лёгким стуком тонких шпилек по гладкому полимерному покрытию. Походка сохраняла уверенность, чуть раскачиваясь в ритме, будто она шла не по коридору исследовательского блока, а по подиуму под софитами. На лице играла лёгкая, почти безмятежная улыбка, резко контрастирующая с напряжённым, цепким взглядом. Она неспешно напевала себе под нос незатейливую мелодию, пока внезапный рывок за руку не прервал её движение. Резкий манёвр – и вот она уже в лаборатории тестирования, прижатая к стальной стене. Пространство было погружено в полумрак, и лишь тусклый отблеск индикаторов выхватывал из темноты края панелей. — Неужели за спасение ещё одного «мертвеца» я не заслуживаю утреннего поцелуя? — прозвучал знакомый голос с нарочитой игривостью. Сунхи нахмурилась. В её взгляде промелькнула холодная ирония, почти презрение, но в глубине глаз таилась опасная, двусмысленная игра. Она медленно подняла руку, коснулась его подбородка, а затем почти невесомо, но с ощутимой угрозой, провела острым красным ногтем по коже. — От тебя пахнет экспериментами, — тихо произнесла Сунхи. — Не хочу заразиться. Мужчина издал короткий смешок. В полумраке его кошачьи глаза блеснули, отражая тусклый свет мерцающих индикаторов на панели за спиной. — Не притворяйся. Ты просто ревнуешь меня к работе. Признай это. Сунхи не ответила сразу. Вместо этого резко схватила его за шею, приблизилась вплотную, так, что он почувствовал её дыхание на своих губах. — Самоуверенность тебе не идёт, Мёнсо, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Ты переоцениваешь свою значимость. Не дожидаясь ответа, Сунхи рванулась к нему резко, без тени сомнения. Ногти впились в крепкие плечи, губы обрушились на его уста с необузданной жаждой. Сначала поцелуй был жёстким, почти болезненным. Зубы слегка прихватили нижнюю губу, обозначая границу, но не переходя её. Мгновение застыло в тишине и тут же сменилось мягкостью. Тёплый язык скользнул по месту укуса будто извиняясь, однако в этом движении читался новый вызов, а не покорность. Мёнсо ответил мгновенно. Его губы раскрылись, впуская её дерзкий, нетерпеливый язык, который стремился исследовать каждый уголок его рта. Их языки сплелись в неистовом танце: то сталкивались в яростной схватке, то сливались в медленном, тягучем ритме. Сунхи уловила, как его дыхание стало прерывистым, а губы ответили с той же неистовой страстью. Каждый толчок языка был признанием, каждое касание – невысказанным обещанием, которое оба боялись озвучить. Руки Мёнсо ожили. Плавно, но настойчиво скользнули по её бокам. Пальцы цепко подхватили край халата, затем платья. Ткань зашуршала, поднимаясь вверх, обнажая кожу, по которой тут же пробежала волна мурашек. Он действовал решительно, с той же необузданной силой, что пылала в их поцелуе. Одна ладонь твёрдо легла на бедро, вторая рванула выше, сминая ткань, открывая путь к сокровенному. Резким движением он подхватил её ногу и приподнял, вынуждая обхватить свои бёдра. В тот же миг Сунхи ощутила твёрдое давление его возбуждения, прижатого к её разгорячённой коже. Она вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, прижалась ещё теснее, отвечая на негласный вызов. Ногти впились в его плечи сильнее, оставляя следы на коже под тканью рубашки. Поцелуй стал ещё яростнее. Губы сливались в неистовом ритме, дыхание смешивалось в едином порыве. Казалось, они стремились поглотить друг друга целиком, растворяясь в этом безудержном всплеске страсти. Мёнсо на мгновение оторвался от её искусанных губ. Нос скользнул по щеке, оставляя тёплый след, а затем опустился к шее. — Ты до сих пор не ответила за свою выходку с шестым номером, — прошептал он, проводя языком по чувствительной коже. — Думаешь, я забуду? Сунхи издала протяжный стон, прикрыв глаза и улыбнувшись с издевательской небрежностью. Её тело двинулось плавно и расчётливо, создавая настойчивое трение, от которого Мёнсо ощутил больше боли, чем удовольствия. — Я и не планировала расплачиваться, — произнесла она ровным, почти будничным тоном. — Считай это моим решением. Её слова пронзили сознание Мёнсо, как раскалённая игла. В его взгляде вспыхнула ярость. Пальцы, сжимавшие бёдра, непроизвольно впились в кожу. Ему до боли захотелось схватить её за горло, почувствовать, как под ладонями бьётся её пульс, как она начинает задыхаться. Но внезапно резкий, пронзительный сигнал рации разорвал напряжённую тишину. Звук ворвался, рассекая пространство, как острое лезвие. Оба замерли. Дыхание сбилось, а реальность обрушилась холодным, беспощадным потоком. — Мёнсо, это Чонин. Твоя жена уже ищет тебя по всему блоку С1. Будь осторожен до начала пленарного заседания. Она, если что, в ярости. Эти слова мгновенно разрушили близость между ними. Сунхи отпрянула. Страсть в её глазах погасла, сменившись холодной злостью. Черты лица утратили мягкость, обретая ту самую отстранённую собранность, с которой она общалась со всеми без исключения. Из динамика рации, чуть приглушённо, донеслось: — И передай Сунхи, что её тоже ждут. Не отрывая взгляда от Сунхи, Мёнсо на ощупь схватил рацию и сжал устройство в ладони. — Хорошо, Чонин. Спасибо, — бросил он коротко, без лишних интонаций. Мёнсо неспешно убрал руки, отпуская Сунхи. Незаметно ускользнуло то особое мгновение, когда мир вокруг переставал существовать. Он порывисто прикоснулся губами к её щеке, но в ответ уловил лишь сдержанный вздох и заметил резкий поворот головы. Тогда он бережно взял Сунхи за подбородок, заставив посмотреть на себя, и погрузился в глубину её тёмных глаз, в которых читалось неизмеримо больше, чем обычный вопрос. Их окутало молчание, где слова становились лишними – всё было понятно без них. Эта тишина звучала выразительнее любых речей, храня в себе недосказанность, раздражение и приглушённую обиду. Сунхи поправила халат, лёгким движением убрала с лица непокорный локон и направилась к выходу. Мёнсо молча следил, как её силуэт постепенно тает в полумраке коридора. Когда она исчезла из виду, на его губах мелькнула усмешка и он неспешно двинулся следом, сохраняя размеренный шаг. Вскоре Мёнсо достиг лифта как раз в тот момент, когда двери начали смыкаться. Внутри находились двое профессоров из отдела нейромодуляции; он коротко кивнул им в знак приветствия. Сунхи, не меняя бесстрастного выражения лица, резко нажала кнопку «Закрыть», едва заметив его в проёме. Однако Мёнсо успел проскользнуть внутрь. Он ответил сдержанным кивком. Ничто в его поведении не напоминало о том, что лишь несколько минут назад между ним и Сунхи всё было иначе. Приглушённый свет, обжигающие прикосновения, слова, звучавшие как вызов. Мёнсо встал рядом с Сунхи, выдерживая холодную дистанцию. В кругу коллег, во всём исследовательском центре прочно утвердилось представление о них как о непримиримых оппонентах. Каждый их диалог воспринимался как поединок. Сдержанные интонации, колючие фразы и открытая конкуренция в дискуссиях складывались в безупречный спектакль противостояния. Но за этим фасадом скрывалась иная реальность, доступная лишь немногим. Мёнсо повернул голову, глядя вперёд. Лицо его превратилось в маску холодной вежливости. — Позвольте поинтересоваться, доктор Ким… — он выдержал паузу, выбирая тон. — Как продвигается работа по пятому эксперименту «проекта‑Z»? Ваши промежуточные отчёты производят неоднозначное впечатление. — его взгляд впился в неё, выискивая слабину. — Без комплексной поддержки нашего отдела вы вряд ли смогли бы выйти на текущие показатели. Сунхи не ответила сразу. Пальцы сжались, разглаживая несуществующую складку на халате, но лицо оставалось бесстрастным. Она медленно сцепила руки перед собой и ровно, без тени волнения, произнесла: — Профессор Ли, ваша склонность переоценивать собственный вклад давно стала предметом профессиональных анекдотов. — лёгким движением Сунхи поправила рукав, не поднимая глаз. — Если бы вы уделяли столько же внимания методологии, сколько наблюдению за коллегами, возможно, ваши собственные проекты не требовали бы постоянных корректировок. Вокруг никто не вздрогнул. Коллеги давно свыклись с их словесными поединками, которые неизменно оставались в рамках приличий. Мёнсо едва приподнял бровь, а на его губах расцвела хищная усмешка. — Исследование нейронных связей живого мозга и работа с генетическими копиями – это две совершенно разные плоскости. — он помедлил, позволяя смыслу фразы полностью дойти до собеседницы. — Масштабы задач, глубина проработки, критерии успеха – всё принципиально отличается. Когда вы одновременно ведёте оба направления и при этом обращаетесь за содействием, невольно задумываешься, а достаточно ли вы погружены в суть своей основной работы? Сказанное ударило точно в цель. Сунхи на мгновение замерла, осознав всю колкость подтекста. Мёнсо неизменно придерживался этой тактики: прилюдно произносить то, что никогда не сорвалось бы с его губ наедине, там, где его прикосновения становились страстными, а голос – жарким. В этом они были похожи. Оба предпочитали острые слова и скрытые чувства, оба строили стены из колких фраз, чтобы не показать уязвимость. Собрав волю в кулак, Сунхи ответила с ледяной невозмутимостью: — Интересно, откуда такая тревога за мою работу? Возможно, вы проецируете собственные сомнения на других, чтобы не смотреть в зеркало. В этот момент лифт тихо звякнул, оповещая о прибытии. Профессора вышли, коротко взглянув друг на друга. Двери плавно сомкнулись, и тишина окутала их, приглушая гул механизмов. Только их дыхание, рваное и сдержанное, нарушало безмолвие. Мёнсо шагнул ближе, сокращая расстояние до опасной черты. Сунхи не обернулась, но спина напряглась, а пальцы, вцепившиеся в халат, побелели от напряжения. Неторопливым, почти неощутимым жестом он положил тёплую ладонь чуть ниже её лопаток и мягко притянул Сунхи к себе. Под рукой отдавался ритм его сердца – мерный, неотвратимый, напоминавший, что времени у них вечно мало. По телу пробежала дрожь. Не от страха, а от внезапного всплеска противоречивых чувств. Где‑то на грани сознания промелькнула мысль оттолкнуть Мёнсо, но тело будто отказалось подчиняться, застыв в странной покорности. Он наклонился к её уху, и горячее дыхание коснулось кожи, пробуждая мурашки. — Сегодня в девять. В моём кабинете. Прежде чем Сунхи успела осмыслить услышанное, резкая боль пронзила шею. Зубы Мёнсо впились в кожу, оставив после себя багровый полукруг, который тут же начал пульсировать теплом. Вздрогнув, она инстинктивно потянулась к его плечу, и в этом порывистом движении отразилась вся внутренняя борьба. С одной стороны, возникало отчаянное желание оттолкнуть Мёнсо, разорвать опасную связь, а с другой – необъяснимая потребность найти в нём опору, поддаться притяжению, затягивающему в водоворот невысказанных чувств. Когда напряжение достигло апогея, тишину разорвал чёткий сигнал открытия дверей. Сунхи стремительно рванулась вперёд, бросив на Мёнсо короткий взгляд. В нём пылала неприкрытая злость, но вместе с ней таилось нечто неуловимое – отблеск недосказанного, след прикосновения, которое уже не вернуть. Мёнсо не успел разгадать этот взгляд. В проходе лифта стояла его жена. Её холодные, пронзительные глаза медленно переместились с него на Сунхи. Ни слова, ни движения. Молчание казалось насыщенным невысказанной угрозой. Взгляд, цепкий и неторопливый, впитывал каждую деталь. Сунхи прошла мимо, слегка задев её плечом. Ни слова, ни взгляда. Только горделивая осанка выдавала внутреннее напряжение, спрятанное за маской невозмутимости. Воздух между ними сгустился, наполнился невидимыми иглами недоговорённостей. — Где ты был?! — голос Лиён вонзился в тишину, как остриё. Мёнсо не подал виду, что взволнован. Улыбка, появившаяся на его лице, разительно отличалась от той, которую он оставлял для Сунхи. Эта выглядела нарочито ласковой, почти детской. Он вышел из лифта, неспешно подошёл к жене и нежно поцеловал её в щёку. Простое движение, но в нём явственно чувствовалось намерение. Успокоить, снять напряжение, и показать, что повода для тревоги нет. — Лиён, дорогая, — Мёнсо говорил мягко, подбирая слова с привычной взвешенностью, — ты выглядела настолько поглощённой поисками, что я не решился тебя прерывать. Мы просто обсуждали рабочие моменты с коллегой. Ничего особенного, поверь. — Рабочие моменты, — прошептала она, едва шевеля губами. Голос звучал тихо, но в нём сквозила горечь. — Ты всерьёз думаешь, что я слепая? Лиён замолчала, сжимая кулаки. Тишина натянулась, как струна. Мёнсо не спешил с ответом. Вместо этого он неторопливо положил ладонь на её талию. Прикосновение не несло в себе ни ласки, ни стремления утешить. Оно служило иным целям – стать немым призывом прислушаться, уловить смысл того, что он собирался сказать. — Лиён, — произнёс он сдержанно, — ты знаешь мои принципы. Я не мальчишка, чтобы размениваться на мимолетные увлечения. Мой статус, моя репутация – это ответственность перед коллегами, перед центром, перед тобой. Я отвечаю за каждое действие, и ты это знаешь. Она закрыла глаза, медленно провела ладонью по лицу, стирая пелену усталости и страха. — Прости. Я… просто устала. И так напугана, — выдохнула Лиён уже без резкости. — Особенно сейчас, когда всё вокруг рушится. Мы двенадцать лет работали, с самого приезда в Корею. Всё, что мы создавали, кажется, идёт прахом. Мёнсо обнял её крепко, без тени притворства. Его ладони мягко легли на её спину, даря то редкое ощущение покоя, которого ей так не хватало. — Мы найдём выход, — прошептал он, прижимая Лиён ближе. — У нас уже есть первый успех, пятый испытуемый с необычной устойчивостью. Если мы поймём, как работает его защита, сможем создать что‑то большее. Не просто вакцину, а настоящий щит. Это наш шанс, который мы обязаны использовать. Лиён слегка отстранилась, но пальцы её по‑прежнему цеплялись за рукав его халата, словно искали опору в этой зыбкой реальности. Внутри нарастала глубокая усталость, въевшаяся в кости за годы бесконечной работы. Каждое утро начиналось с робкой надежды, каждый вечер приносил ещё один провал, ещё один тупик. А теперь беда вышла далеко за пределы их исследовательского центра. Угроза накрыла всё вокруг, превратив привычную жизнь в гонку на выживание. Она попыталась сделать глубокий вдох, но тревога мешала наполнить лёгкие воздухом. Ей отчаянно хотелось верить его словам, ухватиться за эту надежду, как за спасательный трос в бушующем море. Но в глубине души не утихал страх – что вирус настигнет и их, что все усилия окажутся напрасными, что завтра может не наступить. — Может, проведём вечер вместе? — спросила Лиён, и в её голосе прозвучала непривычная слабость. — Я только что завершила эксперименты с 13‑м и 7‑м испытуемыми. Они по‑прежнему не демонстрируют признаков восстановления, даже после введения модифицированной сыворотки на основе крови образца 5. Но… — она запнулась на полуслове, — мне нужно немного передохнуть. Просто побыть с тобой. Без лабораторий, без отчётов. Как раньше. Мёнсо сжал пальцы, маскируя ложь под профессиональную необходимость. — Прости, сегодня не выйдет, — ответил он, стараясь смягчить отказ. — Хоть мы изучили промежуточные данные всех по «проекту Z», но мне нужно ещё тщательно проработать с 4‑м. Мне он кажется куда более перспективным, чем мы предполагали изначально. Если не закончу анализ сегодня, мы потеряем время. Лиён кивнула. Губы невольно сжались, выдавая разочарование, но она тут же заставила себя улыбнуться. За улыбкой пряталась боль. — Ну что ж, мой юный гений, — сказала она с напускной бодростью, — давай посмотрим, как ты будешь блистать. — «Юный»? — с лёгкой иронией переспросил Мёнсо. — Мне уже 37. — Возраст лишь цифра, — парировала Лиён, стараясь сохранить игривый тон. — А вот огонь в тебе всё тот же. Они обменялись улыбками и неторопливо направились к двери общего зала. В отдалении, у проёма, застыла Сунхи. Её холодный, пронизывающий взгляд следил за парой; тело оставалось неподвижным, но сжатые кулаки и играющие желваки выдавали сдерживаемое раздражение. — Какое жалкое зрелище, — процедила Сунхи сквозь зубы, едва поджав губы. В этот момент рядом появилась Чон Ари – её подруга и коллега по «проекту Z», тоже направлявшаяся на пленарное заседание. Лёгкая походка, непринуждённая осанка и едва заметная улыбка Ари резко контрастировали с окаменевшей фигурой Сунхи. — Да ладно тебе, — мягко, но уверенно произнесла она, отвлекая подругу от неприятной сцены. — Может, это и есть настоящая любовь? С едва уловимой усмешкой Ари толкнула тяжёлую дверь общего зала. Дверь распахнулась с тихим скрипом, открыв просторное помещение, залитое холодным искусственным светом. В зале уже собирались участники заседания. — Пойдём, госпожа Ким, — сказала Ари, оборачиваясь к Сунхи с тёплой, ободряющей улыбкой. — Будет интересно, уверяю. В глазах Сунхи вспыхнул острый, враждебный блеск. Ари, давно привыкшая к подобным проявлениям эмоций подруги, сохранила спокойную улыбку. Тишину нарушал лишь отдалённый гул из зала. Сунхи чуть приподняла подбородок, восстанавливая привычную холодную осанку. Не произнеся ни слова, она сделала несколько шагов вперёд и переступила порог. Теперь ей предстояло сыграть новую роль. Вскоре в зале собрались все сотрудники, работающие по «проекту Z». Последним вошёл директор исследовательского центра профессор Хван Тхэ‑су. Высокий, с пронзительным взглядом и сдержанной манерой поведения, он сразу привлёк внимание. Его появление неизменно сопровождалось тишиной. Люди молчали не из страха, а из уважения к его интеллекту и железной воле. Профессор поклонился. Все ответили тем же жестом. — Новости неутешительные, — начал он без предисловий. — За последние две недели вирус распространился по территории Европы. Поражены ключевые регионы. Даже военные меры не дают ожидаемого эффекта. Я надеюсь, сегодня вы сможете меня удивить. Хван Тхэ‑су перечислил фамилии ответственных за «проект Z», намеренно замедляя речь перед последней: — …И, конечно, Ли Мёнсо. Ты – главный в этой команде. От тебя жду особо весомых результатов. Мёнсо кивнул. Поднявшись со своего места, он достал из кармана флешку и направился к интерактивной панели. Лёгким движением руки он активировал систему. Перед собравшимися развернулась трёхмерная модель данных, пульсирующая оттенками красного и синего. На экране последовательно появлялись графики, диаграммы и молекулярные структуры. — Вот наши последние итоги, — заговорил Мёнсо, не отрывая взгляда от экрана. Краем глаза он заметил, как на него смотрит Сунхи, но намеренно игнорировал ее взгляд. — Мы выявили новый штамм у восьмого испытуемого. Он демонстрирует устойчивость к стандартным методам подавления. В то же время у четвёртого и пятого испытуемых наблюдается частичная резистентность. Если нам удастся изолировать и усилить этот механизм, появится реальный шанс создать универсальную вакцину. Зал замер. Все присутствующие словно застыли в едином порыве сосредоточенности. Даже Сунхи, обычно не скрывавшая настороженности по отношению к Мёнсо, на этот раз полностью погрузилась в созерцание графиков. — Это лишь первые шаги, — продолжил Мёнсо, сцепив пальцы в замок. — Но они открывают новые перспективы. Мы сосредоточимся на анализе генетических маркеров пятого испытуемого и попытаемся реплицировать их в лабораторных условиях. Если процесс удастся стабилизировать, клинические испытания начнём уже через месяц. Профессор Хван Тхэ‑су кивнул, но его лицо оставалось непроницаемым. — Хорошо. Но времени у нас всё меньше. Каждый день — это сотни новых заражённых. — Понимаю, — твёрдо ответил Мёнсо. — Мы ускорим работу. Я лично проконтролирую каждый этап. Теперь перейдём к детальному анализу испытуемых. Он неторопливо взял пульт и плавным движением перелистнул слайд. На экране возникла детализированная схема. Чёткие контуры тела были дополнены подсвеченными зонами активности, пульсируя мягким голубым светом и обозначая ключевые участки исследования. — Начнём с пятого, — произнёс Мёнсо, внимательно вглядываясь в изображение. — Это единственный испытуемый без эпизодов клинической смерти до начала наблюдения. Мёнсо слегка коснулся пульта, и экран плавно сменился. Перед собравшимися развернулась хронологическая лента: аккуратные столбцы дат, цифровые показатели в чётко очерченных ячейках, а рядом – тревожные красные метки с подписью «введение заражённой крови». — После инцидента испытуемый пришёл в себя раньше остальных. Обследование показало: когнитивные функции в норме, память полностью сохранена, но её активность несколько снижена. В рамках текущего эксперимента мы вводим ему кровь заражённого пациента. Это позволит проследить, как иммунная система справляется с патогеном и какие защитные механизмы включает. Директор скрестил руки на груди. Вопрос вырвался резко: — Вы осознаёте риск? Если он обратится, вся его уникальность исчезнет в один момент. Или вы всерьёз полагаете, что наша вакцина гарантирует стопроцентную защиту от любого вируса? — в его интонации звучала горькая ирония, но за ней явно скрывалась тревога. Мёнсо слегка наклонил голову, обдумывая ответ. — Проблема в том, что мы смотрим на пятого изолированно, — произнёс он ровно. — Чтобы понять его уникальность, нужно проанализировать всю группу. Один случай – это лишь фрагмент картины. Мёнсо подошёл к проектору и коснулся панели управления. На экране постепенно появились сравнительные графики. Ряды данных последовательно выстраивались в чёткую систему, превращая разрозненные факты в связную аналитическую картину. — Вакцина, введённая студентам за три дня до инцидента на мосту Мапо, не является определяющим фактором. Всё решает реакция вируса на неё в человеческом организме, — мужчина шагнул ближе к экрану, проводя рукой вдоль ряда изображений. — Результаты «проекта Z» демонстрируют парадоксальную картину. В большинстве случаев вирус ведёт себя не как типичный патоген. Он поддерживает минимальный гомеостаз, что может указывать на целенаправленное сохранение жизнеспособности хозяина даже при критических травмах и массивной кровопотере. Мёнсо остановился у двух снимков в конце ряда и выделил их красным. — Четвёртый и пятый испытуемые выбиваются из общей картины. Их иммунная система не сдерживает вирус – она его ликвидирует, — сказал он, тщательно подбирая слова, и приблизил экран к одному из объектов. — История четвёртого особенно показательна. Заражение произошло до клинической смерти. После неё вирус не привёл к гибели, а перешёл в фазу автономного функционирования. Механизм процессов нам до сих пор неясен. Алгоритм работы вируса не поддаётся расшифровке, — продолжил Мёнсо, слегка нахмурившись. — Мы выдвигаем гипотезу, что патоген пытался установить контроль над организмом. Но иммунная система, усиленная вакциной, дала мощный отпор. Вирус был полностью нейтрализован. Без шансов на восстановление. Он медленно обвёл взглядом оставшиеся изображения, задерживаясь на каждом. — Восьмой испытуемый демонстрирует второй тип реакции, — произнёс он, не отрывая глаз от экрана. — Несмотря на возвращение сознания, он остаётся заражённым, но не проявляет агрессии. Это принципиально новое состояние: инфицированный субъект, который не становится враждебным. Мёнсо сделал паузу, позволяя слушателям осмыслить сказанное. На экране постепенно проявлялась детализированная схема распределения вирусных частиц в тканях восьмого испытуемого. В отличие от типичных паттернов заражения здесь отсутствовало хаотичное распространение. Патоген занял чётко очерченные ниши, не стремясь захватить весь организм. — Обратите внимание на эту зону, — Мёнсо выделил пульсирующий участок в височной доле. Лазерная подсветка чётко обозначила область, где активность вируса оставалась стабильно низкой. — Вирус локализован, его репликация жёстко ограничена. Мы фиксируем постоянный обмен сигнальными молекулами между патогеном и клетками хозяина. Это не война — это диалог. Лиён наклонилась вперёд, внимательно изучая детали. — Вы с профессором Яном полагаете, что вирус и организм достигли равновесия? — Именно так, — подтвердил Мёнсо. — Но равновесие крайне неустойчиво. Любое нарушение баланса может спровоцировать резкую дестабилизацию. — Это лишь подтверждает мою позицию, — резко произнесла Сунхи, едва сдерживая раздражение. Мысль о том, что Лиён допустили к участию в «проекте Z» на равных с остальными исследователями, по‑прежнему не давала ей покоя. — Подобные «равновесные» состояния крайне рискованны. Мы не можем предугадать, в какой момент система потеряет устойчивость и выйдет из‑под контроля. Мёнсо проигнорировал её реплику. Сохраняя хладнокровие, он шагнул влево и провёл ладонью над серией снимков на интерактивном экране. Изображения сменились, выстроившись в хронологическую последовательность. — Испытуемые с первого по третьего восстановили сознание после серии трансфузий биоматериала пятого, — чётко изложил Мёнсо. — Однако мы не можем гарантировать, что первый, второй и третий сохранят когнитивную стабильность без регулярных вливаний биоматериала пятого, даже после полного восстановления четвёртого. Это указывает на временный характер эффекта. Биоматериал не устраняет первопричину, а лишь компенсирует её последствия. Профессор Хван нахмурился. — То есть вы считаете, что мы имеем дело не с излечением, а с поддерживающей терапией? — В текущих условиях – да, — признал Мёнсо. — Пока мы не расшифруем точный механизм действия биоматериала, любые выводы о полной стабилизации преждевременны. — А что с остальными испытуемыми? — спросил директор. — Шестой, седьмой и далее? Мёнсо переключил слайд. На экране появились монохромные снимки – застывшие лица испытуемых, обрамлённые графиками витальных показателей. — Шестой, седьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый, к сожалению, так и не пришли в сознание, — произнёс Мёнсо сдержанно. — Даже после вливания биоматериалов четвёртого и пятого их организмы остаются в пограничном состоянии. Они не погибают, но и не восстанавливаются. Это стазис – ни жизнь, ни смерть. — Есть ли признаки того, что их состояние может измениться? — спросил один из профессоров, сидящих в ряду. — Пока нет, — честно ответил Мёнсо. — Показатели стабильны в рамках этого пограничного состояния. Мы фиксируем минимальные колебания, но ни прогресса, ни регресса не наблюдается. Вирус словно консервирует их организмы, удерживая на грани. Мёнсо замолчал. В помещении повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь монотонным тиканьем настенных часов. Размеренный, почти безжалостный ритм отсчитывал упущенные возможности, напоминая о времени, которое неумолимо ускользает. Присутствующие по‑прежнему не отрывали взглядов от бумажного отчёта по «проекту Z», словно в строчках текста таился ответ, которого они никак не могли разглядеть. Мысли Мёнсо невольно перенеслись в полутёмную лабораторию. Перед внутренним взором ожила привычная картина: коллеги погружены в работу, каждый сосредоточен на своём деле. Чонин склонился над аппаратом и внимательно изучал спектрограммы, выискивая малейшие аномалии у своих испытуемых – 1-го, 8-го и 11-го. Его пальцы ловко перемещались по панели управления, а сам он не упускал ни одной детали. Ари торопливо, но аккуратно заносила данные в блокнот, фиксируя каждое наблюдение на камере из палат 3-го, 9-го и 11-го. Время от времени она поднимала глаза, сверяла записи с экраном и тут же продолжала писать, боясь упустить хоть одно значимое число. Сунхи, нахмурившись, анализировала термограммы 5-го, 6-го и 12-го. Её взгляд скользил по графикам с присущей ей скрупулёзностью. Она периодически делала пометки на полях, подчёркивала отдельные участки и время от времени возвращалась к уже изученным данным, проверяя их на соответствие общей картине. А Лиён, сидела у монитора и тщательно сверяла результаты с компьютерными моделями 13-го и 7-го, стремясь найти закономерность там, где другие видели лишь хаос. Эта всплывшая в сознании сцена, такая обыденная и в то же время наполненная напряжением, вновь напомнила ему, сколько сил и времени они вложили в исследование. Каждый день превращался в марафон. Часы сливались в дни, дни – в бессонные ночи. Они проверяли и перепроверяли данные, сопоставляли показатели, искали закономерности, цеплялись за малейшие намёки на прорыв. И каждый раз, когда казалось, что истина уже близка, очередная теория рассыпалась, оставляя после себя лишь разочарование и новые вопросы. Мёнсо ощущал себя центром всего напряжённого поиска. Ему казалось, что он держит в руках хрупкий кристалл истины. Но стоило совершить хоть одно неосторожное движение, и кристалл распадался на тысячи неуловимых осколков. Они раз за разом подбирались вплотную к ответу, почти осязали его, однако неизменно оставались в шаге от прозрения. Он отчётливо осознавал, что вся суть исследования сосредоточена на шестом испытуемом. Именно в нём скрывался ключ к разгадке, та самая ниточка, потянув за которую можно было распутать весь узел. Однако теперь все надежды рухнули. Сунхи по неизвестной ему причине ликвидировала шестого. Её решение перечеркнуло неделю напряжённой совместной работы и лишило их шанса на прорыв, к которому они уже вплотную подобрались. Мёнсо никак не мог постичь мотивов её поступка. Несмотря на вечное соперничество между ними всегда существовала особая связь. Она была настолько тонкой, что порой ему чудилось, будто они способны улавливать мысли друг друга. Именно поэтому её решение выглядело совершенно необъяснимым. Он перебирал в уме всевозможные причины, искал хоть какое‑то логическое обоснование, но всё было тщетно. Ни одна версия не казалась ему убедительной. В отчёте для директора картина представала совершенно иной. Документ строился на безупречно выверенных формулировках, благодаря которым все острые моменты оказывались тщательно сглажены, а выводы поданы в максимально нейтральных терминах. Такая подача не была случайной, она представляла собой вынужденную меру предосторожности, продиктованную необходимостью избегать любых рисков. Даже незначительные резкие выражения могли спровоцировать волну нежелательных вопросов, а малейший намёк на нештатную ситуацию способен был пробудить подозрения, которых следовало избегать любой ценой. Профессор Хван слегка наклонился вперёд, не отрывая взгляда от разложенных перед ним бумаг. Его пальцы размеренно постукивали по столешнице, отсчитывая мгновения напряжённой тишины. — Объясните подробнее про шестого, — произнёс Тхэ‑Су, словно уловив ход мыслей профессора. — В отчёте указано, что его исключили из проекта наравне с девятым и десятым. Однако я отчётливо помню его показатели. По значимости он был сопоставим с четвёртым и пятым испытуемыми. Мёнсо глубоко вздохнул, прежде чем ответить. — Шестой стал единственным участником «проекта Z», у которого зафиксировали биологическую смерть. Но вопреки всем известным законам биологии вирус вернул его к жизни. Через семнадцать минут после остановки сердца мы зарегистрировали резкий всплеск активности в коре головного мозга. Показатели превышали все ожидаемые значения. На протяжении последующих дней организм не просто восстанавливался – он претерпевал фундаментальные изменения, перестраиваясь на глубинном уровне. Сунхи резко втянула воздух, но тут же взяла себя в руки, сохранив внешнее спокойствие. — И что произошло дальше? — голос профессора звучал ровно, но взгляд, прикованный к Мёнсо, выдавал пристальное внимание. — На седьмой день пребывания в лаборатории шестого исключили из эксперимента, — ответил Мёнсо, старательно избегая смотреть в сторону Сунхи. — Его показатели демонстрировали нестабильность, а состояние создавало потенциальный риск для персонала. Но… — он ненадолго замолчал, подбирая слова, — у меня есть серьёзные основания считать, что решение было принято поспешно. В помещении повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь едва уловимым шуршанием. Лиён незаметно сжала кулаки под столом, а Ари обменялась быстрым, многозначительным взглядом с Чонином, который сидел напротив. — Продолжайте, — коротко, но твёрдо произнёс профессор, нарушая затянувшееся молчание. — Шестой показал нам нечто принципиально новое, — Мёнсо снова коснулся пульта, и на экране появилось увеличенное изображение мозговой активности. — Смотрите, здесь, в момент «воскрешения», мы видим не хаотичные импульсы, а чёткую последовательность сигналов. Как будто вирус не разрушал, а переписывал код. — Переписывал код? — переспросил профессор, приподняв бровь. — Да. Как если бы он не был врагом, а инструментом, — Мёнсо помедлил, пытаясь донести до остальных, насколько уникален был этот испытуемый. — Возможно, вирус не убивает – он трансформирует. И шестой был первым, кто прошёл эту трансформацию до конца. Терпение Сунхи окончательно иссякло. Несмотря на статус Мёнсо как руководителя проекта и его репутацию блестящего учёного, его гипотеза казалась ей чистой фантазией. — Это нелепо, — она резко поднялась. — Вирус убивает. Мы видели это сотни раз. Шестой умер, это неоспоримый факт. Его показатели были непредсказуемы, он представлял реальную угрозу. — Угрозу чему? — тихо, но твёрдо спросила Лиён, не отводя взгляда от Сунхи. — Нашим устоявшимся представлениям? Удобным объяснениям? Или чему‑то, что мы пока не в силах осознать? Взгляд Сунхи стал ледяным, но она промолчала. Пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки. Профессор Хван поднял руку, останавливая нарастающее напряжение. — Хватит, — его голос прозвучал чётко и властно. — Вернёмся к фактам. Мёнсо, вы настаиваете, что шестой открыл нам нечто принципиально новое. Но в официальном отчёте указано, что его исключили из‑за нестабильности показателей. Кто конкретно принял это решение? Повисла тяжёлая пауза. Сунхи открыла рот, чтобы что‑то сказать, но Мёнсо опередил её. — Решение принял я, — произнёс он чётко, глядя прямо в глаза профессору. — Я устранил шестого. Лиён резко повернулась к нему. В её глазах читалось неподдельное изумление. — Ты? Но почему? — её голос дрогнул. Мёнсо выдержал её взгляд. В зале повисло напряжение. Все ждали объяснения. Он помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями, и заговорил: — Потому что я оценил риски, — произнёс он ровно, профессионально. — Показатели шестого выходили за рамки любых известных нам процессов. Он не просто вернулся к жизни, его организм начал меняться по неизвестному алгоритму. Мы не могли предсказать, к чему приведёт эта трансформация. Она могла стать неконтролируемой – не только для него, но и для окружающих. Он ненадолго замолчал, давая словам осесть в сознании присутствующих. — Представьте, что если бы процесс вышел из‑под контроля, мы могли потерять не одного испытуемого, а весь блок. Вирус мог мутировать прямо в лаборатории. Я действовал на основе данных, которые были у меня на тот момент, и принял решение, которое, как мне казалось, минимизировало риски для проекта в целом. Лиён нахмурилась, обдумывая его слова. — Но ты даже не обсудил это с командой, — сказала она так же тихо. — Мы же всегда работали сообща… — В тот момент не было времени на обсуждения, — твёрдо ответил Мёнсо. — Ситуация требовала немедленного решения. Я взял на себя эту ответственность, потому что как руководитель проекта несу ответственность за безопасность всех участников. Сунхи стояла неподвижно, лицо её побледнело. Она открыла рот, готовая обрушить на Мёнсо поток возражений, но встретилась с его взглядом и осеклась. Хван внимательно наблюдал за ними, словно пытаясь разгадать несказанное. — Вы действовали единолично? — уточнил он. — Да, — твёрдо ответил Мёнсо. — Я принял решение самостоятельно и приказал уничтожить биоматериалы. Все записи по шестому были удалены по моему приказу. Хван вновь задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. — Что ж, — произнёс он наконец, — если вы действительно действовали в интересах проекта, то это заслуживает уважения. Но впредь подобные решения должны приниматься коллегиально. Тхэ‑Су поднялся из‑за стола, и по этому движению все присутствующие поняли, что совещание подходит к концу. Коллеги начали неспешно собираться: кто‑то складывал бумаги, кто‑то поднимался со стула, потягиваясь после долгого сидения. В зале зазвучали приглушённые голоса, скрип отодвигаемых стульев и шорох перелистываемых страниц. Несколько человек уже направились к выходу, переговариваясь вполголоса. Профессор сделал несколько шагов к выходу, почти достигнув дверей, но вдруг остановился. Он обернулся, окинул взглядом расходящихся сотрудников, и его глаза остановились на Мёнсо. Затем, словно приняв решение, он жестом показал Сунхи и Мёнсо задержаться. — Останьтесь на пару минут, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом тоне звучала такая властность, что оба невольно выпрямились. Остальные коллеги, уловив команду, продолжили движение к выходу. Лиён как раз переступала порог, но замедлила шаг и обернулась. Её рука задержалась на дверной ручке, а сама она повернулась к Мёнсо полностью. — Всё в порядке? — спросила она, и голос чуть дрогнул на последнем слоге. — Да, всё нормально, — ответил Мёнсо с нарочитой лёгкостью. Он чуть улыбнулся и кивнул, пытаясь передать без слов: «Доверься мне». — Иди. Мы скоро подойдём. Лиён помедлила, взвешивая его слова, но затем кивнула и вышла, осторожно притворив за собой дверь. Щёлчок замка эхом отозвался в опустевшем зале. В помещении повисла гнетущая тишина. Воздух стал плотным, почти вязким, пропитанным напряжением. Холодный свет люминесцентных ламп мерцал с едва заметной дрожью, отбрасывая резкие тени на стены и лица оставшихся. Профессор неторопливо обернулся к Сунхи и Мёнсо. Его высокая фигура в полумраке выглядела особенно внушительно, а тёмный силуэт, протянувшийся через весь стол, обозначил границу между прошлым разговором и тем, что предстояло услышать. Он подошёл ближе, провёл ладонью по разложенным бумагам, и, выдержав короткую паузу, произнёс: — Садитесь, — голос прозвучал глухо, но властно. Мёнсо и Сунхи молча опустились на стулья. Профессор остался стоять. Резким, почти раздражённым движением он собрал все листы в одну стопку, захлопнул папку и с глухим стуком швырнул её перед ними. Несколько страниц выскользнули из‑под обложки и разлетелись по полированной поверхности стола, а один лист прилип к рукаву Сунхи, обнажая фрагмент записи с жирной красной пометкой «ОПАСНОСТЬ». — Вы что, считаете меня дураком? — Хван наклонился вперёд, упираясь ладонями в столешницу. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась холодная ярость.        Мёнсо опустил взгляд на разбросанные листы. Среди них он узнал страницы своего отчёта, те самые, что он тщательно редактировал прошлой ночью. Буквы расплывались перед глазами. Он машинально провёл пальцем по краю стола, ощущая шероховатость дерева, и глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями. — Я жду ответа, Мёнсо, — повторил профессор жёстче. Сунхи судорожно сглотнула. Она открыла рот, готовая вступиться за Мёнсо, но профессор оборвал её одним властным движением руки. — Я спрашивал не вас, госпожа Ким. Похоже, вы забыли, что больше не работаете в одной команде с господином Ли. Ваш «проект клонирования», увенчавшийся успехом пять лет назад, не даёт вам права закрывать глаза на нарушения протокола. Он наклонился, поднял с пола один из разлетевшихся листов и пробежал глазами по строкам отчёта. Губы его искривились в холодной усмешке. — В голове шестого были ваши пули, госпожа Ким, — произнёс он отчётливо. — И не стоит мне лгать. У меня достаточно власти и источников информации, чтобы знать правду. Профессор резко повернулся к Мёнсо и швырнул лист прямо перед ним, так, что бумага скользнула по столешнице и остановилась у самых пальцев. На листе отчётливо выделялись графики с аномальными пиками и строка: «Нестабильные показатели шестого – критический уровень». — Вы явно не разделяете личное и рабочее, господин Ли, — продолжил директор, понизив голос, но не утратив жёсткости. — Каждую минуту гибнут сотни людей, а вы прикрываете того, кто, возможно, не достоин участвовать в «проекте Z» и контролировать таких уникальных пациентов, как пятый. Где гарантия, что она не поступит с пятым так же, как с шестым? Сунхи побледнела, на виске заметнее проступила тонкая синяя вена. Она почувствовала, как холод поднимается от кончиков пальцев вверх по рукам, добираясь до груди. В горле пересохло, а язык прилип к нёбу. Попытка заговорить обернулась лишь беззвучным движением губ. Её пальцы вцепились в край стола так сильно, что дерево чуть скрипнуло под ногтями. — Гарантия — это я, — твёрдо произнёс Мёнсо, и его рука незаметно легла на чужое запястья под столом. — Я несу полную и безусловную ответственность за каждое решение. Госпожа Ким действовала по моему приказу. И если кто‑то должен отвечать, то это я. Профессор коротко усмехнулся. Он медленно скрестил руки на груди, чуть склонил голову, разглядывая их с видом человека, который уже знает ответ. В глазах мелькнула холодная искра удовлетворения. — А ваша жена в курсе ваших особых отношений с госпожой Ким? — проговорил Хван с ядовитой насмешкой, растягивая слова. — Или вы предпочитаете держать личную жизнь подальше от «посторонних глаз»? — Это не имеет отношения к делу, — отрезал Мёнсо без малейшей заминки. — Мы говорим о безопасности проекта и жизни людей. Личные обстоятельства здесь ни при чём. — О, я бы так не сказал, — Тхэ‑Су сделал шаг вперёд, нависая над столом. Его тень упала на бумаги, частично закрыв записи Мёнсо. — Когда личные обстоятельства влияют на принятие решений, они становятся частью проблемы. Поэтому с этого дня… — он помедлил, поправляя ремешок на наручных часах, заставляя нервничать сильнее. — Пятый испытуемый переходит под наблюдение доктора Ли Лиён. Эти слова ударили, как пощёчина. В груди что‑то оборвалось. Руки Сунхи безвольно опустились со стола, а пальцы разжались, выпуская край столешницы, за который она цеплялась всё это время. Нет. Только не Лиён. Не после всего, что я сделала для пятого… Годы исследований, бессонные ночи у мониторов, анализ тысяч засекреченных данных — всё это теперь перечеркнуто одним решением. А «проект-Z» и пятый испытуемый передан той, кого она больше всех презирала и ненавидела. Лиён, которую Сунхи считала не готовой к такой ответственности… Той, кто никогда не понимала глубинных механизмов процесса, той, кто оперировала лишь поверхностными данными и не чувствовала, как меняется биополе пациента за секунды до скачка показателей… Сунхи подняла взгляд на Мёнсо, ища в его лице хоть каплю поддержки. Но он смотрел прямо перед собой, его лицо оставалось каменным, лишь в глазах мелькнуло что‑то – то ли сожаление, то ли беспомощность. В зале повисла тяжёлая тишина. Даже тиканье часов, которое раньше казалось незаметным, теперь звучало оглушительно громко – раз в секунду, методично, безжалостно. Сунхи глубоко вдохнула, унимая дрожь во всем теле, и медленно выпрямилась, расправив плечи. Внутри нее бушевала буря, но внешне она старалась сохранить спокойствие. Хорошо. Если они думают, что сломили меня, они ошибаются. Хван Тхэ‑Су, не сказав больше ни слова, направился к выходу. Его шаги гулко прозвучали в тишине просторного зала заседаний. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и в помещении повисло ощущение пустоты. Вместе с этим звуком словно ушла какая‑то часть их мира – хрупкое равновесие, на котором держались их роли, планы и надежды.

***

— Милый, тебе нужно больше есть, чтобы встать на ноги, — мягко произнесла медсестра, осторожно ставя на тумбочку тарелку с овсянкой и стакан апельсинового сока. Сынмин задержал взгляд на ее лице, пытаясь уловить скрытый смысл, но мысли ускользали, уступая место тяжести в теле. Он снова очнулся в холодном поту, оглушённый криками, которые преследовали его изо дня в день. Эти звуки вырывали его из забытья, не давая забыться даже во сне. Иногда ему казалось, что он узнаёт голос – низкий, с хрипотцой, как у… Но мысль ускользала, оставляя лишь эхо боли. Память не возвращалась. Он не знал, кто он такой. Оставалось только ощущение всепоглощающей боли – тело ломило, кости выворачивало наизнанку, а мышцы не подчинялись. Сознание плавало в густом тумане, размывая очертания реальности. Лишь голос медсестры ещё связывал его с настоящим и напоминал, что он всё ещё здесь. Раз в неделю Сынмин находил в себе силы подняться с кровати и выйти в холл вместе с доктором Ли. Путь до двери давался с огромным трудом. Каждый шаг требовал концентрации, словно он преодолевал невидимую преграду, отделявшую палату от остального мира. Стены вокруг были слишком ровными, без единой царапины, а свет ламп не мерцал, он лился ровным, мертвенным потоком. В холле бродили такие же больные, как и он, – «пострадавшие», как называла их доктор. Люди двигались медленно, механически: один беззвучно шевелил губами, другой застыл у окна, уставившись в одну точку. Сынмин невольно сравнивал себя с ними. Он двигался так же неуклюже, а взгляд, вероятно, выглядел таким же пустым. Он ощущал себя частью этого странного мира, где время текло по иным законам, а реальность растворялась в вязкой дымке. Силы покидали его стремительно. Он опирался на руку доктора Ли, стараясь не показать, как дрожат ноги. Каждый шаг отнимал остатки энергии, а до боли знакомый крик в ушах звучал всё громче, перекрывая даже гул голосов в холле. В эти мгновения в сознании проступали смутные образы: черты лица, выражение глаз… Сынмин почти видел их, почти узнавал, но стоило сосредоточиться, как видения рассыпались, и он терял сознание, проваливаясь в темноту. Приходил он уже в себя в палате, лёжа на спине, глядя в потолок. Взгляд скользил по неровностям на побелке, пытаясь найти в них какой‑то узор, какой‑то смысл — так же, как он искал его в обрывках собственных воспоминаний. Пальцы непроизвольно сжимались, будто пытаясь ухватить что‑то неуловимое. Дни шли один за другим, почти неотличимые друг от друга, но одно оставалось неизменным. Каждый вечер, ровно в 21:00, за окном раздавался звук – глухой, металлический, напоминающий падение тяжёлого шара. Сынмин ждал его, вслушивался, пытаясь уловить не просто шум, а какой‑то знак, послание. Но, когда звук достигал слуха, воспоминание о нём мгновенно стиралось и оставалось лишь чёткое ощущение, что кто‑то настойчиво стучит в дверь реальности, требуя его впустить. И с каждым таким стуком внутри что‑то откликалось – слабый, едва уловимый импульс, который пытался прорваться наружу, напомнить о чём‑то важном. Однажды ночью, когда тишина стала особенно густой и осязаемой, ему приснился странный сон. Сынмин стоял на мосту Мапо. Вокруг клубился туман, скрывая очертания предметов, кроме таблички, указывающей на пятый километр. Воздух был неподвижен, едва уловимое дуновение ветра шевелило пряди волос. Сынмин сделал шаг вперёд, и пелена медленно начала рассеиваться. Туман редел, таял клочьями. Постепенно открывались фрагменты пространства: серый асфальт моста, холодные перила, размытые силуэты припаркованных машин. Спустя мгновение проступили чёткие очертания. Сынмин увидел силуэт человека, стоящего спиной к нему. У перил расположился парень со светлыми волосами. Он поджал одну ногу и вытянул другую, расслабленно опираясь на ограждение. Незнакомец выглядел так органично в этом месте, будто существовал здесь испокон веков. Сынмину он был совершенно чужд, но в то же время в его чертах было что‑то знакомое. Сынмин медленно подошёл ближе и сел рядом. Около незнакомца лежала огромная пачка чипсов. Едва знакомый узор на упаковке и уловимый запах соли и картофеля… Он протянул руку и провёл пальцами по шероховатой поверхности. В груди болезненно защемило, но не от чёткого воспоминания, а от смутного чувства тепла, дружбы и беззаботности. Почему этот парень… так похож на меня? — Нравится? — внезапно прервал его мысли незнакомец. — Да, — прошептал Сынмин, не сразу осознав, что отвечает. — Очень, хотя я не помню, где видел такие раньше. Парень медленно повернул голову. Его глаза в закатном свете казались почти чёрными, но в них читалась какая‑то глубокая, затаённая печаль. — Мы ели их около старого фонтана за три дня до того, как всё началось, — произнёс он тихо. — Последний раз, когда мир ещё был нормальным… — парень запнулся, было видно, как слова давались ему тяжело. — Ты тогда ещё сказал: «Доедай, герой. Только не раздувайся от гордости – это не медаль за спасение мира, а просто картошка в пакете». Помнишь? Сынмин сжал упаковку. Что‑то внутри него дрогнуло, не воспоминание, а лишь его тень. Перед глазами мелькнул обрывок: серый камень фонтана, капли воды на плитке. — Смутно, — признался он, стараясь ухватить ускользающий образ. — Что‑то такое было… Но всё размыто. — И не должно быть чётким, — незнакомец слегка улыбнулся, и в этой улыбке было столько знакомого, что у Сынмина перехватило дыхание. — Главное, что ты чувствуешь. Запах чипсов, тепло солнца, звук нашего смеха… Алый закат окрасил небо в глубокие оттенки пурпура и золота. Свет лёг на перила, асфальт, лицо парня, подчёркивая изгиб его бровей, словно выхваченный из забытых снов. Ветер усилился, шевеля светлые пряди. — Жаль, что последнее, что ты отчётливо помнишь… — голос незнакомца стал тише, — это крик. Он ведь до сих пор звучит в твоей голове, правда? В тишине, когда всё затихает. Сынмин закрыл глаза. И действительно, где‑то на краю сознания всплыл резкий, отчаянный, оборвавшийся на полуслове звук. Он всегда был там, укрывался за шумом города, за его собственными мыслями. — Да… — выдохнул он. — Я слышу его. Всегда слышал. Но думал, что это просто… эхо какого‑то кошмара. — Нет, — незнакомец коснулся его запястья ледяной ладонью. — Это был мой крик в тот момент, когда я… — он замолчал, и в этой паузе Сынмин вдруг почувствовал всё без слов: холод, боль, отчаяние, но и что‑то ещё – упорство, желание остаться рядом. — Они хотели стереть это из твоей памяти. Стереть меня. Но не смогли. Как и этот шрам. Взгляд Сынмина опустился к запястью. Тяжёлый браслет, который он носил так долго, что почти забыл, когда надел, исчез. Вместо него на коже проступил глубокий, неровный шрам с чуть зарубцевавшимися краями. — Это знак, — добавил незнакомец почти шёпотом. Воздух наполнился едва уловимым дрожанием. Ткань сна истончилась, обнажая скрытую грань между реальностью и сновидением. Сынмин ощутил, как что‑то внутри него отозвалось на эти слова глубинным эхом. Он невольно поднял голову, и его глаза остановились на шее парня. Там, у основания, в такт дыханию, мягко мерцала позолоченная черепашка. — Они не смогли стереть нас, — повторил парень. — Не смогли стереть то, что живёт глубже памяти. То, что остаётся, даже когда стирают всё остальное. Мерцание черепашки вдруг стало тускнеть. Мир вокруг начал терять чёткость, а звуки отдалялись, превращаясь в глухой гул. Сон оборвался, и Сынмин резко очнулся в своей палате, тяжело дыша. Сердце билось часто, в ушах всё ещё звучали слова незнакомца. Он попытался восстановить в памяти образ парня с моста, но тот ускользал, оставляя лишь тяжёлое ощущение смятения. Уже на рассвете Сынмин обнаружил на подушке одинокую каплю воды. Он замер, всматриваясь в неё с недоумением, и осторожно провёл по ней пальцем, ощутив прохладную гладкость. То ли пот, то ли слеза – он не мог сказать наверняка, и эта неопределённость отозвалась в груди глухим беспокойством. Мысли невольно устремились к окну, за которым бледнело ночное небо, уступая место первым проблескам утра. За стеклом простирался вид на улицу: размытые силуэты деревьев и очертания домов вдалеке. Ветви без листьев покачивались от невидимого ветра, создавая на асфальте причудливые тени. Всё выглядело так правдоподобно, что Сынмин почти поверил – вот она, настоящая жизнь. Но даже в спутанном, затуманенном сознании он впервые уловил что‑то неладное, какой‑то внутренний диссонанс и ощущение, что мир вокруг был выстроен по чужим чертежам. Линии тротуаров казались неестественно ровными, идеально параллельными друг другу. Расположение домов выглядело чересчур симметричным. Каждый следующий дом точно копировал предыдущий, как по шаблону. Воздух был неестественно чистым, без единого признака городской суеты. Ни запаха выхлопных газов, ни звука машин, ни голосов прохожих, ни даже пролетающей птицы. Абсолютная, неестественная тишина. И свет… Он падал под странным углом, не так, как должен был в это время суток, создавая на стенах домов резкие тени. Кто‑то старательно слепил видимость реальности из чужих воспоминаний, собрав её, как конструктор, но упустил важные детали. Этот вид был не выходом в мир, а ещё одной стеной, хитроумно замаскированной ловушкой, созданной, чтобы усыпить бдительность и заставить поверить в иллюзию. Сынмин застыл у окна, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В груди нарастала тяжесть, а в голове крутилась одна мысль «если всё вокруг обман, то где тогда правда?» Он резко отвернулся от стекла. Взгляд невольно упал на старую тумбочку у стены и что‑то внутри подсказало – там. Там ключ к разгадке. Он направился к ней. Ящики открывались один за другим с тихим скрипом, издавая едва уловимый запах медикаментов. Сынмин торопливо перебирал вещи, пока в самом нижнем ящике не увидел знакомый блеск позолоченной черепашки. Он взял её в руку и сжал. Металл под пальцами потеплел, а в памяти вспыхнул обрывок недавнего сна. Он ведь не был просто видением. В нём хранилось нечто подлинное, крупица истины среди обмана. И Сынмин понял: чтобы вырваться, он должен вспомнить всё. Черепашка дала ему цель. Маленький металлический предмет, спрятанный в кулаке, стал его якорем в этом мире тумана и путаницы. Он сжимал её в ладони, чувствовал прохладный металл под пальцами и повторял про себя: «Помни. Помни, кто ты». Эти слова становились опорой. Без них мысли тут же расплывались и теряли форму. Теперь каждое действие подчинялось этой мысли. Сынмин чувствовал, пока его пичкают лекарствами, память остаётся спутанной, вязкой, не дающей ясно мыслить. Он боролся с этим состоянием изо дня в день, выискивая щели в системе, чтобы сохранить хоть крупицу себя. Руки дрожали, когда он выливал содержимое капельницы в раковину. Вода подхватывала прозрачные капли, уносила их в слив, словно смывая ещё один кусочек контроля над ним. Таблетки он прятал под языком, старался не выдать себя, а после незаметно выбрасывал в урну за углом палаты. И каждый такой поступок рождал крохотное ощущение свободы. Сынмин забирал назад минуту своей настоящей жизни, но за этими минутами всегда следило внимание доктора Ли. Доктор Ли хмурилась, внимательно осматривала его, долго сверяла показатели на мониторе и с каждым днём задавала всё больше вопросов. Её внимание становилось всё пристальнее. Было ясно, что она что‑то подозревает. Голос звучал ровно, но глаза выдавали настороженность. Сынмин не поддавался. Сохраняя стойкость, он всякий раз ссылался на головокружение и тошноту, изо всех сил сдерживая нарастающую тревогу. Во время очередной прогулки по коридору в сопровождении медсестры и доктора Ли Сынмин невольно замер, заметив избыток охраны. Охранники передвигались парами, обменивались короткими взглядами и переговаривались вполголоса. Их тёмные куртки без опознавательных знаков резко контрастировали с привычной больничной обстановкой. Они стояли у дверей, у лифтов, в коридорах возле палат, и все их взгляды время от времени скользили к дальнему концу коридора, где виднелись массивные двери с электронными замками. Сынмин проследил за ними. Да, именно там всё и сосредоточено. Двери не обычные, с кодовыми панелями. Возле каждой дежурили охранники, тщательно проверяя пропуска у персонала. Они настороженно оглядывали каждого, кто приближался к запретной зоне, и пропускали внутрь лишь избранных. Кто имеет доступ туда? Что скрывается за этими дверями? Вопросы роились в голове, пока доктор Ли вела его дальше по коридору, будто нарочно стараясь увести подальше от этого места. Спустя несколько дней, оставшись один в палате, Сынмин принялся изучать окружающее с новой, осторожной внимательностью. Взгляд скользнул по стенам и зацепился на странном плакате с улыбающимися детьми. Надпись «Доверие – ключ к выздоровлению» расплывалась, будто её нанесли впопыхах. Присмотревшись, он различил под верхним слоем тёмные контуры прежних слов «Изоляция. Контроль». Краска на старом тексте была более тусклой, а линии – чётче, словно её наносили с особой тщательностью. Всё сходилось. Охрана, контролирующая доступ к закрытым помещениям, спешно переписанный плакат… Кто‑то явно пытался стереть прошлое и заменить его новой, более «дружелюбной» версией. Но правда проступала сквозь маскировку, как старые слова сквозь свежую краску. Постепенно Сынмин начал замечать и другие странности. Резкий химический запах постоянно витал в воздухе больницы, пропитывал стены, одежду и волосы. Он не напоминал привычный больничный аромат антисептиков. Напротив, в нём отчётливо ощущались металлическая едкость и приторно‑сладкая примесь. От этого смрада першило в глотке, слезились глаза. Временами он усиливался настолько, что люди невольно прикрывали рот и нос рукой, стараясь не вдыхать его глубже. Сынмин ловил себя на мысли, что эта вонь подавляла волю, затуманивала рассудок, и чем дольше он находился здесь, тем хуже он воспринимал окружающее. Его внимание отвлёк тихий скрип открывающейся двери. В палату вошла медсестра и молча приблизилась к кровати, привычно расстелив салфетку и подготовив шприц. Сынмин, который за время пребывания здесь уже выучил последовательность каждого движения, без слов протянул руку. Игла вошла в вену почти безболезненно, но едва лекарство начало распространяться по организму, в голове возникла тупая боль. Она нарастала постепенно, заполняла всё пространство внутри черепа вязкой тёмной массой, настойчиво пытаясь вытеснить последние проблески ясности. Сынмин стиснул зубы, вены на его висках набухли от напряжения. Он уже научился сопротивляться этому состоянию. В уме он начал выстраивать длинный числовой ряд, цепляясь за каждую цифру, как за спасительную опору: один… два… три… Мысли путались, ускользали, давление в висках усиливалось, но он упорно возвращал себя к счёту, не позволяя боли и ядовитому запаху завладеть сознанием. Сквозь этот внутренний бой пробивались голоса. Сначала они звучали едва различимо, но постепенно обретали чёткость. То раздавался нервный, прерывистый смех, то доносился глухой плач, то вдруг прорывались крики, полные ужаса. А временами среди них проскальзывали обрывки фраз, чьи‑то имена, прозвучавшие в толпе, но ни одно не задерживалось надолго, растворяясь в общем шуме. Эти звуки не были частью внешнего мира. Они рождались внутри, настойчиво пробиваясь сквозь барьер, который Сынмин удерживал из последних сил. Он стиснул зубы ещё крепче, пытаясь ухватиться за что‑то устойчивое, за нить, ведущую к реальности. Нужно удержать сознание. Нужно вспомнить. Что пытаются сказать эти голоса? Почему они звучат именно здесь, в месте, где правда так тщательно спрятана? Он цеплялся за цифры числового ряда, повторяя их про себя: семь, восемь, девять. На мгновение ему показалось, что это помогает, что он удерживает себя на краю пропасти. Но голоса в голове, нарастая с каждой секундой, становились всё громче и настойчивее, перекрывая мысленный отсчёт. Силы, которые он так отчаянно пытался сохранить, постепенно иссякали. Сопротивление, державшееся на последних каплях воли, рухнуло в один миг. Мир перед глазами мгновенно почернел, голоса слились в единый рев, заполнивший всё пространство, а затем всё исчезло, погрузив сознание в абсолютную тьму. Тишина. Пустота. Ни ощущений, ни мыслей… Только бесконечное падение в бездну, где время теряло смысл, а реальность растворялась в вязкой темноте.

***

Сынмин резко пришёл в себя, издав хрип, напоминающий последний выдох умирающего. Тело, движимое инстинктом самосохранения, само рванулось вверх и с глухим стуком ударилось о спинку кровати. В глазах всё расплывалось мутными пятнами, очертания предметов непрерывно меняли форму: то вытягивались в длинные полосы, то сжимались в неровные овалы, создавая иллюзию движения там, где его не было. Пронзительный, непрерывный звон в ушах усиливал ощущение нереальности, заставляя каждую вену пульсировать и отдавать болью в висках. Белая, слишком белая палата предстала перед ним насмешкой над реальностью. Стены, ещё мгновение назад казавшиеся далёкими, теперь надвигались с пугающей неотвратимостью, медленно смыкаясь вокруг него и лишая последнего ощущения безопасности. Мерное мигание лампы над головой сопровождалось тихим гудением, которое впивалось в сознание и заставляло сердце биться чаще, напоминая о том, что он всё ещё жив, но не свободен. Рядом, отбрасывая бледную тень на кафельный пол, стояла капельница. Её трубка провисала и причудливо изгибалась, образуя петлю, а жидкость в пакете, прежде мерно стекавшая вниз, теперь загустела и застыла неподвижной массой. Сынмин уставился на неё, пытаясь понять, что пошло не так. Почему она не движется? Почему всё вокруг кажется таким странным? Собрав остатки сил, он с трудом выдавил из себя: «По…помогите…», но в ответ услышал лишь мерное пиканье аппаратуры. Этот звук, холодный и равнодушный, лишь подчеркнул безмолвие вокруг и усилил ощущение полной изоляции. Не желая мириться с безысходностью, Сынмин предпринял попытку подняться, опираясь на край кровати. Однако ноги, ослабевшие и непослушные после долгого лежания, подкосились, и он рухнул на пол, с глухим стуком ударившись коленом о холодный кафель. От резкого движения игла вырвалась из вены с неприятным хрустом, и горячая кровь хлынула по руке, оставляя тёмные капли на полу. Боль пронзила тело, смешавшись с отчаянием, и эта волна чувств вырвалась наружу нечеловеческим, почти звериным рыком. Звук ещё висел в воздухе, когда Сынмин перевёл дыхание. Головокружение накатывало новой волной, размывая очертания предметов, но он заставил себя сосредоточиться, уцепившись взглядом за край кровати. Преодолевая слабость, Сынмин сжал рану рукой. Тёплая кровь пропитывала рукав больничной рубашки. Он медленно приподнялся, упираясь ладонью в жёсткую поверхность и находя опору в изголовье. Каждое движение давалось с трудом, но он упрямо шёл к выходу, цепляясь за мысль о двери как о единственном шансе вырваться из этого кошмара. Шаг за шагом, почти на ощупь, он добрался до заветной цели. В ушах стоял глухой гул, руки дрожали всё сильнее, но он рванул массивную дверь на себя. Та заскрипела уплотнением, не желая открываться. Тогда Сынмин, собрав последние силы, предпринял вторую попытку и механизм разблокировался с отчётливым щелчком. Дверь плавно сдвинулась в сторону, а в палату хлынул поток прохладного стерильного воздуха из коридора, обдав его лицо лёгким сквозняком. Перед ним открылся пустой коридор. Гладкие стены с интегрированной подсветкой тянулись вдаль, образуя строгий геометрический туннель. Пол из полированного композита едва заметно пружинил под шагами, а вдоль потолка шли ряды бесшумных вентиляционных решёток. Вдалеке виднелись массивные металлические двери, каждая с небольшой матовой табличкой. За одной из них раздавались странные ритмичные звуки: то низкий гул, то короткие щелчки, то протяжное шипение. Он замедлил шаг и остановился перед этой дверью, вслушиваясь. Звуки складывались в какой‑то порядок, будто кто‑то подавал сигналы. Сынмин наклонился ближе и приложил ухо к холодной поверхности металла. В груди застучало чаще, а дыхание стало прерывистым. — Эй! Здесь кто‑нибудь есть?! — хрипло выкрикнул он, сам удивившись звуку собственного голоса в этой тишине. Сынмин дёрнул ручку, но дверь не поддавалась. В тот же миг изнутри донёсся жуткий рев, прокатившийся по коридору волной давления. Он резко отпрянул, от чего поскользнулся на гладком полу и упал, ударившись плечом. Холодный пот выступил на лбу, руки задрожали ещё сильнее. Эхо многократно повторило звук, отразилось от стен и затихло, оставив после себя звенящую тишину. Сынмин приподнялся на локтях, не отрывая взгляда от двери, и затаил дыхание, ожидая, не последует ли новый рык. Но вместо этого дверь вздрогнула от трёх мощных толчков подряд. Металл загудел, сотрясаясь под натиском. Нечто нечеловеческое навалилось всем весом, пытаясь выломать преграду. Инстинкт сработал раньше мысли. Сынмин резко вскочил на ноги, не чувствуя боли, развернулся и бросился бежать по пустому коридору, не оглядываясь. Адреналин ударил в голову, заглушая страх. Он мчался, переставляя ноги машинально, пока хватало сил. Бег давался всё тяжелее. Коридор, казалось, растягивался перед ним, а ноги наливались свинцом. Лишь когда дыхание совсем сбилось и в боку закололо, он позволил себе замедлиться. Привалившись плечом к холодной стене, Сынмин сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в руках и вернуть ясность мыслям. Что это за место? Почему он здесь? Разве они с Феликсом и с группой не отправлялись в исследовательский центр «Вектор‑Z»? А может, это и есть «Вектор‑Z»? Может, он и другие стали жертвами какого‑то эксперимента?.. Сынмин провёл ладонью по лицу, стирая пот со лба, и только тогда обратил внимание на окровавленную руку. К его облегчению, она больше не липла к боку, а капли не стекали по запястью. Кровь, хлынувшая после того, как вырвалась игла, наконец остановилась. Осознание пришло запоздало, но всё же принесло краткий миг надежды, хотя и не успокоило по‑настоящему. Он осторожно оттолкнулся от стены и огляделся. Погони за ним не было. Неподалёку, чуть выше по коридору, виднелась табличка со стрелками, указывающими к лифту. Превозмогая слабость и боль в ногах, он дохромал до неё. Стрелки вели в боковой проход. Сынмин свернул и вскоре увидел массивную дверь лифта. Но панель управления оказалась заблокирована. На экране ритмично мигало красное предупреждение: «Доступ по пропуску». Сынмин выругался про себя. Назад пути нет. Возвращаться туда слишком опасно, а оставаться на месте бессмысленно. Он обвёл взглядом тускло освещённый коридор, выискивая хоть что‑то, что могло бы помочь. Тишина давила на уши. Где‑то вдалеке монотонно гудел механизм, и этот звук лишь подчёркивал мёртвую неподвижность помещения. Сынмин сделал шаг вперёд, и вдруг почувствовал, как нога зацепилась за какой‑то предмет. Он наклонился и поднял пропуск. Тот лежал прямо на полу, будто его специально оставили здесь для такого случая. От этой мысли по спине пробежал холодок. Что за игра здесь ведётся? Он не понимал, и от этого страх только усиливался, смешиваясь с нарастающим раздражением. Не теряя времени, Сынмин приложил пропуск к считывателю. Раздался короткий мелодичный сигнал и двери лифта разошлись в стороны без единого скрипа. Внутри царила приглушённая полутьма, тусклое свечение светодиодов окрашивало металлические стены в холодный синий цвет. Панель управления выглядела совершенно непривычно. Вместо цифр на ней располагались буквенно‑цифровые обозначения, выстроенные по неизвестному алгоритму. Сынмин замер, ощущая, как нарастает тревога. Куда жать? Взгляд скользил по кнопкам, пока не задержался на самой верхней. Там чётко проступала надпись «К773». Он сделал глубокий вдох и нажал на кнопку. Двери мягко сомкнулись и лифт плавно тронулся вверх, едва уловимо подрагивая. Сынмин вцепился в поручень, стараясь унять дрожь во всём теле. Он молился про себя, чтобы этот этаж не оказался хуже того, где он очнулся, ничего не помня о том, что было до посадки в автобус «Вектора‑Z». Может, с ними что‑то сделали? Это бы многое объяснило. Но времени на долгие раздумья не было. Инстинкт оставался его единственным надёжным проводником. Он велел спасаться без промедления, гнал вперёд, прочь от опасности. Лифт замедлился, мягко качнулся и остановился. Едва двери начали приоткрываться, с потолка внезапно вырвалось едкое облако. Резкий химический запах ударил в нос, обжигая дыхательные пути. Сынмин закашлялся, глаза заслезились, а лёгкие сжались от внезапного раздражения. Он отшатнулся, но тут же, превозмогая дискомфорт, рванул наружу и выбежал так резко, что чуть не сбил с ног парня в инвалидной коляске, которого везла медсестра. Сынмин застыл, тяжело дыша, и попытался сфокусировать взгляд. Медсестра с парнем смотрели на него с недоумением, а он, наконец разглядев их лица, почувствовал, как земля уходит из‑под ног. — Ты?.. — всё, что смог вымолвить Сынмин, всё ещё не веря своим глазам. Он хотел добавить что‑то ещё, сформулировать вопрос, который разрывал сознание, но не успел. Резкий голос разорвал напряжённую тишину. — Твою мать, чувак, ты что, обдолбался? Не видишь, куда прёшь?! — раздражённо выкрикнул сидящий в коляске, не дав ему и секунды на реакцию. — И что за вонь по коридору?! Я разве не говорил этим идиотам, чтобы… — продолжил было парень, обращаясь к медсестре. Но та, бросив на него строгий взгляд, тут же его одёрнула. — Джисон, прекрати! — строго произнесла она, а затем повернулась к Сынмину. Её глаза расширились, когда она заметила на его больничной сорочке свежие пятна крови. — Матерь божья, да ты весь в крови! — Всё в порядке, — хрипло произнёс он, не отрывая взгляда от своего одногруппника, который, кажется, его забыл, раз смотрит так враждебно и чуждо. — Что происходит, Джисон? Где мы? Что это за место? — предпринял ещё одну попытку Сынмин, уже обращаясь к нему. — Эй, ты что, бессмертный?! — возмутился тот, подъезжая к нему практически вплотную. — Где твоё уважение к старшим? Сейчас возьму да тебя… — Джисон осёкся. Он увидел, как Сынмин покачнулся, лицо его стало мертвенно‑бледным, а губы побелели. Капля крови скатилась по предплечью и упала на пол. Вся бравада слетела с Джисона в один миг. Голос смягчился, и в нем прорезалась растерянность — Да что с тобой? Медсестра, видя, что оба полностью поглощены друг другом, шагнула вперёд и мягко, но настойчиво взяла Сынмина за локоть. Затем поспешно достала из кармана бинт и наспех прижала марлю к ране, торопясь поскорее закончить. — Давай‑ка… — неуверенно пробормотала она, избегая взгляда Сынмина. — Давай найдём кого‑нибудь, кто тебя осмотрит, а там разберёмся. Сынмин посмотрел на Джисона. Тот сидел в коляске с загипсованной ногой и шеей. Лицо его искажала гримаса раздражения, но под ней проступала лёгкая тревога. Парень хмуро разглядывал Сынмина, словно пытался что‑то вспомнить. В глазах мелькнуло что‑то отдалённо знакомое, но тут же погасло, сменившись прежним отчуждением. — Если хочешь, — лениво протянул Джисон, отворачиваясь, — оставайся нянчиться с этим чудаком, а я поеду поем. Иначе сдохну с голоду. Он резко рванул вперёд и покатил по коридору, быстро скрываясь за поворотом. Медсестра проводила его взглядом, вздохнула и повернулась к Сынмину. Тот всё ещё стоял, пытаясь осознать происходящее. Кровь проступала сквозь марлю, которую она только что приложила к его руке. — Ну что ж, — торопливо проговорила она, подходя ближе и кладя ладонь на плечо парня. — Пойдём и мы в столовую. Там разберёмся, что с тобой. — Но… — попытался возразить Сынмин, чувствуя, как голова начинает кружиться, а ноги подкашиваются. Он сделал шаг назад, пытаясь остановиться. — Мне нужно понять, что происходит. Почему он… — Потом, потом, — отмахнулась медсестра, почти волоча его за собой. Её голос звучал ровно, без тени участия, будто она повторяла заученную фразу — Сначала в столовую, там помогут. Всё будет хорошо, не переживай. Она ускорила шаг и настойчиво подталкивала Сынмина вперёд. Тот, с трудом переставляя ноги, бросил последний взгляд туда, где исчез Джисон. В горле встал ком, а в висках застучало: «Почему? Почему он меня не узнал?..». — Я не хочу в столовую… — слабо произнёс он, пытаясь остановиться и упереться ногой в пол. — Мне не нужна еда. Мне нужны ответы. Медсестра на мгновение замедлила шаг и обернулась к нему. В её взгляде мелькнуло едва уловимое сочувствие, но тут же погасло. — Пойми, — сказала она чуть тише, но всё так же твёрдо, — я не могу тебе ничего объяснить. У меня нет ответов. Но я знаю, кто сможет, — кивнула девушка в сторону столовой, — хотя бы осмотрят твою рану и дадут воды. Это уже больше, чем ничего. Пойдём. Сынмин сглотнул. Разум кричал: «Стой! Не иди туда, пока не поймёшь, что творится!» Но тело отказывалось подчиняться. Слабость накатывала волнами, а перед глазами то и дело появлялись тёмные пятна. Он кивнул, скорее самому себе, чем ей, и, пересилив слабость, последовал за ней по коридору. Они завернули за угол, и Сынмин в последний раз оглянулся. Пустой коридор, гул механизмов вдалеке, едкий запах, всё ещё щекочущий ноздри… Всё здесь казалось чужим и враждебным. Ладно. Сделаю так, как она хочет. А потом найду Джисона и заставлю его вспомнить. Должен же быть способ вернуть всё на свои места. Они миновали ещё несколько поворотов, прошли мимо молчаливых охранников у массивной двери и, наконец, оказались в столовой. Помещение оказалось просторным, с высокими потолками и длинными рядами столов. Свет лился холодный, почти стерильный, как и в больничном коридоре. Воздух был пропитан запахом разогретой еды, но пресной, навязчивой, и с лёгкой химической ноткой, от которого Сынмину стало ещё хуже. В зале собралось много людей, но от их присутствия становилось только тревожнее. Ктото сидел за столом, ктото стоял у раздаточных линий, но все двигались с пугающей однообразностью. На лицах большинства не отражалось никаких эмоций, взгляды казались расфокусированными, а движения – неестественно замедленными. Один человек застыл с ложкой у рта, словно время для него остановилось, другой уставился в пустоту перед собой, не замечая ничего вокруг, а третий без остановки повторял одно и то же действие: поднимал и опускал руку, точно выполнял запрограммированную команду. Сынмина прошиб холодный пот, пока он пытался осознать увиденное. Воздух вокруг сгустился, а тишина, нарушаемая лишь редкими звуками столовых приборов, давила на уши. Всё это выглядело неестественно, пугающе, как кадр из фильма, где реальность дала трещину. Его взгляд медленно скользил по залу, цепляясь за странные, обезличенные фигуры, и наконец остановился в дальнем конце. Там, у окна, сидел лидер спортивной группы – Чан. Рядом с ним, точно надзиратель, возвышался высокий мужчина в тёмном костюме. Он не отрывал взгляда от парня и пристально следил за каждым его движением: как тот вяло подносит ложку ко рту, замедленно моргает и безвольно опускает руки на стол. Сынмин невольно сглотнул. В груди нарастала тревога. Если даже Чан, всегда такой собранный и уверенный, теперь ведёт себя так… Что же это за место? Он перевёл взгляд чуть левее и заметил неподалёку блаженно улыбающегося Чанбина. Лицо того выражало абсолютное умиротворение, глаза были полуприкрыты, будто он слышал какуюто приятную музыку, недоступную остальным. В другом конце помещения Сынмин увидел Дэика. Тот сидел, уронив голову на руки, и, казалось, вотвот уснёт. Время от времени он вздрагивал, поднимал голову, озирался с растерянным видом и снова опускался на стол, словно силы покидали его с каждой секундой. А чуть поодаль, в стороне от остальных, выделялся Джисон. Несмотря на загипсованные ногу и шею, он держался бодрее всех. Джисон расхаживал между столами, оживлённо жестикулировал, смеялся и чтото рассказывал группе ребят в белых халатах, которые с интересом его слушали. Эта энергия, такая живая и яркая, резко контрастировала с общей заторможенностью зала. От этого Сынмину стало ещё тревожнее, ещё непонятнее. Где остальные? Почему из всей группы нас здесь только пятеро? Где Феликс? Неужели его поместили в другое крыло здания? Или… что, если с ним что‑то случилось? Сынмин уже сделал шаг к Джисону, сердце забилось чаще, может, сейчас всё прояснится? Но не успел он дойти и до середины зала, как медсестра резко схватила его за руку и решительно поволокла в центр столовой. — Сиди здесь, — коротко бросила она. — Я принесу тебе кашу. Он едва сдержал горький смешок. Это явно не больница. Вокруг полно людей, медперсонала, но никому нет дела до того, что его одежда пропитана кровью, что он вот‑вот потеряет сознание. «Накормить? Или отравить?» — мелькнула горькая мысль. Абсурдность ситуации давила, как тяжёлый груз. Подавив новый приступ головокружения, Сынмин опустился на стул и сжал пальцами край стола. Ладони вспотели, в висках стучала кровь, но он заставил себя сосредоточиться, продолжая наблюдать за окружающими. Мысли метались, цепляясь одна за другую: «Да что с ними всеми такое? Почему Джисон не узнаёт меня? Почему парни из «Золотой Лиги» сидят порознь? Почему все ведут себя так странно? И почему я единственный, кто это замечает?» Он глубоко вдохнул, пытаясь отыскать хоть какое‑то логичное объяснение, но всё было тщетно. Медсестра обещала, что здесь он найдёт ответы на вопросы, а вместо этого их стало ещё больше. Мысли крутились в голове, натыкаясь на глухие стены необъяснимого, когда в разгар размышлений свет в зале начал мигать. Сначала редко, затем чаще, отбрасывая дёргающиеся тени на стены и заставляя предметы вокруг то появляться, то растворяться во мраке. Сынмин невольно отвлёкся на прерывистые вспышки. Они выдёргивали его из собственных раздумий и возвращали в реальность, которая становилась всё более ужасающей. Окружающие пациенты по‑прежнему не обращали на это никакого внимания. Они продолжали двигаться с той же пугающей однообразностью, словно запрограммированные механизмы, не замечающие сбоя в системе. Взгляд Сынмина скользнул по залу и ненадолго задержался на группе охранников. Только тогда он отчётливо осознал, что всё это время они пристально наблюдали за ним. Один из них, не скрываясь, тыкал пальцем в его сторону и возбуждённо что‑то говорил остальным. Их взгляды выражали смесь страха и изумления, как если бы они увидели ходячего мертвеца. Сынмин невольно сжал край стола, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В этот момент ему показалось, что всё в зале замерло, сосредоточило внимание на нём одном. Даже мигающий свет пульсировал в такт участившемуся сердцебиению. Звуки вокруг усилились, обрели резкость и объём. Скрип стульев, гул голосов, шаги в коридоре, отдалённый звон посуды – всё слилось в оглушительный гул, заполнивший пространство и давивший на сознание. В голове нарастал пульсирующий шум, вытесняющий все остальные ощущения. Перед глазами замельтешили тёмные точки, будто кто‑то хаотично махал перед лицом чёрными лентами. Сынмин закрыл глаза руками, пытаясь отгородиться от этого хаоса, но образы уже всплывали перед внутренним взором. Обрубок воспоминаний прорвался сквозь шум: кровь, перевернутый автобус «Вектора‑Z», чья‑то рука, вкалывающая иглу, резкий укол боли, а затем темнота… Он пытался удержать эти фрагменты, связать их воедино, понять, что они значат, когда сквозь какофонию звуков неожиданно прорвался чей‑то голос: — Эй, ты в порядке? Сынмин открыл глаза. Перед ним стояла медсестра с тарелкой каши в руках. Её лицо, ещё недавно казавшееся безразличным, теперь выражало искреннее беспокойство. Но что‑то в её поведении настораживало. Слишком быстрый взгляд в сторону охранников, едва заметная нервная дрожь пальцев. Всё это складывалось в тревожную картину, добавляя ещё один кусочек к мозаике происходящего – мозаике, в которой пока не хватало слишком многих деталей. — Что… что со мной происходит? — прошептал он. И в этот момент воспоминания хлынули потоком. Он увидел себя в автобусе, где диктор вещал о вирусе; увидел толпу заражённых на мосту; увидел, как проламывал голову одной из своих одногруппниц, которая обратилась; увидел, как от автобуса «Вектора‑Z» осталось только кровавое месиво и груда металла с трупами. Он вспомнил, как держал на руках умирающего Феликса, как тот шептал: «Прости, я не смог…» Кусочки мозаики сложились воедино. Сынмин отчётливо вспомнил улыбку той, кто изначально травила его, стирала память и заставляла забыть, кто он такой. Как она издевалась, наслаждаясь его муками. Осознание ударило в грудь, как кулак. Слёзы хлынули, обжигая щёки. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони – боль помогла вернуться в реальность. Но реальность оказалась ещё страшнее. Медсестра открыла рот, собираясь что‑то сказать и как‑то успокоить, но в этот момент свет погас полностью, погружая столовую во тьму. Послышались испуганные возгласы, зазвучали торопливые шаги. Сынмин ощутил, как чья‑то рука резко схватила его за плечо. — Вставай, быстро, — прошипел знакомый голос. — У нас мало времени. Но не успел он обернуться, как за дверьми раздался ужасающий, низкий и вибрирующий рев, от которого задрожали стёкла. Звук проникал в кости, заставляя внутренности сжиматься от первобытного страха. Столовая вспыхнула тревожным красным светом аварийных огней, что окрасил всё вокруг в кровавые тона и превращал знакомые предметы в зловещие силуэты. Послышался первый крик – короткий и оборвавшийся на высокой ноте. А следом донёсся отвратительный звук раздираемой плоти, от которого кровь стыла в жилах. Гул сирены разорвал воздух, и Сынмин, ещё не успев осознать происходящее, почувствовал, как его вновь резко дёрнули за руку. Он обернулся и увидел доктора Ли. Её лицо было бледным, но решительным, в глазах читалась холодная сосредоточенность. Она тащила его к выходу, на ходу отстреливаясь от чего‑то, что мелькало в дверном проёме. Охранники, ещё минуту назад наблюдавшие за ним с ужасом, теперь действовали слаженно и чётко. Они выстроились полукольцом, прикрывая доктора и Сынмина, открыв огонь по… людям? Или тому, что на них было похоже. В воздухе запахло порохом и чем‑то гнилостным, сладковатым. Запах обволакивал, как ядовитый туман, оседал на языке металлическим привкусом, вызывая тошноту. Сынмин огляделся, и его сердце упало. Всё вокруг превращалось в привычный хаос, вырванный из самых страшных воспоминаний. Люди метались, кричали, падали, спотыкаясь о перевёрнутые столы и стулья. Тени прыгали по стенам в мигающем красном свете и тянулись к нему своими длинными пальцами. Чан с Чанбином, забыв о прежней отстранённости, отчаянно боролись с одним из обращённых. Тот вцепился в шею какого‑то пациента, а парни пытались оттащить его, крича что‑то друг другу, но их голоса тонули в общем гаме. Дэик забился под ближайший стол, обхватив колени. Он смотрел перед собой широко раскрытыми глазами, не шевелясь и надеясь остаться незамеченным. Побледневший Джисон, сидящий в коляске, вжался в неё и ошарашенно наблюдал за тем, как трое заражённых окружили его стол и рвали на куски женское тело. — Помогите им! — закричал Сынмин, пытаясь вырваться из хватки доктора Ли. — Почему вы спасаете только меня?! Там же остались еще люди! Доктор резко развернулась к нему. Её глаза сверкнули в красном свете – холодные, безжалостные, полные горькой решимости. — Если остановимся – погибнем все, — процедила она сквозь зубы. — Они уже не те, кем были. Заражённые не чувствуют боли, не помнят себя. Их не спасти. Один из охранников вскрикнул. Существо накинулось прямо на него, вцепившись когтями в плечо. Двое других отступили, прикрывая отход. — Беги! — Лиён толкнула Сынмина к двери. Он споткнулся, но удержался на ногах, видя как Чан с Чанбином, перепачканные чужой кровью, всё ещё пытались оттащить тварь от уже безжизненного тела. Дверь с грохотом захлопнулась за их спинами, отрезав жуткие звуки битвы. В коридоре царила похожая картина. Люди метались, кричали, падали. Красные огни мигали, превращая тени в живых существ, скользящих по стенам и преследующих беглецов. Доктор Ли схватила его за руку. — Держись рядом, — бросила она. — И не оглядывайся. Но Сынмин всё равно оглянулся. Через узкую щель в полуоткрытой двери он успел увидеть, как Джисон, отбросив стул, бросился к Дэику, пытаясь вытащить его из укрытия. Чан и Чанбин отступили к окну, спина к спине, готовые принять последний бой. В груди что‑то оборвалось. Сынмин сглотнул ком в горле, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и наконец подчинился. Побежал следом за доктором Ли, но каждый шаг давался с трудом, а за спиной оставались те, кого он не мог спасти. Или все же…?